Мое чудовище

— … мой Рыжик. Юнги комкает в пальцах сигарету, которую вышел курить, скрипит зубами и наливается яростью. Потом швыряет бутылку пива, зажатую в другой руке, об забор, Чимин и Юнми вздрагивают, отстраняются друг от друга и смотрят испуганно. Бутылка осыпается осколками и шипит пивом, а у Мина лицо — страшная маска злобы. — Юнги… — первой охает девушка, убирая руки с плеч Чимина и делая шаг вперед из темноты за крыльцом. Следом выходит на свет Чонгук. Чимин так и стоит, обернувшись испуганно. — Хен, ты чего буянишь? — спрашивает Чон. — Вот, значит, как… — рычит Юнги. Разворачивается, лупит ногой в калитку и вываливается на улицу, не обращая внимания на крики вслед «ты куда?». От вас подальше. Его захлестывает целым арсеналом эмоций, душит, трясет и гонит вперед, все равно куда, лишь бы попытаться сбежать от образа рук Юнми на плечах Чимина… Целовались. Целовались! Они целовались! Орет ему кто-то в башке, Юнги вертит ею до головокружения, рычит и отказывается верить, но картинка такая ясная, эти двое так близко, и ее слова «мой Рыжик»… Паника подступает волной тошноты, мир рушится вокруг, обваливается целыми высотками кирпичей, у каждого из которых есть имя, Юнги их сам складывал вместе, вот этот — любовь, а этот — доверие, вот семья, друзья… Все с грохотом валится, поднимает пыль, она заставляет слезиться глаза, чьи-то голоса позади зовут его по имени, но он не хочет их слышать. Убирайтесь! Все убирайтесь! Он даже не понимает, вслух он это кричит или нет, просто не останавливается, уходит в неизвестность темными переулками, и радуется, что он пьян, трезвым бы такое не пережил бы… Убил бы кого-нибудь точно. Останавливается в какой-то темной подворотне, вконец выбившись из сил, тяжело плюхается на задницу, вцепляется в волосы и ревет, как раненый зверь. Пытается выкричать боль, избавиться, выдрать из груди, но не получается, рыжая макушка и тонкие запястья на плечах снова и снова ярким разводом по памяти, намертво вкипели туда и уходить не собираются… — С-с-су-у-ука-а-а!!! Обжигающие слезы градом по щекам, обидные, до трясучки обидные. Пытаться не верить уже не получается, боль беспощадной волной захлестывает и смывает самообладание напрочь. Его Чимин. Его сестра. И Чонгук, который на все это смотрел. Юнги судорожно рыщет по карманам джинсовки в поисках сигарет, но их нет там, он оставил пачку на столе, когда выходил покурить. На столе дома у матери, где они всей компанией так весело пили в этот вечер… Даже Хоби вырвался, чтобы отметить то, что Юнги получил свои первые в жизни документы. Мать то же самое отмечала дома у Чимина с его родителями, а дом Минов благодушно отдали на эту ночь на растерзание детишкам… Телефона тоже нет. Зато есть кошелек. Зашибись. Когда он, синий в сопли, заваливается под утро в каморку Клешни, тот, мягко говоря, охреневает. — Мин? Че с тобой? А следом заглядывают любопытные обитатели притона посмотреть на Шугаря, которого тут сто лет не бывало, а теперь погром устроил, пока дошел от входа до закутка за шторами, где ютился Клешня. — Ты смотри, как прижала фраера жизнь! — А разодетый-то во все фирмовое. — Пахнет, как мажор. — А бухой, как и раньше. Юнги лежит, раскинув руки, на грязной кровати, слушает эти разговоры о себе и ловит вертолеты. — Мин? — осторожно трогает его за локоть Клешня. — Че случилось-то? — Случилось… — Юнги медленно тяжело вздыхает. — Случилось то, дружище… что в этой жизни никому, сука, верить нельзя… — Не срослось, да? Клешня не лезет за подробностями — и спасибо ему за это. Забирает недопитую бутылку из рук, забирает окурок из зубов, пепел с которого сыплется Юнги в рот, выталкивает любопытных наружу и зашторивает замусоленные тряпки поплотнее. — Спи. А то я тебя знаю, попрешься за приключениями. Клешня знает. Слишком хорошо знает Юнги. Так хорошо, что лучше бы он его сразу вышвырнул, пока не поздно, потому что тот просыпается назавтра к обеду, чтобы забухать на две недели. Как Юнги бухает, притон помнит до сих пор, а потому те, кто попугливее, ныкаются при одних звуках его голоса, а кто понаглее и сильнее — безуспешно пытаются бить, угрожать и требовать перестать сходить с ума. Но у Мина в крови, в самих генах способность синячить — от предков, блин, досталась, он неубиваемый и несгибаемый, и даже шутки про железную печень его не колышат, идите