Из Петербурга с апатией и безразличием

"For so many years we were friends And yes, I always knew what we could do, But so many tears in the rain Felt the night you said That love had come to you" — Раз! — Два! — Пас, мать вашу! — Юра со злостью складывает веер из карт в руке в маленькую колоду и кидает на стол. — Я уже ненавижу и вас, и преферанс! — Преферанс, Юра, это игра аристократов. — Виктор смеется и откидывается на спинку кресла, прижимая карты к носу и закрывая глаза. — А мне сегодня везет! Ну что, Юри, чей на этот раз прикуп? Мой ответ — три! — Пас, — со вздохом выдает Кацуки, но глядит на Виктора так, как не смотрят на тех, кому только что продули обещающий быть неплохим прикуп. Интересно, он и медаль ему золотую подарит с такими же влюбленными глазами? Может, еще сам и на шею ленточку наденет, и руку пожмет? Господи, что за дураки. — Ура! А это мое! — Виктор, как ребенок, вскидывает руки над головой, чуть не роняя на себя карты, тянется в центр стола за добычей и жадно рассматривает. — Мда, раздающему надо этот прикуп в задницу засунуть. Кто у нас раздавал? — Кацудон! — ржет Плисецкий. — Вот вам и занятие на ночь! Они собираются на преферанс и глинтвейн — чаще ненастоящий, потому что безалкогольный — каждую пятницу вот уже полгода. В Питере разгар июня — то самое время, когда в большинстве городов уже вовсю начинается жара, а жители культурной столицы продолжают мокнуть под дождями. И совсем некультурно показывать остальному населению средний палец, мол, нам и с нашими дождями и ветрами хорошо. Заходишь в метро — ливень, выходишь через три станции — солнце и тишина, будто воздух застыл, накрытый стеклянной банкой. Чудо, а не город. — Следующий раз буду играть мизер! И хрен вы мне что сделаете со своими длинными мастями! — Юра хмурится и стаскивает со стола пастилу — одну из немногих сладостей, которую фигуристам хоть редко, но можно. Плисецкому бы каждую раздачу мизер играть. Когда на руках настолько поганые карты, что остальные игроки могут хоть в лепешку расшибиться — не впихнут тебе ни единой взятки. Мизер — как игра наоборот. Ты обязуешься проиграть всухую, как бы тебе ни старались поддаться, как бы ни продумывали стратегию, потому что такое дерьмо, какое у тебя творится в картах, надо еще уметь раздавать. Вот у Юри это получается мастерски. Кацуки, а когда Плисецкий в очереди с талончиком на счастье стоял, случайно, не твоя смена была? — Не сможешь. Мизер — одна из самых сложных комбинаций в преферансе, — нравоучительно бормочет Виктор, перебирая карты и смешно хмуря лоб. "Скоро морщины уже будут", — отрешенно думает Юра, разглядывая его лицо. Никифоров красивый, точеный, будто выпиленный по дорогому заказу самого любимого клиента мастерской. В Небесной Канцелярии прямо-таки аврал был, все бегали, суетились, выискивали лучшие материалы, подбирали самых выдающихся скульпторов и ведущих проект менеджеров. Вот и получилась такая красота — смотрите, люди, и плачьте, мы создали произведение искусства. И случайно грохнули его на грешную землю. Вот досада. Кому-то, наверное, руки за такое святотатство там наверху оторвали и вставили в то место, откуда они должны были расти по определению. Виктор наклоняется, тянется через стол к Юри, целует в подставленный лоб. Идиллия. Юра понимает: не болит больше, не дерет так, будто вырывает из собственного тела с корнем. Прошло, как отговорили. Даже радостно за них как-то, за этих двух дебилов. Он никогда им не признается, но смотреть на них последнее время действительно приятно. Кацуки как-то вытянулся, подобрался, перестал шарахаться по углам от всех, кого видел, даже похорошел. Еще бы — Никифоров рядом. От него же тень километровая, чтобы в ней не теряться, надо прыгать выше головы и ноги так же задирать на катке, иначе все, "списать в связи с истекшим сроком годности". Юри это слишком хорошо