Из Петербурга с апатией и безразличием

"I was disappearing in plain sight, Heaven, help me, I need to make it right, You want a revelation, You wanna get right, But it's a conversation, I just can't have tonight" — Рейс задерживают на целый час! Долбаный туман! Лучше бы дождь зарядил, как вчера, а теперь сиди тут, как баклан! — Юра, до этого нервно ходивший взад-вперед по залу ожидания, плюхается на сидение рядом с Виктором и устало трет лоб. — Юра, всего один час. За него ничего не произойдет, зато на взлете будет спокойно, — тихо отвечает Виктор, перелистывая страницы какого-то журнала и не особо вчитываясь в текст. — Я пойду возьму нам кофе. Тебе как обычно? — подает голос Юри. — Да. Можно даже двойной, — улыбается Виктор, сонно жмуря глаза. Встать сегодня пришлось и правда рановато, а еще сказывается вчерашняя выматывающая тренировка, которую им устроил Яков с наилучшими пожеланиями "хорошо долететь". — А мне, пожалуйста, кофе с коньяком. Кофе можно не добавлять. Спасибо, что спросил, — рычит Юра, когда Кацуки уже отходит на достаточное расстояние, чтобы его не услышать. — Юри прекрасно знает, что ты пьешь капучино с корицей, не бухти на ровном месте, — Виктор со вздохом сует журнал обратно в дорожную сумку, явно не найдя там ничего интересного. Юра вплетает пальцы в свои волосы и нервно оттягивает их, ерошит, путает. После того, как первая волна радости и неверия от письма Алтына прошла, в душе поселилось гадкое чувство с чемоданом вопросов. И каждый из этих вопросов начинался с "а что, если". Чем больше становилось "если", тем больше хотелось послать свою идею подальше и продолжить, так называемую, жизнь, как есть. Крепкая дружба с Отабеком все-таки намного лучше, чем ничего. Что вот он ему скажет, когда приедет в Алматы? "Привет, я все знаю"? Хорошее название для какого-нибудь фильма ужасов. "Привет, я тебя тоже люблю"? Супер. Отабек будет счастлив. И еще повезет, если он, даже обрадовавшись такому стечению обстоятельств, не откусит голову Юри за длинный язык, хотя Кацуки как раз виноват во всей этой котовасии меньше всего. — Юр, перестань себя пилить. Скоро объявят посадку. Ты как на соревнования едешь, а не на отдых. — Виктор аккуратно берет его за запястье и жестом заставляет отпустить свои многострадальные волосы. — Может, и на соревнования. Вы-то зачем увязались со мной оба? — бурчит в ответ Плисецкий, хотя руки послушно опускает. Пальцы Никифорова приятно греют, даже немного успокаивают. — Нам с Юри тоже не помешает немного отдохнуть, лето же. Осенью будет точно не до этого. Да и Алтына мы повидать не против, а тебя одного отпускать не хотелось, — спокойно отвечает Виктор. — Это еще почему? Мне же не десять! — Я так и знал, что ты к этому прицепишься. Слушай, я, может, и не особо ввязывался во всю эту тему, но ты правда думаешь, я не знаю, зачем мы экстренно взяли у Якова отгулы и сорвались не куда-нибудь, а в Алматы? Юра переводит взгляд на Виктора, растерянно хлопает глазами. — Тебе Юри рассказал? — Нет, Юри мне ничего не рассказывал. Он вообще очень удивился такой внезапной поездке. Конспиратор. Молодец, Кацуки, из тебя вышел бы отличный шпион, нечего сказать. Хочется поспорить. Хочется сказать что-нибудь такое, отчего Виктор вообще не будет с ним общаться до самого прилета. Хочется встать и опять начать нарезать круги по Пулково. Только аэропорт — такое место, которое запускает приступы сентиментальности с учащенной амплитудой. Юра уже несколько раз за сегодня видел искренние объятия людей, которые явно долго были в разлуке и ждали встречи. Видел и то, как друг с другом прощаются, держась за руки до последнего, а после отходя быстрым шагом и не оборачиваясь. Встречи и расставания. В мыслях протяжно поет Агутин со своим "Аэропорты и города", а Юра снова мельком оглядывает лицо Виктора и, выдохнув, кладет голову ему на плечо. Плечо твердое, теплое и знакомо пахнет Kenzo и