Камелия красная, камелия розовая

— Тебе было больно утром? Я не ожидал, что он останется — но он остался. Перенёс обратно почти не распакованные вещи и остался. Стоит сейчас, переминается с ноги на ногу — ждёт, пока я полотенце ему отдам. А я подхожу и начинаю вытирать ему голову сам. Он не противится и не напрягается — одетый всё-таки, хоть и только в лёгкую юкату, хоть и только что вышедший из душа. — Нет. Было странно, но не больно. — Хорошо. — Но я больше не хочу… пока что. — Ладно. Но спать будешь здесь, со мной. Он неловко кивает, не смотрит на меня. Стесняется, что ли? Оно и понятно — одно дело в полусумасшедшем от ярких снов состоянии напроситься на разовый секс и совсем другое — жить вместе с тем, к кому кроме ненависти ничего не помнишь. — Тебе когда в школу? — Послезавтра. — Больше свою волшебную палочку не теряй. — Я её и не… Ой, так это всё-таки вы! Я запрокидываю голову и смеюсь. Дошло наконец! — А почему раньше не сказали? — вот теперь он смотрит мне в глаза. Доверяет. Приятно. — Да вот ждал, пока ты сам догадаешься. — А почему вы не отдали мне его сразу, а спрятали у меня дома? Знали, что я захочу сюда вернуться? — вопрос бьёт прямо в сердце, и сердце отвечает: — Надеялся. Но я думал, что ты вернёшься, потому что вспомнишь. Урью неловко поводит плечом. — Ну… Извините. Я хмыкаю и снова ерошу ему волосы полотенцем. ~ ~ ~ Всё идёт как прежде, как бы глупо это ни звучало. Мой мальчик живёт со мной, спит со мной, занимается со мной любовью; мы разговариваем, кажется, обо всём на свете, старательно обходя одну-единственную тему. Точнее, теперь уже две: я больше не спрашиваю его о возможно вернувшихся воспоминаниях, и мы оба не спрашиваем друг друга о том, что между нами происходит сейчас: он, наверное, слишком смущается, чтобы задать такой вопрос, а может, просто понимает, что мои чувства к нему неизменны, а о своих говорить не хочет. Я же не хочу слышать ответа — если он захочет сказать мне что-то хорошее, он и так скажет, а неуверенный бубнёж из стремления "не обидеть" я слушать не хочу. — Я дома. — С возвращением. Удивительное дело, но так говорить он приучился сразу. Даже не выказал удивления, когда я объяснил ему, что мы друг другу такое говорили. Хотя согласен — после новости о нашем совместном проживании и интимной связи традиционные приветствия и прощания кажутся сущей ерундой. — Маюри-сан, — позвал Урью, и я поднял голову от книги. Мои губы поймали в поцелуй, и я вздрогнул от неожиданности. — Урью? — шепнул я, и он, улыбнувшись, снова прильнул к моим губам, почти сразу же позволяя языку скользнуть мне в рот. Я и не думаю сопротивляться, пока он меня целует, но сил отвечать ему во мне нет. Не физических — моральных. Он отстраняется слишком резко, и чувство внезапной потери приносит почти ощутимую боль. Я невольно облизываю губы. — Я делал так раньше? — спрашивает он, а пытливый взгляд синих глаз словно видит меня насквозь. Я киваю. — Делал. — Вы только не подумайте, что я что-то вспомнил. Просто мне захотелось так сделать, а потом я подумал, а не делал ли я так раньше. Значит, делал, — произносит Урью задумчиво. — Ты много чего делал, — не могу не поддеть его. Он в ответ на моё замечание улыбается как-то странно. — Так я и сейчас много чего сделать хочу. Интересно, есть ли среди этого что-то новое. — А ты проверь, — предлагаю я и широко улыбаюсь. Урью аж передёргивает. Так забавно за ним сейчас наблюдать. — Нет уж, спасибо. Не думаю, что всё же способен на такие вещи. — Не знаю, о чём именно ты думаешь, но поверь: способен. С вероятностью в девяносто пять процентов способен. — Значит я извращенец, — ошарашенно шепчет Урью, и щёки его становятся пунцовыми. Я теперь уже откровенно смеюсь, и он, кажется, не обижается. — Ладно, не думай об этом, — я снова утыкаюсь в книгу. — Сходи к Нему, она специально ждёт тебя, чтобы пообедать. — Ага, — он оставляет школьную сумку на кровати и уходит. Без него комната кажется пустой. И тихой — только будильник тикает едва слышно. Пять часов вечера. Моему мальчику восемнадцать завтра. И я уже приготовил ему подарок. ~ ~ ~ — Цветок? — переспрашиваю я, хотя холодное прикосновение тёмно-зелёного листка более чем красноречиво. — Мне? — С днём рождения, — тихо и как-то неуверенно говорит Куротсучи, но взгляда от меня не