Ч и с л а

Если вскрыть вены в теплой воде, умираешь через 30 минут. Т р и д ц а т ь Кажется, именно через столько минут он обещал позвонить после вашей первой проведенной вместе ночи. Было уже пять утра, когда Мирон уезжал обратно к себе, а ты, конечно, предлагал остаться, но: «Не стоит, Слав». Разумеется. Остаться до утра – это почти признать, что между вами может быть что-то кроме секса. А Федоров был слишком правильным и хорошим, чтобы давать ложные надежды. Он не знал, что ничего, в принципе, давать уже не нужно – ты сам все сделал за вас двоих. Ваш первый секс не был импульсивным порывом: к тому моменту прошло четыре месяца с того, как вы начали общаться, и месяц с вашего первого пьяного поцелуя в подъезде одной из близлежащих к 1703 этажки. Это была ночь после баттла, когда вы наговорили друг другу столько, что, казалось, только чудо может спасти вашу недодружбу. Несмотря на совершенно странное общение, которое длилось к тому моменту три месяца, и явное отсутствие у вас обоих желания баттла, пути назад не было: твит не воробей, написал – баттли. На самом деле, вы оба неосознанно, но сдерживали себя: ты почти не затронул тему Вагабунда и совсем не затронул диагнозы, которые ему приписывали. Он же ничего не сказал про Сашу и ее скандальный уход из твоей жизни, о котором ты проболтался, будучи вусмерть пьяным. Панчи были максимально обезличенными, вы – крайне осторожными, но было сказано достаточно, чтобы оборвалась та тонкая нить понимания и взаимного уважения, которая протянулась между вами благодаря случайным разговорам на вписках, потом долгим диалогам по телефону, а позже – высокоинтеллектуальным, как казалось вашим пьяным головам, размышлениям о вечном. Он, кстати, никогда не отвечал сообщениями на сообщения: после каждой твоей попытки он просто звонил. Наверное, опасался, что ты что-то заскриншотишь и выложишь. Сейчас это совсем не важно. Ты совсем не был удивлен, когда после баттла Мирон перехватил тебя на пути в туалет и позвал «поговорить» на улицу. Ты почти не был удивлен, когда зайдя в подъезд и убедившись, что там никого не было, Мирон схватил тебя за предплечья и прижал к стенке, немного смазанно, но настойчиво поцеловав. Но ты был очень удивлен, когда на следующий день Мирон не делал вид, что он был слишком пьян и ничего не помнит, а вместо этого позвонил в обед и сказал, что едет к тебе лечить похмелье. Т р и д ц а т ь Через столько минут Мирон не позвонил тебе, хотя обещал. Он не позвонил ни через сорок минут, ни через час. Где-то в половину седьмого утра Федоров, правда, написал в твиттер: «Сука, как же я люблю хип-хоп», а ты, увидев сообщение, успокоился и наконец смог заснуть. Нужно было быть полным идиотом, чтобы подумать, что он просто забыл позвонить – это, казалось бы, совершенно не важное невыполненное обещание было лишь напоминанием о границах между тобой и ним. А совершенно незамысловатый и явно не перегруженный смысловой нагрузкой твит лишь говорил: «Я дома, все нормально. Спи». Нет, ты не стал геем, просто встретив его. Тебе 27, а такие вещи, как правило, становятся очевидны гораздо раньше. Того парня звали Андреем, и вы познакомились на праздновании дня рождения твоей тогдашней девушки. Иронично, правда? Он был, вроде как, с ней даже не знаком: как это обычно бывает, его привели туда их общие друзья. Андрей был старше на 5 лет, а подростку-Славе просто не хватало поддержки и понимания. Вы оба были очень пьяны, но ты навсегда запомнил, как, входя в тебя, он четко проговорил: «Ты нормальный, Слава. Запомни это, понял? То, что мы делаем – нормально». Наверное, этой фразой, Андрей пытался облегчить твои завтрашние терзания, когда ты бы понял, что произошло. Не сказать, конечно, что помогло, но зато помогла его куртка, которую он отдал тебе той ночью: «Холодно, держи вот». Тебе и вправду было очень холодно. Андрей, в отличие от Мирона, совсем не был особенным. Он не писал замысловатые текста с множеством разных отсылок, не знал языков помимо русского и понятия не