знает. Улыбка мягкая, глаза темные и какие-то мудрые, что ли. Плисецкий слова точного подобрать не может, но да, наверное, именно мудрые, глубокие, будто их обладателю известна какая-то тайна. А что происходит с ним самим? Тренировки, походы в кино по утрам в одиночестве на ранние дешевые сеансы, когда порой приходишь — и весь зал твой, потому что народ еще спит или уже работает; какое-то мирное уже наблюдение за Виктором с Юри, желание дотянуться и даже пальцем потыкать, неужели настоящие, неужели реально это с ними случилось? А еще письма. Много писем. Половина идет в Алматы (пусть через Интернет, но все же), а половина — в никуда. Так и живем. — Юра, завтра заскочи к нам после Ледового, надо будет с музыкой поработать. Я хочу сделать дополнительную вставку из другой композиции в твою программу. Тебе понравится, — бормочет Виктор, закидывая ноги Юри на колени. — С чего ты взял, что мне понравится? В картах своих царских увидел? — облизывая липкие от пастилы пальцы, спрашивает Юра. — Именно. А играем мы восемь червей. Юри, что скажешь? — Вист, — коверкая слово до неузнаваемости, отвечает Кацуки. — Пас! Да вы спелись! Я с вами больше играть не буду, придурки. — Плисецкий роняет голову на стол, чтобы скрыть кривую улыбку. На душе и радостно, и гадостно — так, что хоть вой. 15.06.2017, 23:41 Привет казахам! Мы все еще мокнем под дождем, скоро уже станем одной большой Невой, только всякое дерьмо будет по поверхности плавать. А что — придет зима, получится охуенный каток, все соревнования у нас проводить будут, даже национальные из других стран! Круто я придумал? У меня всегда в морозы появляется эта дебильная идея — выйти на улицу и поехать на коньках в магазин! Представляешь себе лицо кассирши в нашем круглосуточном? Она заикается все время, когда меня видит, а тут, может, осмелеет и даже автограф попросит? Ахаха! Нет, сделать из Питера огромный ледовый — это просто супер идея! Что скажешь, Бек? Кстати, не собираешься к нам? Тут и эти "два дебила — это сила" по тебе соскучились, спрашивали. Мы бы с тобой на дачу съездили, шашлыки поели. Как тебе такой вариант? Видел твои фотки. Личная жизнь налаживается? Пиши, как сможешь. Из Петербурга с апатией и безразличием. 16.06.2017, 18:36 Привет, Юра! Здорово, что даже дожди тебя так радуют. Меня бы тоже радовали — у нас такая жара, что я с катка даже вылазить не хочу, на льду хорошо и прохладно, а как выйдешь на улицу — так сразу стекаешь в кроссовки. Я бы не отказался покататься по Петербургу на коньках. А что касается кассирши, ты бы ее не пугал, а сам автограф дал. Молодая? Красивая? Чего тогда теряешься? Передавай Юри и Виктору привет! К сожалению, приехать не смогу, кто меня отпустит? Осенью начинаются соревнования, а мне говорят, что медведь, который наступил мне на ухо, теперь решил переместиться на мои ноги. Прыжки ни к черту. Работать и работать. У тебя как с тренировками? Уверен, программа идеальна! Ты про какие фотки? С Аминой, что ли? Ничего такого, не бери в голову. До связи! 17.06.2017, 02:33 Ты щас вот серьезно про кассиршу? Она мне в хорошие такие тетушки годится! Автограф, может, и дам, но тебе там твой медведь случайно на голову не наступил, когда в ноги перемещался? Дурака кусок! Сегодня пойду в наше местное японское посольство в никифоровской квартире — будем что-то с музыкой мутить. У Вити опять идеи какие-то. Если предложит мне вставить в композицию какую-нибудь Сару Коннор, одним соперником у нас станет меньше! Амина? Ну клево, я бы даже сказал, заебись. Хвалю, хороший выбор, чувак! Из Петербурга с апатией и безразличием. Плисецкий роняет голову на стол перед ноутбуком. Папка в почте так и называется "С апатией и безразличием". Они могут переписываться в фэйсбуке, могут комментить друг другу фотки в инстаграме и ретвитить всякую хрень в твиттере, но выбирают именно электронную