все в задницу. Он сначала пропивает всю наличку в одно лицо. Потом пропивает все с кредитки, пока Чимин где-то там получает сообщения о минусах на счету и охреневает. Наверное. Да и хер с ним, не обеднеет, засранец рыжий… Юнги при каждом воспоминании о нем синячит с новой силой, Клешня задолбался слушать его речи про смысл жизни и силу недоверия, умоляет остановиться, но Мин продолжает гонять зеленых чертей до пены изо рта. Заблевывает все углы. Находит заначку порошка и заблевывает все вокруг пеной изо рта от передоза. Клешня орет, что он совсем рехнулся, сожрать столько дури за раз, промывает ему желудок подручными средствами и лупит по роже, потому что достал. Юнги приходит в себя и весь следующий день лежит почти неподвижно, полуголый, потому что с него сняли верхнюю часть одежды, которую пришлось стирать, мерзнет, дрожит, но не отвечает ни на чьи вопросы. Клешня волочет его в ржавую ванну, куда натаскал горячей воды, Юнги заваливается в нее прямо в штанах, ободрав живот об облупленные края, от горячего ему плохеет снова, он блюет, свесившись через бортик, и в его затуманенных глазах друг уже не надеется увидеть ясность. Проснувшись на следующий день, он видит на углу кровати сидящего Кихена, и его взгляд ничего хорошего не сулит. — Ну и какого лешего ты творишь? — И тебе привет, сенсей… — хрипит Юнги севшим голосом. — Ты в курсе, что уже похож на тень портовой шлюхи с циррозом последней стадии? — Я такой желтый? — Ты такой страшный! — Вот спасибо… Юнги с трудом переворачивается на бок, пытается подняться на локтях, но получается откровенно плохо. — Что с тобой, Мин? Я не помню тебя таким. Клешня говорит, ты переплюнул все свои рекорды запоев. Тут весь общак на ушах стоит. Юнги так надолго уходит в себя от этого «что с тобой», что Кихен даже смягчает тон, увидев в его глазах бездну тоски. — Неужели так хреново? Юнги медленно поднимает на него мутные глаза, поджимает губы, будто сейчас заплачет, и тихо говорит: — Как никогда, сенсей… Сенсею уже сорок три, и Юнги давно не пятнадцать, но если бы Юнги спросили, хочет ли он на ручки, чтобы сбежать от этой гребаной жизни, он бы не задумываясь поставил в роль ручек Кихена. И он ставит, позволяя себя обнять, как раньше, вцепляется руками в одежду и вымачивает ее в слезах, задушенных и позорных. Клешня снаружи завешивает плотнее и стоит на стреме, а еще надеется, что Ключник-хен по старой памяти поможет Юнги прийти в себя, иначе надеяться не на кого… — И че ты дальше планируешь делать, передозник? — строго спрашивает Кихен, пока голова Юнги лежит у него на коленях, сверкая красным от слез носом. — Нихрена. — Надеешься сдохнуть? — Было бы неплохо. — Ну и придурок… — Ага. — Че ага? Мне тебя в наркошу сдать? — Нельзя. Я теперь с корками. — Серьезно? — Ага. — Нафига ты их сделал? — Собирался новую жизнь начать. Семья, там, понимаешь, любовь… — И че не начал? — Как-то она быстро херней закончилась… Кихен ждет с минуту подробностей, не дожидается и вздыхает. — Не хочешь колоться, да? — В жопу это все, сенсей. — Так нельзя. Ты еще мелкий, так гробиться. — Я тебя слушал, хен. Верил. Ты, может, и правду говорил про всю эту веру в жизнь, про то, что надо тянуться к лучшему, только я потянулся и залез в такую гребаную сказку, что теперь, когда она лопнула по швам, мне уже нахрен ничего не надо. Мамку только жаль… опять с ума сходит, небось. — Мамку? Ты че, мать нашел?! — Она меня. — Ни хрена себе! Чел, это ж круто! — Ага. А вот батя — мудло. Я ему таблет начистил. — Так, а бухаешь тогда чего? Юнги упрямо молчит, и Кихен понимает, что эта тема и есть причина всему, но говорить о ней Мин не хочет наотрез. — Ладно, я по-другому спрошу. Ничего нельзя исправить, что ли? Можно. Пулю в лоб себе пустить и не мучиться. Думает Юнги. А вслух молчит, потому что сенсей по старой памяти и долбануть может, душевно и любя. — Не-а. — Ты виноват? — Нет. — Тебя обидели? — Меня предали. Еще через три дня Клешня не выдерживает, выбивает место в общаке подальше от себя и отволакивает снова нажравшегося Юнги туда. — Если хочешь сдохнуть от синьки — вперед! — кричит он бессознательному телу. — А я на это смотреть не хочу! И злостно оставляет под койкой половину своих запасов еды, а рядом ставит бутылку с водой. К вечеру он видит Мина, красующегося разбитой рожей после того, как его