Камелия красная, камелия розовая

Конечно, он сразу понял, зачем я к нему пришёл. Но Куротсучи был бы не Куротсучи, если бы сначала надо мной не поиздевался. Пришлось целовать… ну, пытаться целовать — я совсем не помню, как это делается, я ведь раньше никогда не… Ну, то есть с ним я, очевидно, целовался, но вот до него… А может, и до него целовался, но это уже было в период, который я не помню и… Да не знаю я! Знаю только, что не ожидал, что он прямо сейчас мне скажет… Хотя нет, вру — ожидал. Где-то глубоко-глубоко в душе я знал, что он захочет сделать это со мной сразу, как только я скажу ему "да". Он и раньше этого хотел: я видел в его глазах эту неутолённую тоску и иногда — жгучее желание. И сейчас, когда он сказал, что не остановится, взгляд у него был полон тяжёлой страсти, от которой мне стало трудно дышать. Я сказал, что останусь, хотя больше всего на свете мне хотелось сбежать оттуда куда глаза глядят, сбежать от него, от его страсти ко мне. Нервничая, я чуть не перепутал комнаты, но вовремя опомнился, и хорошо — не хотелось бы мне в этих пугающих подземельях не в ту комнату завернуть: мало ли что там можно увидеть. Понимаю, что он не придёт вот прямо сейчас, поэтому пока решаю принять душ. Разглядываю комнату и душевую как можно внимательнее, может, что-то заденет какие-нибудь рычажки в моей памяти — я же здесь жил! — но зря: ничего не вспоминается, и мой страх из-за незнакомой ситуации и обстановки разгорается всё ярче. В комнате есть огромное зеркало, наличие которого поначалу приводит меня в недоумение: зачем такое большое? Потом решаю, что, видимо, Куротсучи перед ним свои экстравагантные наряды разглядывает и новых прибамбасов на них навешивает, а то не приведи ёкай, если они вдруг окажутся нормальными. Прыскаю и нервно оглядываюсь через плечо: вдруг Куротсучи уже вошёл, а я и не заметил? Но в комнате никого кроме меня нет, и я продолжаю разглядывать в огромном зеркале себя — безо всяких нарядов, кстати. Я даже не вытерся толком после душа, стою теперь как дурак тут — мокрый и с большим полотенцем в руках, пялюсь на себя и всё пытаюсь вспомнить: как оно? Мой мозг не помнит, но ведь моё тело уже трогали, целовали… проникали в него, в конце-то концов. Может, это мне просто сейчас кажется, что всё будет очень страшно и ужасно, а на самом деле, когда до дела дойдёт, моё тело вспомнит прикосновения Куротсучи и само расслабится? Хотелось бы верить. — Ты что, репетируешь, что ли? — от неожиданности вскрикиваю, видя его в отражении, и запоздало пытаюсь завернуться в полотенце. Вот ведь чёрт — ни единым звуком своего прихода не выдал, даже дверь не скрипнула!.. ~ ~ ~ — Ты что, репетируешь, что ли? Он тушуется и пытается прикрыться. Я пожимаю плечами и, захлопнув за собой дверь комнаты, иду в душевую. — Я и так уже каждый миллиметр твоего тела изучил и сейчас в очередной раз освежу знания — какой смысл в одежде, мальчик? На всякий случай не оглядываюсь на него, чтобы раньше времени не смущать его ещё больше. Естественно, сам я после водных процедур тоже не одеваюсь. Выхожу в комнату и вижу презабавную картину: аккуратно сложенное на тумбочке покрывало, и Урью, сидящий на кровати и укрытый одеялом почти по грудь — ни дать ни взять девственница в первую брачную ночь. Вслух я этого не говорю, хотя очень хочется — тот Урью бы оценил. Но его здесь нет, а этот на подобное замечание только психанёт. Или того хуже — перепугается окончательно, и придётся и дальше мне целибат блюсти. — А вам идёт, — вдруг говорит он. Я не понимаю, что он имеет в виду. — Что идёт? — Ну… быть без грима, без маски, без этих ваших странных костюмов… — Хочешь