почту. По скайпу поговорить получается крайне редко, а тут "хоть какая-то романтика есть", как говорит Юра со смехом, провожая Алтына в аэропорт в Барселоне. Смех, кстати, получается слишком наигранным. Надо потренироваться, Плисецкий. Желательно, перед зеркалом. Лицемер растет, Небесная Канцелярия, вылепившая роскошного Никифорова и Юри заодно ему для парного катания, чтобы не скучно было, тобой очень недовольна. Ты бы еще бумажную почту предложил или письма с голубями. Вот уж где романтика, не прикопаешься. И снова эта кривая улыбка, спрятанная под тонкими светлыми волосами. Юра, это же так просто — растягиваешь губы, смягчаешь выражение лица. Неужели для тебя это такая непосильная задача? Оказывается, непосильная. В "японское посольство" Юра вваливается, как к себе домой, еле передвигая ноги после адской тренировки. Яков сегодня просто в ударе — сам попробуй, черт побери, свой идеальный вертикальный шпагат. Мышцы болят, скручиваются в узел, еще и нерв в лопатке защемило так, что руку проще отгрызть, чем поднять. Дурацкий день с самого утра. — А где Витя? — спрашивает Плисецкий у Юри, который встречает его в коридоре. — Он задержался, его Лилия попросила встретиться с ее девочками с балетной студии. Что-то вроде подарка и мотивации перед соревнованиями. Я плохо понял, у него сегодня с английским не очень. — Кацуки стоит перед ним без очков и крутит на палец сильно отросшую прядь волос. Господи, Кацудон, и ты туда же. Может, все же навестишь парикмахера? Он там по тебе рыдает, бедный. То, что Юри невероятно идет такая длина волос, Плисецкий не признается даже под пытками. Просто потому что. — И зачем я сюда тащился тогда? — недовольно бурчит Юра, хотя кеды все же стягивает, морщась, когда задник обуви задевает свежую мозоль. — Юра, мы живем за углом от Ледового. Да и мы можем пока послушать пару вариантов для вставки, Виктор их оставил. Сначала твою только надо послушать еще раз, — мягко улыбается Юри и проходит на кухню. Плисецкий плетется за ним. Вот же научился лыбиться так, что чувствуешь себя дерьмом, даже если молчишь. Что с тобой, Юра? Взрослеешь? — Блядь, я забыл флешку с музыкой в раздевалке! Ну что за ебучий день? — Юре хочется подойти и побиться головой об холодильник. Сегодня что, Вселенная решила довести его до ручки? — А у тебя ее нигде нет в доступе? Я сейчас ноутбук принесу, ты пока вспоминай. — Юри, не обращая внимания на попытки Плисецкого выдрать из своей головы пару клочков волос, протискивается мимо него в гостиную. — Кстати, что такое "ебучий"? — Догадайся, блядь, по контексту! — выкрикивает Юра и тут же вспоминает, что отправлял послушать музыку Отабеку. Значит, она есть в почте. Спасибо тебе, добрый "кто-то там сверху", хоть что-то сегодня не через задницу. Через полчаса Плисецкий с видом злющего кота, которому не дали облизать верхний слой селедки под шубой перед Новым Годом, сидит с ногами на диванчике на кухне и пьет чай из дурацкой кружки с викторовским автографом. Юри из Хасецу притащил. Лучше бы ты матушкины рецепты захватил, зараза. Кормили в «Ю-Топии» на убой, и Юра часто думает о том, что не отказался бы от стряпни Кацуки-сан. Хорошая все-таки женщина, милая. Даже сладкие моти ему впихивала в руки, когда никто не видел. Сама доброта. Сынуля, похоже, в нее пошел. — Зайдешь в почту? — Юри пододвигает к нему ноутбук. Юра вводит данные и тут же возвращается к прерванному занятию, вновь обнимаясь с кружкой. Как-то холодно сегодня, хоть и без дождя. — Как письмо найти, где файл с музыкой? — Посмотри в отправленных Отабеку. Там папка отдельная. — Красивое название, — комментирует Юри с улыбкой. Да прекрати уже так улыбаться, Господи, что ты за человек, даже сорваться на тебя из-за этого не получается. — Интересно, как ты его понял, там вроде слова сложноватые для твоих познаний в русском. — Ну, это слово я знаю. Так, посмотрим. — Юри