отводит. Это… напрягает. — Спасибо, но… Цветок? Парню? — Проблемы? — он вскидывает подбородок, будто ожидает возражений, и странное выражение в его глазах затыкает мне рот, словно кляп. Поспешно мотаю головой. — Мне в школу пора. Я пошёл. — Удачи. …Ну ладно, предположим, парням цветы тоже дарят, да и день рождения — повод довольно значимый. Но он не мог мне цветок вечером подарить? Как с ним в школу-то идти?.. Я осторожно заворачиваю цветок в мягкую ткань — повезло ещё, что у меня кружок рукоделия сегодня, и с собой оказалась фланель. Надеюсь, он не увянет, пока я в школе буду. Вот чёртов Куротсучи! Подарил бы его вечером, и я мог бы сразу поставить его в вазу. Или просто отдал бы пораньше — но нет, нужно было обязательно дождаться, пока я уже уходить буду. И всё-таки — цветок? Ладно. Парням тоже дарят цветы. Но разве пристойно дарить парню розовый цветок? Есть же правила этикета насчёт цвета: что можно дарить девушке, а что парню… Ладно. Главное, чтобы этот розовый подарок никто не увидел. Утро тянулось бесконечно долго, а вот вторая половина дня прошла на удивление быстро — стоило только забыть про цветок, спрятанный в моей сумке. Мысль о подарке Куротсучи терзала меня несколько уроков подряд, но напрочь вылетела у меня из головы во время ланча: запыхавшаяся Иноуэ вбежала вдруг в класс и громко объявила, что Такахаши-сенсей отменяет сегодняшнее занятие кружка рукоделия. В любой другой день такое известие сильно бы меня огорчило, но сегодня я почти обрадовался — глупо признаваться, но мне очень хотелось провести побольше времени с Куротсучи в свой первый день рождения, который я отмечаю с ним. А он и правда был первым — мы ведь меньше года вместе, так что хотя бы в этом аспекте я ничего не забыл. Приятно. Я уже пообедал, когда Иноуэ подошла ко мне и тихо попросила: — Исида-кун, помоги мне, пожалуйста. Я шью плюшевого мишку, мне совсем чуть-чуть осталось, но я там один шов никак не могу разобрать. Я бы спросила совета у сенсей на занятии, но раз урока не будет, то я должна буду закончить сама. Мне важно побыстрее закончить шить мишку, а то я не успею… Я улыбнулся. — Да, конечно. Сейчас коробочку со швейными принадлежностями вытащу и подойду к тебе. Она кивнула. Я не стал расспрашивать её, для чего ей так срочно понадобилось дошить мишку, не моё это дело. А может, я уже просто закружился сам со своими тайнами — и Куротсучи у меня любовник, и живу-то я не в этом мире уже, и амнезия у меня… Кругом заврался. Надо, наверное, признаться в чём-то хоть Иноуэ — Куросаки, боюсь, мою интимную связь с Куротсучи вряд ли поймёт, а она может. А скрывать такие важные вещи от всех друзей тоже как-то странно. Погрузившись в мысли о том, что нужно, можно и нельзя рассказывать друзьям, я действовал почти механически: вытащил из сумки тёмно-синюю пластмассовую коробочку и даже не заглянул в неё. Иноуэ уже ждала меня, стоя у своей парты с мишкой в руках. Я сел на её место, взял мишку и осмотрел его. Я сразу понял, какой шов нужен — он был довольно простым, но нужно обладать определённой ловкостью и безупречной аккуратностью, чтобы прошить его красиво. Иноуэ же, будучи до удивления нежным и чутким человеком, в физическом плане часто бывала весьма неуклюжей. Ясно, почему она решила доверить этот шов мне. Я посмотрел на часы. — Пятнадцать минут до конца перерыва… ничего, успею, — но открыв коробку, я не обнаружил в ней ниток нужного цвета — а я точно помнил, что у меня такие были. — Иноуэ-сан, у тебя есть такие нитки? — я показал ей цвет — такой же, как воротничок мишки — и она покачала головой. — У меня должны быть, но в коробочке нет. Может, в сумке? Поищи, пожалуйста, Иноуэ-сан. — Ага, — она быстро вернулась к моей парте и деловито раскрыла мою школьную сумку. Будь это кто-то другой, я бы ни за что не доверил ему свои личные вещи, но Иноуэ была Иноуэ. Я меж тем с задумчивым видом перебирал свои и Иноуэ нитки, прикидывая, каким цветом можно было бы воспользоваться на замену — я, честно говоря, сомневался, что мог забыть положить нитки в коробочку, но при этом всё-таки бросить их в сумку. — Нашла! — …но Иноуэ есть Иноуэ. — Хорошо. Давай их сюда. — Есть! — усмехнулась она, прикладывая ладонь к голове. Я улыбнулся. Чудесная девушка. Не зря я когда-то был в неё влюблён. Но вкусы у меня с тех пор, конечно, изменились будь здоров… ~ ~ ~ — По тебе