Ч и с л а

Чтобы вызвать остановку сердца, нужно выпить двенадцать таблеток Нитроглицерина. Д в е н а д ц а т ь Столько тебе было, когда родители впервые обеспокоились твоей замкнутостью и полным отсутствием желания идти с кем-либо на контакт - ни со сверстниками, ни со взрослыми. Тебе кажется, что все осталось бы незамеченным, если бы не было такого сильного контраста с Олей. Твоя сестра была совсем другой: старше на пять лет, Оля с самого детства была общительным и активным ребенком. Ты помнишь, как она постоянно приводила домой совершенно незнакомых и непонятных людей. Они говорили родителям, что будут готовиться к какому-то очередному школьному заданию, а вместо этого просто разговаривали или играли в карты – ты знал, потому что ваши комнаты разделяла одна тонкая стена, не обеспечивающая никакой звукоизоляции. Ты не понимал ее поведения и того, как стремительно у нее менялись друзья, но, казалось, что это все вопрос времени: будь ты старше лет на пять, то тебе, наверняка, тоже было бы легко находить общий язык со сверстниками – так ты думал. Наверное, будь Оля чуть более сдержанна и менее гиперактивна, родители бы не решили, что с тобой что-то не так, а, значит, не позвали бы в гости Сергея Николаевича. Так они представили еще одного русского эмигранта, который на родине оказался не востребован, но зато неплохо устроился штатным психотерапевтом в компанию, в которой работал твой отец. Он тебе не понравился с самого начала, поэтому ты, совсем не задумываясь о смысле сказанного, просто автоматически отвечал на все его вопросы. Сергей Николаевич понимающе кивал после каждого твоего ответа (это раздражало почти так же сильно, как его мятый красный галстук) и временами делал какие-то заметки в своем блокноте. Потом они с родителями вышли из комнаты, слегка прикрыв дверь, и ты услышал: «Судя по всему, у Мирона маниакально-депрессивный психоз. Но вы не волнуйтесь, это встречается у 2% детей его возраста, да и лечится легко». Ты ненавидишь тот день. Ты ненавидишь Сергея Николаевича. Ты бы ненавидел своих родителей, если бы не понимал, что они хотели сделать как лучше. На самом деле, все было нормально до тех пор, пока твое поведение не обрело название «маниакально-депрессивный психоз». Потом: регулярные походы по психотерапевтам, лекарства, постоянные встревоженные взгляды родителей. Ты думал, что они делают лишь хуже, когда тебя в первый раз отвели к психотерапевту. Ты говорил, что они делают лишь хуже, когда тебя перевели на домашнее обучение. Ты почти кричал, что они делают лишь хуже, когда спустя год тебя впервые положили в клинику. Никто не услышал. Д в е н а д ц а т ь Это его любимое число. Он говорит тебе об этом, когда вы ужинаете совершенно отвратительной курицей в кисло-сладком соусе. Ты ненавидишь китайскую еду, но ему об этом знать совершенно необязательно, потому что: «Мирон, я тааак хочу что-нибудь из того китайского ресторанчика за углом». Ты не хочешь есть, ты хочешь, чтобы он перестал пошло растягивать гласные, как делает только с тобой. Но, разумеется, молчишь и об этом. То, кто пойдет за едой, очевидно, поэтому ты лишь киваешь и накидываешь толстовку: хоть забегаловка (назвать это рестораном мог только он) и близко, на улице уже октябрь, и дожди льют, не прекращая, уже, кажется, целую вечность. Сначала он с минуту смотрит на все те контейнеры, что ты выгрузил на стол, потом открывает самый ближний, с большими кусками курицы. Перебирает их палочками, а перестав, поднимает на тебя глаза и улыбается: - Как хорошо, что их всего тринадцать – нужно съесть лишь один. А то мне что-то перехотелось, пока ты там шатался часами, - он выбирает самый маленький кусок и отправляет его в рот. Ты смотришь, наверное, слишком непонятливым взглядом, потому что он продолжает: - Ну что ты так смотришь? Разве ты не рад, что теперь кусочков ровно двенадцать? Это же мое любимое число. Нет, ты не рад. Ты был бы рад, если бы он не врал, что хочет китайскую еду, просто чтобы заставить тебя куда-то сходить. Ты был бы рад, если бы он перестал манипулировать тобой при любом удобном случае. Ты был бы рад, если бы он съел хоть что-то из всей этой еды, потому что тогда ты бы ощутил, что нужен ему. Но нет, после всего этого – ты не рад. Д в е н а д ц а т ь Так называется фильм, который вы смотрите, когда ты замечаешь у него в районе рёбер несколько свежих засосов. Вы лежите на ковре, вокруг пустые и не очень упаковки с чипсами. Где-то слева от него находится коробка с остывшей пиццей, дальше – банки Пеппера. Мозг отстает от зрения, но внутри уже зародилось непонятное ощущение того, что что-то неправильно, что-то не так. Ты еще не понимаешь, что именно, когда он поворачивается к тебе и кидает в тебя закрытой пачкой чипсов: - Ты лишаешься права выбора фильма, Мир. Что за хуйня вообще? Осознание того, что не так, обрушивается на тебя словно лавина: ты не оставлял на нем эти засосы. - Что это? – он отслеживает твой взгляд, но лишь пожимает плечами. - Да, я тоже не люблю засосы, но, блин, Настя прям одержима ими, - он снисходительно улыбается, будто вы обсуждаете чью-то глупую привязанность к игрушкам или розовому цвету. - Настя? – дышать. Главное не забывать дышать. Он, не торопясь, тянется за Пеппером. Делает глоток, а