близко наклоняется к экрану. Без очков он порой все еще ведет себя так, будто ни черта не видит. Можно было уже привыкнуть к постоянным линзам за два месяца-то. Юра так сильно задумывается, что упускает момент, когда на кухне воцаряется странная натянутая тишина. Скрипни пружинами дивана — и уже будет похоже на взрыв. Что, неужели так сложно найти письмо со вложенным файлом? Таких там не так много. — Юра, — наконец, произносит Кацуки, и его голос странно ломается. — Прости, я, похоже, не в ту папку зашел. Как она должна называться? — А ты в какой? — "С любовью". Что-то внутри ухает вниз, как будто трос перерезали. Чик — и ты вместе с лифтом летишь все долбаные двадцать этажей до самого подвала. А потом журналисты в своих газетках пишут, что это был несчастный случай. Очень несчастный — настолько, что Юре кажется, что это еще очень мягкое слово. Сердце шарахает по ребрам, будто прилипая к ним на долю секунды при каждом толчке и отрываясь снова с противным звуком. Господи, только не это. — Ты открывал письма? — Да, одно, — не сразу отвечает Юри. — Прости. Я не хотел. — Что ж, забавно да? Нет, на самом деле ни хрена забавного. Получалось же скрывать это дебильное "с любовью" от всех. От Виктора, от Юри, от Якова, от Бабичевой, у которой все свербило во всех местах докопаться до его личной жизни, от Отабека, даже от себя. И вдруг оно вываливается наружу отвратительным куском мяса. Выходит, как дурацкий клоун на цирковую арену после блистательных воздушных гимнастов. Смотрите все: Плисецкий не каменное изваяние, у него есть сердце, причем настолько долбанутое, что заставляет писать письма с правильным адресом, но с пометкой "вернуть отправителю". Одинаковые, как под копирку, но каждый день, порой даже по два раза. Писать и нажимать "Сохранить", а не "Отправить". Даже Кацуки с его русским на уровне плинтуса может понять эти слова. Это, наверное, второе, что он выучил после "вкусно". В каждом письме одно и то же, как на ксероксе, который работает ежедневно без выходных вот уже сраные полгода. "Я люблю тебя". Иногда — "Я так люблю тебя". А когда ксерокс давал сбой, то "Господи, блядь, я люблю тебя!". И в каждой графе "кому" почта Отабека Алтына. Юри, конечно, не Ванга, пусть и подслеповат, но тут не отвертишься, не придумаешь глупую отмазку, не закопаешься в волосы с криком "я в домике". Ты ничего не видел, Кацудон. Тебе приснилось. Показалось. Померещилось. Плисецкий же камень, стена — такой же глухой, бесчувственный и холодный. Да? "Из Петербурга с апатией и безразличием", помнишь? Забудь. Юра смотрит на Кацуки, в голове еще немного и заиграет какая-нибудь заунывная музыка или похоронный марш. Но этого не происходит — только полный вакуум, который ширится внутри, грозя выбить кости, словно грязное оконное стекло. Невесомость — такая, что все внутренности собираются у горла отвратительным комом. — Юри, — все, что успевает произнести Плисецкий, прежде чем ткнуться лбом в колени и разрыдаться в голос. Все обрывается, коротит и искрит, ребра будто выворачиваются вовнутрь, сдавливая и прокалывая легкие. Господи, да что это такое? А еще он, кажется, впервые назвал Кацуки по имени. Докатился. Срабатывает то ли японская вежливость — та самая, которая бесит и покоряет одновременно, — то ли характер Юри, в который пресловутая Небесная Канцелярия клала такт и терпение столовыми ложками с горкой, но Кацуки не произносит ни слова, только закрывает ноутбук, встает из-за стола и садится рядом с Юрой на диван. От ощущения тепла рядом все становится еще хуже, хотя должно быть наоборот. Плисецкий плачет, как за всех. За своих холодных и спокойных родственников, которые никогда не отличались чрезмерной эмоциональностью, особенно дед, за Виктора с Юри, у которых все хорошо, за Отабека — у того-то точно нет причин слезы лить. Он закрывает лицо руками, но слез