сказать, мне идёт быть голым? — насмешливо спрашиваю я, и мои брови удивлённо поднимаются, когда основательно покрасневший Урью вдруг кивает — быстро и неловко, но решительно. — Да. — Подлиза, — сажусь на кровать рядом с ним и одним рывком сдёргиваю с него одеяло. — Тебе это, знаешь ли, тоже идёт, а ты от меня прячешься, — он опускает голову и тихо вздыхает; я наклоняюсь и провожу пальцами по его щеке, он вскидывает на меня глаза. Я хочу сказать ему так много, но понимаю, что было бы нечестно пользоваться ситуацией: если уж говорить такие вещи, то в лицо человеку, которому и правда хочешь их сказать… а не его ничего не понимающей версии полугодовой давности. Придвигаюсь ближе, снова касаюсь рукой его лица и целую — бережно, но глубоко, по-настоящему. Глаза у меня закрыты, но мне не нужно видеть Урью, чтобы знать, как он сейчас ошарашен. Ещё бы — он же снова девственник вроде как, а тут вдруг засосали так засосали… Но он быстро справляется с изумлением и отвечает мне с не меньшим жаром — чувствую, он и правда этого хочет, а не просто из интереса или надежды что-то вспомнить ко мне полез. Вот и хорошо — значит можно с ним особо не церемониться и… ~ ~ ~ Когда он укладывает меня на спину, я невольно напрягаюсь. Он скользит ладонью по моему плечу, слегка щекочет бок, я выгибаюсь, и по коже бегут мурашки. Куротсучи утыкается носом мне в шею и бормочет: — Не зажимайся. Всё будет хорошо. — А как в первый раз было? — Замеча-ательно… — я слышу в его голосе улыбку. Да что же такого случилось тогда, что рассказывать о том, почему мы впервые переспали, он не хочет, но считает, что всё было "замеча-ательно"? От возмущения меня отвлекает его ладонь, вдруг оказавшаяся на моей заднице и сжавшая её как-то очень по-хозяйски. Я обречённо закрываю глаза: неужели прежний (то есть будущий) я и правда получал удовольствие от настолько фривольного обращения?.. …Ох-х-х, да, теперь верю, что получал. Он так хорошо знает моё тело… а я о нём совсем ничего не помню… Куротсучи вдруг отстраняется и берёт моё лицо в руки, заглядывает мне в глаза. — А теперь хорошенько расслабься. Не могу гарантировать, что больно не будет — ты, скорее всего, забыл, как нужно правильно расслабляться. Но в первый раз тебе точно не было больно. — Я всё-таки вытащу однажды из тебя, что же с нами произошло в первый раз, — шепчу я и улыбаюсь — правда, несколько нервно. Куротсучи скалится в ответ. — Ну… Ты можешь попробовать. Он вдруг рывком перевернул меня на живот и сильно надавил на спину, когда я попытался взбрыкнуть. — Лежи спокойно. Если будешь дёргаться, то ничего не выйдет. Я киваю и покорно утыкаюсь лбом в скрещенные руки. О "расслаблении" и речи не идёт — да, я возбуждён, и сильно, но расслабление сейчас кажется мне чем-то мифическим. Ладонь Куротсучи скользит по моей спине, спускаясь всё ниже и ниже, оглаживает ягодицы, и я невольно напрягаюсь ещё сильней. Слышу тихий вздох и чувствую, как мне раздвигают… — Ой! — пытаюсь обернуться (без особого, впрочем, успеха), но тут же ощущаю прикосновение смазанного пальца к сокровенному месту и затихаю. — Ляг. Закрой глаза. И считай, что это просто массаж. По-моему, за такой "массаж" на массажиста запросто можно в суд подать, но молчу. Подушечкой большого пальца Куротсучи снова и снова надавливает на область вокруг входа, но внутрь проникнуть не пытается. Поначалу отрывистые, движения постепенно превращаются в бесконечные круговые, и я улыбаюсь: мне нравится. Ощущение тепла, спокойствия, уюта накрывает меня с головой, и я забываю, где я, и кто я, и кто мне делает этот своеобразный "массаж"… Когда он второй рукой подныривает под меня и слегка сжимает