имел, что такое софизм. Но вместо этого на протяжении тех трех месяцев, что вы спали вместе, Андрей сделал то, что до него не пытался сделать никто: он тебя понял. Возвращаясь назад, ты понимаешь, что тот уверенный мужчина, которым ты стал – целиком и полностью его заслуга. Между вами не было чувств кроме, возможно, дружеских, и, когда Андрей понял, что ты вполне справишься самостоятельно, он предложил прервать ваши встречи. Ты не был удивлен или обижен, ваши недоотношения не имели шанса на продолжение в любом случае – через две недели ты бы уехал учиться в Питер. Ты никогда не рассказывал ему об Андрее: не нужно было. Андрей казался чем-то очень личным – гораздо более личным чем секс или совместные ночевки, которых у вас с Мироном была ровно одна штука. Иногда ты заходил во всемирную паутину и читал то, что писали про "Оксимирона". У людей был примерно одинаковый собирательный образ Мирона Федорова: властный и немного жесткий почти манипулятор с постоянными приступами из-за биполярного расстройства. Нет. По крайней мере, с тобой он никогда таким не был, в этом ты уверен. Мирон был вежлив и учтив. Он всегда спрашивал разрешения, чтобы приехать, а когда ты болел даже организовал доставку лекарств. Сейчас, возвращаясь в те дни, ты понимаешь, что он передавал лекарства с курьером не потому что был очень занят или не хотел заразиться: просто забота о больном — это что-то из разряда отношений, которых у вас быть не должно было. Иногда, совсем не часто, он пропадал на несколько недель. Ты знал, что за этим стояло и никогда не докучал ему в такие дни. Как-то Федоров проговорился, что очень благодарен тебе за то, что ты не задаешь вопросы и не требуешь ответов. Ты не стал говорить, что делаешь это не из великого чувства такта, а просто потому что боишься его спугнуть. Сначала он приезжал около раза в неделю, потом, ближе к зиме, количество ваших встреч в неделю достигло четырех или пяти. Вот тогда, наверное, все и полетело в тартарары. В сексе Мирон, кстати, тоже очень учтив. Ему нравилось, когда ты был в рубашках. Не в таких, какие министерство обязывает носить школьников, а в рубашках наподобие тех, что он надевал на баттлы. Мирон тебе, конечно, об этом ничего не говорил (он, все-таки, слишком вежлив, чтобы на чем-то настаивать), но ты понял все сам, когда он впервые увидел тебя в той темно-синей рубашке, что Саша подарила на день рождения год назад. В голове всплывают воспоминания того вечера, и ты не понимаешь: жарко из-за них или из-за того, что вода в ванне слишком горячая? Чуткие пальцы Федорова расстегивают пуговицы на рубашке, и ты невольно начинаешь дрожать, как только ощущаешь их прикосновение к открывающимся участкам кожи. Всхлипываешь, когда эти же пальцы слегка сжимают сосок, а потом скрываются в джинсах, на долю секунду задержавшись на уже обнаженном животе. У тебя уже давно стоит, и ты совсем не уверен, что продержишься еще хоть немного, и Мирон, кажется, понимает все даже раньше тебя. Два пальца одной руки он проталкивает тебе в рот, а второй, той, которая совсем недавно почти заставила тебя кончить, расстегивает твои джинсы. Ты тянешься за поцелуем сразу же, как только он убирает пальцы из твоего рта, и понимаешь, что он все еще одет. Несмотря на это ты трешься, постанывая, пытаясь быть ближе и ближе к нему, но Мирон высвобождается из твоих рук, и начинает борьбу с одеждой. Ты не пытаешься помочь ему, вы не говорите ни слова, а тебя ровно на секунду посещают мысли, что как только все закончится он уедет. На секунду, потому что потом он раздвигает твои ноги, и ты чувствуешь, как он входит: как всегда, медленно, будто готов остановиться по первому твоему стону боли. Потом, через час, ты снова предлагаешь остаться: «За окном ливень, простудишься еще». Но Мирон уверяет, что такси уже почти подъехало, да и Охра обещал заглянуть утром. Киваешь, закрывая за ним дверь, и обещаешь себе попробовать в следующий раз: когда-нибудь он же останется, да? Да и нет ничего такого в совместной ночевке – тебе