столько, что пальцы, ладони, рукава толстовки — все мокнет, и от этого еще противнее. Юри по-прежнему молчит, только кладет ладонь ему на плечо и осторожно гладит большим пальцем над ключицей. Этого становится достаточно, чтобы к теплу потянуло, как магнитом — Юра же железный, против физики не попрешь. Плисецкий резко поворачивается и почти падает на Юри, вжимаясь лбом в его плечо. Только в кино персонажи плачут красиво и выразительно. В жизни все совсем иначе. В жизни от рыданий пересыхает в горле, распухает нос, из которого тоже течет чуть ли не больше, чем из глаз, ресницы слипаются. Кацуки явно на это наплевать, потому что он обнимает Юру за плечи обеими руками, притягивает к себе еще ближе, гладит по волосам, которые сейчас больше напоминают птичье гнездо. От Юри, насколько Плисецкий может различить с заложенным носом, пахнет специями, любимым викторовским кофе из ограниченной серии "Старбакса" и чем-то морским. Так пахло на веранде в Хасецу. На всю жизнь запоминается. Юри что-то говорит ему в макушку на японском, оглаживает плечи, будто хочет согреть, даже произносит фразу, похожую на корявое "все хорошо, успокоиться". Кацуки, на дворе лето, вся страна дохнет от жары, а ты греешь. Правильно делаешь. Питер же все-таки. И Плисецкий все-таки, который, оказывается, не каменная стена с дурным характером, а влюбленная маленькая девочка. Даже думать противно. — Юра, вы два дебила, а еще нас с Виктором так называете, — говорит, наконец, Кацуки, крепко удерживая его за плечи. — Слышишь меня? — Что? — сипло спрашивает Плисецкий, пряча опухшие красные глаза и пытаясь опустить голову пониже. Позор какой, Господи. — Я сказал, что вы два дебила. С Алтыном. И ты меня правильно понял, не переспрашивай. Дурацкая черта Юри — казаться слабее всех, но при этом быть мудрым, как удав Каа из "Книги Джунглей". Пока Юра может только повторять в уме таблицу умножения, чтобы перестать трястись и реветь, как героиня бразильского сериала. Не хватает субтитров: "плачет по-русски". — Я думаю, что теперь все эти ваши тайны не имеют никакого смысла. Подожди минуту, — с этими словами Кацуки тянется за оставленным на столе ноутбуком, перетаскивает его на колени и что-то быстро набирает на клавиатуре. Что именно, Плисецкий не видит, пытаясь вытереть лицо уже и без того мокрыми рукавами. — Читай, — вздыхает Юри, спихивая ноут Плисецкому, и отворачивается к окну. Тактичность. Чтоб тебя, что ж ты правильный-то какой? Плисецкий видит размыто, как сквозь тонкую пленку, а мозг после истерики отказывается воспринимать информацию целиком и по порядку, поэтому глаза видят лишь отдельные фразы на экране, и каждая из них ударяет по голове, а потом валится вниз горячим потоком. Как в жерло вулкана во время извержения засунули. В отправителях — пресловутый электронный адрес, выученный Юрой наизусть. Алтын. Письмо, разумеется, на английском, причем корявеньком таком, похоже, что писали быстро, не особо заморачиваясь насчет грамматики, но Плисецкому на это сейчас наплевать с высокой колокольни. Адресат Кацуки, почта его. Как Юра ни старается, воспринимать весь текст он не может, зато видит слова: "мы же просто друзья", "для него это дружба", "я не знаю, что делать", "влюбился", "нужен", "как сказать", "люблю". И по всему экрану, как красные точки, как мины по полю, "Юра", "Юра", "Юра". Юра с усилием отрывается от букв на экране и смотрит на Кацуки. — Дураки, — говорит Юри на русском. Даже без акцента. 18.06.2017, 01:32 Привет казахам! Был сегодня в "японском посольстве", в местном Токио все спокойно, как в Багдаде. А еще я выцыганил у Якова три дня выходных. Решил, что если ты не едешь в Питер, то Питер приедет к тебе. Надеюсь, привезу вам с собой дождей, чтобы вы там совсем от жары не загнулись. Видишь, какой я добрый, Бек? И нам надо поговорить. Я скоро приеду. Из Петербурга с любовью.