кто-то тоскует. Мы идём домой после школы, как всегда вместе, но Иноуэ произносит это очень неожиданно: до того мы молчали. Я замедляю шаг, она тоже. — С чего ты взяла? — увы, я не слишком вежлив. Иноуэ краснеет, опускает взгляд и начинает теребить кончики длинных рыжих волос. — Извини… просто когда я нитки из твоей сумки доставала, то случайно увидела цветок. Он почти увял, но я его узнала, это камелия. А на языке цветов розовая камелия означает "Я тоскую по тебе", вот я и… Исида-кун? Я резко останавливаюсь. В голове что-то щёлкает. — Камелия… Язык цветов… Мир вокруг кружится, я прикладываю пальцы к вискам и чувствую, как вдруг подкашиваются колени. — Исида-кун!!! Иноуэ хватает меня обеими руками. Конечно, она бы не удержала меня, свались я действительно в обморок, но мне ценой огромных усилий удаётся всё-таки удержаться на краю сознания, хоть я и вынужден опуститься на колени. — Камелия… Красная камелия. Озарение похоже на фейерверк, пущенный мне прямо в глаза. Я чувствую, как губы растягиваются в абсолютно сумасшедшей улыбке; я напугал Иноуэ, наверное. — Ох, ками-сама, спасибо тебе, — я смотрю на Иноуэ — и резко сжимаю её в объятьях. — Спасибо тебе, Иноуэ-сан, ты меня просто спасла! — я целую её крепко в щёку, и, когда отпускаю, Иноуэ в шоке прикладывает к ней ладонь. Я же вскакиваю на ноги как ни в чём не бывало. — Мне срочно надо идти. Я тебе потом всё объясню, я тебе потом обязательно всё расскажу, Иноуэ-сан! Пока! Она, наверное, думает, что я сумасшедший, но я бегу по улице, выискивая взглядом нечто вполне конкретное, и впервые за последние несколько месяцев наконец-то чувствую себя нормальным. ~ ~ ~ Я весь день не нахожу себе места и впервые в жизни не хочу его видеть. Раз за разом повторяю себе, что Урью ни в чём не виноват, и раз за разом прокручиваю в голове воспоминание: я дарю ему розовую камелию, а он реагирует снисходительно-удивлённо: "Цветок? Парню?". Только боги знают, как же сильно мне в тот момент захотелось засунуть ему этот цветок в… — Я дома. Я удивлённо смотрю на него. Ну да, Урью. Ну да, в моей — то есть нашей — спальне. Ничего удивительного. Вот только вернулся он почему-то рановато сегодня, и смотрит на меня как-то странно, прямо искорки в глазах полыхают, и руки за спиной почему-то держит. Что за чёрт? — С возвращением. На лице Урью появляется и застывает странная полуулыбка; он склоняет голову набок и смотрит на меня… кокетливо? Да ну, не может быть такого. Этот Урью слишком стеснителен для подобного. Я отворачиваюсь и снимаю маску. — Я в душ, — уже иду к заветной двери, как вдруг он меня останавливает. Не руками даже — словами. — Значит, не хотел мне рассказывать, как мы с тобой впервые перепихнулись, мм? Стыдишься, значит, что за Пустым недоглядел? Я замираю на месте и медленно-медленно поворачиваюсь. — Что ты сказал?.. Урью смеётся заливисто и подходит ко мне, вытягивая руки из-за спины. Тонкие пальцы сжимают красную камелию, и он протягивает мне её. Я ахаю. — Ты… ты что, вспомнил? Он беззаботно пожимает плечами. — Цветок помог. И Иноуэ-сан — ведь то, что я знаю язык цветов, я тоже забыл. А мы его учили вместе с ней. Кстати, насчёт языка цветов, — он выразительно покачивает камелией в руке. — Её значение снова актуально. — Ты… — он меня просто сразил. Сразил наповал. Как сразил уже однажды — тогда, семь месяцев назад, когда подарил мне на день рождения такую же красную камелию и объяснил, что это значит. Я невольно принимаю из его рук цветок, и Урью широко улыбается. — Ты — пламя в моём сердце, — он резко прижимает меня к стене и целует в губы. Я, ошарашенный напором, от которого успел отвыкнуть за последние несколько недель, даже и не думаю сопротивляться. — …Вот теперь действительно с возвращением, — только и успеваю пробормотать я, пока Урью, оторвавшись от моих губ, развязывает на мне пояс и спускает хакама. — Что, закончилась твоя тоска? — он снова целует меня, не давая ответить. — А знаешь, Иноуэ-сан ведь забыла об ещё одном значении камелии розовой. Но ты-то о нём вряд ли забыл… — я вскрикиваю, когда он вторгается в моё тело, и хватаю его за плечи, роняя цветок. Урью ухмыляется почти хищно, я смеюсь и теперь сам приникаю к его губам. Конечно, я его помню — второе значение камелии розовой. И оно всегда будет актуально. Для обоих из нас. Страстно желаю тебя.