будто бы удается убедить себя, что почти каждый раз, когда вы видитесь, ты предлагаешь ему это строго из практичных целей: осень в Питере совсем неприветлива и неуютна, особенно в темное время суток. Т р и д ц а т ь Столько дней назад Мирон согласился остаться на ночь, и ровно столько же дней назад вы виделись в последний раз. Тогда тебе казалось, что все даже лучше, чем, когда ты представлял себе эту ночь перед сном на протяжении почти месяца. Ты достал ему одну из тех одноразовых щеток, что Саша закупила для гостей, и вы даже посмотрели серию Клана Сопрано перед сном. Мирон переоделся в твои домашние футболку и шорты, и пожелал тебе спокойной ночи, когда вы легли. Опять-таки, возвращаясь назад, ты осознаешь, что все было даже слишком хорошо и «по нормальному», как никогда не бывает ни с тобой, ни с Федоровым. Осознаешь, что вся эта идея с проведенной вместе ночью была фатальной ошибкой. Хуже и фатальнее была только идея с сексом без обязательств. Осознаешь, что уже в ту самую секунду, когда Мирон согласился остаться, он знал, что сделает завтра: уйдет. Не домой или на работу (хотя и это тоже) – он уйдет от тебя. Просто проснется, оставит твою одежду идеально сложенной на кресле, напишет смс, что он хочет «прекратить ваши встречи», и уйдет. Т р и д ц а т ь Столько дней у тебя ушло на то, чтобы принять это решение. Сначала, в первую неделю, ты писал ему, кажется каждый день. Всего по одному-два сообщения, чтобы не показывать, насколько тебе нужно, чтобы он объяснился или хотя бы просто поговорил с тобой: - Привет. Что-то было не так? - Все нормально? - Ты, наверное, занят. Если что заезжай в Альфа бар, я там сегодня буду :) - Привет. Окей, мы можем все прекратить. - Как там твой микстейп? - С днем рождения. Он не игнорировал тебя, как это обычно бывает в слащавых мелодрамах, если один человек бросает другого. Наверное, потому что нельзя «бросить», если вы не встречались. Или потому что Мирон, сука, Федоров самый вежливый и учтивый человек на этой планете. Сначала он отвечал тебе на каждое сообщение, но не соглашался встретиться, а потом, спустя две недели этой недопереписки попросил тебя больше ему не писать: «Слава, я сейчас очень занят. Я бы предпочел вернуть все к тому, как было летом. Спасибо». От принятия этого решения тебя отделяло лишь одно: выражение лица Мирона, когда бы он об этом узнал. Тебе думалось, что оно бы не было шокированным, скорее печальным с почти незаметной ноткой пренебрежения: «в конце концов, от Карелина никто не ожидал большего». Но сегодня в твоей пьяной голове возникает, казалось бы, идеальный план: написать ему о том, что ты собираешься сделать. Ванна заполняется как-то слишком быстро, ты едва успеваешь обдумать текст сообщения и сходить открыть входную дверь. Ложишься в ванну, не раздеваясь, и печатаешь: «Если вскрыть вены в тёплой воде, умираешь через 30 минут». Умирать в планы не входит, но если Мирон, придя, поймёт, что ты блефовал, те незначительные шансы на его возвращение исчезнут насовсем. Ждешь, когда галочки становятся синими, и откладываешь телефон в сторону, беря лезвие. Путь от дома Мирона (ты точно знаешь, что он дома - Рудбой только что об этом твитнул) до твоего занимает 25 минут, не считая времени на сборы. Думая о возможных пробках, ждёшь ещё десять минут, прежде чем в первый раз проводишь лезвием по запястью. Для пущей правдоподобности порезы должны быть вертикальными, ты знаешь. Почти не больно. По крайней мере не так больно, как когда Мирон ушел. Ну или даже не так больно, как когда ты пару месяцев назад проебал в баре коричневую куртку Андрея. Мирон, кажется, обещал подарить новую, но не успел. Ну или не захотел. Уже неважно. Ты смотришь, как вода стремительно окрашивается в красный, и понимаешь, что с каждой каплей этой багровой жидкости тебя покидает все больше и больше сил. Тело уже совсем ослабело, когда в голове вдруг проносится мысль, что наличие алкоголя в организме всегда значительно ускоряет потерю крови. Чёрт. Но Мирон ведь успеет, правда?