мой член, я испытываю почти шок. Ритм движений ладони по стволу совпадает со скоростью движения большого пальца, и меня ведёт от такого резонанса. Мелькает — и не на шутку пугает меня — мысль, что вот если бы он меня не ладонью ласкал, а в рот взял… Я аж вздрагиваю, представив себе такую картину. Вздрагиваю — и всё прекращается. Но я не сразу замечаю, что Куротсучи меня уже не трогает — у меня лицо горит от грязных мыслей, которые вызвали во мне его прикосновения. Я не узнаю сам себя и вдруг понимаю, что тот, "настоящий" я вполне мог уже быть не таким… целомудренным, как я нынешний (то есть "прошлый". Фактически). Но я скорее умру, чем спрошу об этом Куротсучи и… и я совсем не уверен, что хочу услышать его ответ, не уверен, что хочу знать, чем мы с ним в постели занимались. — Ты готов? — ровно за миг до этого вопроса у меня из головы вылетели все мысли, и в наступившей тишине он прозвучал оглушительно. "НЕТ!" — хотелось закричать мне, ведь я не был готов (и не был уверен, что когда-нибудь буду готов), хоть возбуждение и наполняло всё моё тело словно вторая кровь. Я кивнул, и Куротсучи перевернул меня, заставив лечь на спину. Взглянул мне в лицо, а потом опустил взгляд ниже, ещё ниже — и улыбнулся. — Да уж, вижу. Ситуация становилась всё более и более идиотской. Я опасливо скосил глаза вниз и тут же зажмурился: это? В меня?! Да ни за что! — Как же я по тебе скучал… — его шёпот коснулся моих волос, когда он склонился надо мной и явно привычным движением взял меня под колени, раздвигая их. Я по-прежнему держал глаза закрытыми — только не от страха теперь, а от стыда. И подумать только — это сейчас я лежу перед кем-то, кто уже был моим любовником и уже знает моё тело — а ведь когда-то мне хватило смелости раскрыться перед посторонним. Более того — перед моим заклятым врагом. Ками, и как я тогда вообще решился?.. — Обещаю: я всё-таки вытащу однажды из тебя историю про наш первый раз, — выдыхаю я ему в губы, когда он наклоняется и его член прижимается ко входу в моё тело. — Вытаскивай… — он вставляет мне, и я охаю. — …но не раньше, чем вытащу я, — он заглядывает мне в лицо, и я вижу, как его глаза улыбаются. ~ ~ ~ Он смотрит на меня как затравленный зверёк, только щёки горят возбуждением и стыдом. Как же сладко видеть его таким беззащитным и робким — я уже успел забыть, каким он был ещё полгода назад… Я с ним особо не церемонюсь — не первый раз всё-таки, да и тело мальчишки помнит произошедшее с ним явно получше него самого: Урью даже не замечает, как начинает двигаться в одном ритме со мной, как ноги его привычно спускаются ниже и скрещиваются за моей спиной, как пальцы правой руки смыкаются на члене, как дыхание становится в несколько раз чаще, как прорываются еле сдерживаемые крики, как он наконец стонет — громко и протяжно, как я осторожно провожу кончиками пальцев по его опущенным ресницам и улыбаюсь. — Я же говорил… Он открывает глаза, их взгляд слегка мутный. Я показываю ему влагу на подушечках пальцев и вижу, как еле уловимо приподнимаются его брови. — Я что… плакал? — Я же говорил тебе, — повторяю я выразительней, и в его глазах отражается понимание. — А. Это. — Да, это. Его щёки снова опаляет румянец, и он опускает взгляд. Я целую его, он отвечает, и всё повторяется ещё раз. И ещё раз. Когда Урью засыпает у меня в объятиях, я чувствую себя почти самым счастливым шинигами в мире. "Почти" — потому что он всё ещё ничего не помнит, а я не могу забыть. ~ ~ ~ Когда я проснулся, то не сразу понял, где нахожусь — понял только, что не в своей постели. Нахлынувшие воспоминания заставили меня усомниться в собственной адекватности: я и правда сюда