отметелили соседи, не выдержавшие погрома. Назавтра Мин опять упивается в углу, опять лазит без футболки, валяется на полу с бутылкой в обнимку и орет похабные песни. По общаку идут слухи, что в соседних притонах какой-то розовый педик ищет Мин Юнги, Клешня слышит это краем уха, и понимает, что хрен найдет, потому что в их кругах Шугарь — это Шугарь, а его настоящее имя знает только Кихен и сам Клешня. И идет искать педика сам, потому что смотреть уже вообще невозможно на это тело в синяках, ползающее в собственной блевотине. Юнги сидит на холодном грязном земляном полу и пытается заставить стул быть в единственном экземпляре, потому что его там должно быть реально один, а его, блин, три. Долго, упорно щурится и пыхтит, но нифига не получается, он швыряется в стул окурком, промазывает, и понимает, что промазал, потому что тот падает на штанину, прожигает и обжигает ногу. — Сука! Он неуклюже отряхивается, сбрасывает тлеющий огонек и шипит, а потом вдруг замечает чье-то лицо на расстоянии метра. Пытается навести резкость, так, что даже бьется затылком о стену от усердия, но все, что успевает сообразить перед отключкой — это был какой-то мелкий. Потом — темнота и вертолеты. Просыпается на койке, куда его поселил Клешня, во рту приторно-сладко, на теле одни трусы, штаны болтаются рядом на веревке мокрые. Постираны, что ли? Под боком лежит тело. В голове удивительно ясно, и даже не мутнеет в глазах, когда он смотрит себе подмышку, где лежит голова, потом на грудь, которую обнимает тонкая ручонка. — Ты, блин, кто? Парень просыпается, пугливо подрывается с места, и Юнги видит, что ему лет от силы семнадцать. Радует, что он одет… — Тебе было плохо… я просто хотел помочь. Джинсы вот, постирал. — И все? — А еще тебя стошнило… Юнги горестно кривится и запрокидывает голову назад на подушке. — Иди отсюда, малой. Подальше желательно. — А можно остаться? — Я тебе серьезно говорю — вали. Пока не поздно. — А поздно — это что значит? У Юнги болит башка нещадно, бурчит в животе, потому что ел в последний раз хрен знает когда, и в общем состояние препаршивое, и настроения что-то обьяснять непонятно откуда взявшемуся на его голову пацану ну никакого нет… А еще в протрезвевшую голову упрямо лезут воспоминания, попытки сориентироваться в датах, и все это жутко злит, поэтому Мин лезет шарить рукой в поисках бутылки, она, негодная, находиться не хочет, зато коленка пацана, так и не ушедшего, очень даже. Юнги чувствует ее под ладонью, выпрямляется сидя, а парень под его тяжелым взглядом странно, что еще не писается от страха. — Ты еще здесь? — Не пей больше… — А ну, брысь! — Не пойду! Ты опять напьешься! — Да ты кто вообще такой? — Ямада. Ты меня от собак спас, не помнишь? Вот почему его лицо такое детское! Японец, чтоб его. И да, Юнги помнит, как лет пять назад отбивал бутылкой вискаря этого парня от своры диких собак, пока тот орал от боли в погрызенной ноге… Ну, одно радует — ему точно больше семнадцати. — Эй, Шуга, хреново выглядишь! Парень с черными торчащими во все стороны волосами присаживается рядом с Юнги на подобие лавочки у входа, косится на бомжацкую куртку, надетую на голое тело и протягивает сигарету. — Здорово, Пес. А ты все такой же косматый. — Че тебя несет так, а? По всей округе уже байки ходят. — Прижало, Пес. — Сильно, видать, прижало. — За самые яйца. — М-да. Ты насовсем или как? Слыхал, ты в домашние подался. — Передумал. Клешня слил? — Не. Просто куда отсюда уходить-то, если не в лучшую жизнь? Вот и сочиняет народ. Юнги долго мусолит грязной рукой сальные белые пряди, вздыхает и говорит: — Нет никакой лучшей жизни. Везде дерьмо. — Лихо же тебе зад подпекло… Пес уходит, оставив свою пачку, советует завязывать, так, чисто по-товарищески, а еще помыться. Мин оглядывает себя, в пятнах разной степени мерзости, налипших на груди и руках, потом смотрит на бутылку в руке и хмыкает. Нафиг. — Шуга! Шуга, так нельзя! Ну блин… Кто-то тянет его тело волоком по полу, свет желтый и тусклый, нихрена не видно, но писклявый голосок явно знакомый. — Ямада? — голос такой, будто через Мина сам дьявол басит из преисподней. — Что? — Отвали. — Ты чуть не замерз на улице! — И какого рожна ты это «чуть» мне обломал? — Так нельзя! — Какое тебе, блин, дело! Отвали, говорю! Мин дергается, вырываясь из тонких рук, держащих за подмышки, валится