ты одновременно зол на газировку и благодарен ей – еще неизвестно, какие слова она оттягивает. - Моя девушка, Мирон. Настя. Я, видимо, забыл тебе сказать, - вздохнуть нормально не получится, даже если бы ты захотел. Но ты и не хочешь. Воздуха непозволительно мало, а у соседей какой-то непонятный шум. Или это в твоей голове? Он продолжает: - Мы ведь уже обсуждали, что у нас с тобой нет отношений, правильно, Мир? – ты медленно киваешь, все еще не смотря ему в глаза: - мы ведь уже обсуждали, что можем заниматься сексом или встречаться с кем хотим, правильно, Мир? – ты снова киваешь. - Вот и хорошо. Тогда не надо на меня так смотреть – все ведь нормально, - он берет пульт и отключает режим соединения с ноутбуком, на экране которого все еще что-то происходит: - Хуйня все-таки этот «Двенадцать». Лучше бы Матрицу пересмотрели. Подай, пожалуйста, чипсы. Когда спустя время ты вспоминаешь тот вечер, понимание приходит само: тогда он не планировал остаться на ночь, но хотел, чтобы ты увидел те засосы. Иначе зачем было снимать футболку, но при этом накидывать на плечи плед? С каких пор твоя жизнь такая жалкая, Мирон? Ответ очевиден. Д в е н а д ц а т ь Именно этот день августа был на всех календарях страны, когда вы впервые встретились. Вас представил друг другу какой-то общий друг, и это было, наверное, одно из самых неловких твоих знакомств. Парень сразу тебе не понравился, хотя он, кажется, даже улыбнулся, когда ты протянул руку. Тонкие бледные губы искривились, но выражение его зеленых глаз не изменилось – от них повеяло холодом. Ты думаешь, что, возможно, в тот момент кто-то в баре просто увеличил мощность кондиционера, а тебе давно пора прекратить все драматизировать. В нем не было злости или агрессии: в нем не было ровным счетом ничего, и это пугало. Он смеялся, когда все в компании смеялись. Он сохранял серьезное выражение лица, когда от него того ожидали. Он казался зеркалом, отражающим эмоции окружающих, но совершенно не испытывающим ничего в реальности. Он ухмыльнулся, когда ты вздрогнул от его прикосновения к локтю. Хорошо, что в тот день ты надел рубашку, а не футболку – казалось, на коже от его прикосновений может остаться ледяная вязь. - Покурим? – бровь поднята, губы все еще слегка искривлены ухмылкой. Киваешь, совсем не вспоминая, что ты, вообще-то, уже как пару месяцев не куришь. Киваешь, еще не понимая, что с этой минуты ты теряешь власть над всем, что будет происходить с тобой в последующие годы. Д в е н а д ц а т ь Столько месяцев спустя ты осознаешь, что не можешь без него. Это хуже, чем любовь. Это страшнее, чем любовь. Ты уверен, что любовь в твоей жизни была одна – Марина, с которой вы были женаты, пока ты жил в Лондоне. Чувства, которые у тебя вызывала та девушка, казалось, окрыляли: одним своим присутствием она делала твою жизнь ярче, а с ее отсутствием все становилось блеклым. Это – любовь, ты уверен. А то, что у тебя к нему – это херня какая-то. Для тебя нет разницы между, когда он есть и когда его нет, просто потому что когда рядом нет его – нет тебя. Мир не становится серее, мир в принципе исчезает. Исчезаешь ты. Ты говоришь ему об этом, когда вы завтракаете в кондитерской у студии. - Вечно ты что-нибудь напридумываешь себе, Мир, - отвечает он, пододвигая к тебе последнюю профитроль: - На, вот. Ешь. Знаешь же, как я люблю профитроли, но отдаю тебе последнюю. Ты не успеваешь остановить себя, прежде чем тихо произносишь: - А я люблю тебя, - слова такие неожиданные и неуместные, что твоя рука тут же порывается прикрыть рот, будто это что-то изменит. Он накалывает профитроль на вилку и, отправив ее в рот, говорит: - Зря ты не взял, вкусно же. Больше вы чувства не обсуждаете. Ты неосознанно добавляешь профитроли в список вещей, которые ненавидишь. Чтобы вызвать остановку сердца, нужно выпить двенадцать таблеток Нитроглицерина. Ложь. Ты выпил двенадцать, но все, что получил – это холодный взгляд и презрительно сжатые губы в больнице. - Ты перешел все границы, Мирон, - хочешь что-то ответить, но губы совсем не слушаются, - Мне кажется, ты не здоров. Займись этим вопросом и перестань усложнять жизнь окружающим. Непонятно, что бы случилось, не зайди я к тебе без предупреждения. Ты думаешь, что не случилось бы ничего страшнее или отвратительнее того, что происходит сейчас. Хочется озвучить это вслух, но сил совсем нет: - Вань… Он осуждающе качает головой и уходит. Думается, что приезжать без предупреждения – наиотвратнейшая его привычка. Д в е н а д ц а т ь Именно это время показывает дисплей телефона, когда ты достаешь его, чтобы прочитать входящее сообщение: «Если вскрыть вены в теплой воде, умираешь через 30 минут». Ты думаешь, что Слава – хороший и у него все обязательно будет в порядке. Ты думаешь, что Слава – не ты, и он просто пытается привлечь внимание. Ты думаешь, что Слава – сильнее, поэтому он сможет пересилить свою привязанность, если ты будешь на расстоянии. Ты решаешь позвонить ему в 12:25 и сказать, что очень занят, мотаясь по делам. - Что там? – Рудбой отрывается от ленты твиттера и указывает взглядом на твой телефон. - Просто уведомления Инстаграма. Ты думаешь, что Слава, наверное, очень пьян и уже спит, когда спустя тридцать минут он не отвечает на твой звонок.