явился и отдался Куротсучи? Нет, правда? Откинув в сторону вопящий о моём безумии внутренний голос, я вздохнул с облегчением: хоть выспался нормально — эротические сны меня нынче не посетили. Конечно, с чего бы им являться ко мне в грёзах, когда мне пару часов назад довелось осуществить их в реальности. — Как состояние? Куротсучи сидел в кресле с длинным свитком в руках, но смотрел при этом на меня. Очень пристально смотрел. Я с трудом подавил в себе желание завернуться поплотнее в одеяло — ну чего он там не видел? — Вроде нормальное. Ничего не болит. Он склонил голову. — Я не о физическом спрашивал. Я пожал плечами. — Ничего не вспомнил… если вы об этом. — А вот тело твоё вспомнило, — возразил он и уткнулся взглядом в свиток. Лоб наморщен, брови сдвинуты. Он что, сердится? Я тихо выскользнул из кровати и оделся. Куротсучи, словно нарочно чтобы не смущать меня, поднял свиток повыше и так ни разу от него и не оторвался. Посмотрел на меня, только когда я сам в нём взглядом дыру разве что не просверлил. — Чего тебе? Волшебная палочка на столе — вперёд к свершениям. — Вы странно себя ведёте. Он зло прищурился. — Нет, это ты странно себя ведёшь. Или ты уже забыл о своей амнезии? Пошёл вон. — Нет, — последняя его фраза взбесила меня: какого чёрта он вообще так со мной разговаривает? Вот в постели он совсем другим был. — Остаться хочешь? — его брови забавно выгибаются, и я прослеживаю пальцем одну из них. Куротсучи не шевелится и не ругается, просто молча наблюдает за мной. — Как я к вам обращался, когда жил здесь? — об этом надо было спросить раньше, но я боялся. А теперь бояться нечего. — Не по званию же? — он качает головой. Я так и думал. — Ты называл меня "Маюри-сан". Но в постели суффикс обычно опускал… — его губы трогает лёгкая улыбка, и я невольно копирую её. — Да. — Что "да"? — Я хочу остаться. Его глаза округляются, а брови чуть взлетают — и тут же опускаются. — Зачем? — он говорит тихо, почти шепчет, и я вдруг понимаю, что соврал себе, когда решил, что бояться мне больше нечего: мне страшно сейчас. Страшно быть искренним с ним. — Мне не могло быть хорошо с кем-то, кто был мне безразличен… и я хочу остаться с тем, с кем мне хорошо. И… — я делаю паузу и нервно сглатываю. — И я ведь уже почему-то решил быть рядом с вами однажды. И я же не зря так решил, не правда ли? — нервно усмехаюсь: я и сам не уверен в том, что я говорю. — Если тогда это был мой знак доверия по отношению к вам, то теперь это будет знаком доверия ко мне самому. Он вздыхает и зажмуривается ненадолго; открывает глаза, теперь они смотрят ясно. — Хм. Не то чтобы я жалуюсь, но видишь ли, детка: живые существа, а люди тем более, меняются очень быстро и иногда очень сильно. Ты сейчас и ты семь месяцев назад — это два практически разных человека… Хотя учитывая, что ты и правда тогда выбрал меня, а теперь семь месяцев не помнишь, это и в самом деле не имеет большого значения. — Так вы позволите мне остаться? Он усмехается. — Да я бы в любом случае тебя здесь оставил. Даже если бы сначала отпустил. Ты многого не помнишь, детка… — он проводит ладонью по моей щеке, и это мимолётное касание мне неожиданно приятно. — …Но я однажды сказал тебе, что никогда тебя не оставлю. Никогда. — А если я сам захочу уйти? — От меня — не захочешь, — последняя фраза пугает, но я решаюсь не копаться сейчас в скрытых смыслах. Любимый принцип Иноуэ-сан: "проблемы надо решать по мере их поступления", и я думаю, что в моей ситуации он подходит как нельзя больше — мне же надо по кирпичику закладывать брешь длиной в полгода, спешка тут вряд ли уместна. Поэтому я закрываю глаза и молча наслаждаюсь лаской.