на пол пластом и стонет. Ямада куда-то исчезает, а потом через неизвестное для Мина количество времени к его голосу присоединяется хриплый Клешни, и уже вдвоем они окунают алкаша в ванну. — Да дайте вы мне уже сдохнуть… — Протрезвей и дохни на ясную башку! — зло отвечает Клешня, поливая голову из ковшика. Юнги плюется, мотает головой, получает подзатыльника и матерится. — Вот какого рожна вы ко мне прицепились? Видите, плохо человеку! — Ты цеплялся. И мы цепляемся. Юнги откидывается на грязный бортик, смотрит угрюмо на друга, на японца — и крыть нечем. Да, за одного и за второго впрягался, когда им надо было помочь. Благодарные, блин, черти… Клешня стягивает с него одежду, раздевает догола, Ямада смущенно отворачивается, и это даже как-то смешно. Потом сгребает в сверток мокрые тряпки у уносится куда-то, пока кореш заставляет Мина мыться, причитая, что он похож на сраную свинью, и что такого Шугу он не помнит, и где вообще его совесть и чистоплотность, «собаки плешивые тебя побери». — Ты хоть на улицу сходи, хоть в бар наш выползи, скотина! — Будешь за мной трупаки убирать? — Вот еще этого я не делал! — Ну и молчи тогда. — Ты реально сдохнуть собрался, Мин? Неужели сейчас хуже, чем было до? Тогда же ты чем-то жил! Мин опять долго молчит, вазюкает рукой по мыльной воде и поджимает губы. До? До было легче. Нечего было терять. Он был один, как волк, без документов и друзей, пара корешей, случайные заработки и никаких забот. Да, иногда корежило мыслями о никчемности жизни в целом и его в частности, но ничего, стоило бухнуть, и попускало. Теперь не попускает почему-то. Кто там умный сказал, что лучше иметь и потерять, чем не иметь вовсе? Засунь себе это в задницу! Забери себе миновы кошмары про страстные ночи с участием рыжих волос и его, Мина, лица, только обрамленного длинными темными волосами, забери эту ярость, в которой варится его обиженное сердце, и прячь этих двоих от воспаленного взгляда, иначе все может кончиться очень плохо… Мин плетется в одном полотенце на бедрах на свою койку, находит на столике рядом какое-то пойло в кружке, нюхает и понимает, почему в прошлое пробуждение ему было так сладко во рту. Чертовы японцы с их антипохмельными средствами, они прекрасно знают, что сладкое в концентрате плюс жидкость — верное спасение и лучший антипохмелин. Ямада приходит проверить где-то через полчаса, расстроенно морщится при виде нетронутой кружки, а потом пугается, замечая, что Мин не спит и пристально смотрит из-под полуопущенных ресниц. Японец смущенно опускает глаза, мазнув по телу в полотенце взглядом, а Юнги добавил краски на его щеки, откинув одну ногу в сторону и обнажив этим внутреннюю сторону бедра до самого… Ямада тянет со свистом воздух и сбегает, Юнги тянет вверх одну бровь и подозрительно смотрит вслед. В голове очень медленно, будто Ктулху, проснувшийся от векового сна, ворочается мысль, пугающая своей дикостью… А почему бы нет? А потому что ты только его любишь! Нет больше никакого его. Тебя сменили на более приличный вариант, все будут счастливы, большая дружная семья, а тебе там нет места. Но как же… Ты был ему верен на том уровне, когда даже не думаешь думать налево. А что получил? Не подходи больше, Ямада. Ты дальше некуда спалился, держись подальше. Мин находит в темноте какую-то одежду, находит куртку и идет на поиски выпивки мелкими перебежками, чтобы не попасться на глаза своим спасителям от пьянства. Выныривает в темноту ночи, ежится от резкого холода и свежего воздуха после духоты притона, натягивает капюшон поглубже и идет. Город очень знакомо повернут к нему задом своей огненной тушки, родной пейзаж — вид из подворотни. И Юнги слабо верится, что он больше полугода был по ту сторону жизни. Там, где за уютными окнами теплые чистые квартиры, горячая еда и близкие люди. Как часто в жизни он просто залезал на крышу и подолгу всматривался в эти окна, наблюдая, как носят на руках детей, едят, сидят у компа и телевизора, мечтал однажды тоже так жить… Сейчас идет мимо этих окон и ненавидит их всей душой. Они заставляли верить в иллюзию. Гребаное шоу Трумана, только для Юнги, и чувство, что весь мир издевательски хохочет теперь над ним, такое реальное, что Юнги кутается еще плотнее в вонючую куртку и спешит, чтобы скорее вернуться на свою вонючую койку, в свою вонючую жизнь.