кондиционером для белья. Никифоров тихо усмехается и прижимается щекой к его макушке. — Зря переживаешь. Нет никакого повода. Алтын, конечно, та еще "темная лошадка", там целые катакомбы в башке, но сомневаться в нем не стоит. В этих катакомбах — Юра знает не понаслышке — можно успешно заблудиться и вообще забыть, как тебя зовут и зачем ты пришел. Однако сам Плисецкий уже давно нашел все входы и выходы, а Отабековых демонов узнавал в лицо. В международном аэропорту "Алматы" шумно и многолюдно, но выцепить из толпы народу Алтына получается практически сразу. В Юре борются два желания сразу: обнять так, чтобы кости погнулись, и дать в лоб за полгода нескончаемой писанины "в стол" и в папку с девчачьим названием про любовь. Не получается ни то, ни другое, потому что Виктор тут же проносится взбалмошным вихрем, цепляя Отабека за плечи и начиная задавать вопросы обо всем том, что самого Плисецкого волнует в меньшей степени. Вот всегда он так. Юра переводит взгляд на Кацуки, у которого на лице читается откровенное: "Витя, какого хера?". Не в первый раз их мысли с Юри сходятся — может, на катке они и продолжают быть злейшими врагами — успевай расступаться, а то снесут — но в жизни все неуловимо меняется, и Плисецкий не знает, в какую сторону, хорошо это или плохо и что с этим делать дальше. Виктор, наконец, переключает внимание на шикарный вид на город за панорамным окном главного зала аэропорта, Юри сдержанно приветствует Отабека кивком и улыбкой — Кацуки, ты опять это делаешь — и отходит к Никифорову, что-то тихо говорит ему на ухо. Алтын смотрит на Юру, и тот едва уговаривает себя не кинуться бежать, чтобы запереться потом в своей питерской квартире и не выходить до начала сезона. Пешком бежать. Прямо из Алматы. — Привет. — Отабек обнимает, крепко прижимает к себе, слегка елозит короткой щетиной по макушке. Юра на время забывается, ластится, рвано вдыхает знакомый запах — теплый, чуть горьковатый — но потом отстраняется, даже отступает на шаг, будто стену обратно спешно строит, по кирпичику, но с завидной скоростью. — Пойдем? — Алтын тянет его за руку к выходу. Плисецкий кивает, перехватывает спортивную сумку, послушно шагает следом. То самое непонятное ощущение, когда знаешь, что так, как было, уже не получится, не сложится, не споется. Музыка сменяется, а ты еще продолжаешь изо всех сил, стараясь, играть старые аккорды. На тебя уже весь оркестр смотрит, как на предателя Родины, но пальцы привыкли к этому положению на струнах, прогнулись уже под них, влипли намертво — с мясом отдирай. И ни вперед, ни назад. У Юры в голове опять картинка из цирка, когда акробат замирает между двумя узкими платформами, вцепившись в одну руками, но не отпуская другую, касаясь ее лишь пальцами ног. А следующим номером неизменно выходит клоун — по закону жанра. — Солдат, едешь? — Алтын протягивает ему шлем. Юра и не заметил, как они вышли на парковку. — А где Юри с Виктором? — Они же сказали, что возьмут такси. Ты себя нормально чувствуешь? — Отабек жмурится от яркого солнца, смотрит на Плисецкого из-под ладони у лба. Солнце Алтыну идет, как и его фамилия. А Юра — Юре достались туманы и холодные заливы, в которых даже летом редко искупаешься. — Едем? Конечно, едем, не жить же три дня в аэропорту, хотя мысль такая уже появлялась. Отабек ответа не дожидается, сам встает с байка, на который уже успел усесться, дергает Плисецкого за футболку на животе, притягивая поближе, водружает шлем ему на голову, волосы заправляет. И улыбается еще при этом так, что хоть падай — благо, башка защищена. — Куда ехать, знаешь? — Да. — Ремешки шлема давят на шею — надо же на что-то спихнуть свое состояние. — Витя оставил адрес. — Что ж, надеюсь, жить мы будем не во дворце, а то с Виктора станется, — хмыкает Отабек. — Да нет, там вроде квартира. Что? Ты сказал «мы»? — До Юры медленно так доходит, волнами, как в прибрежной зоне. — Конечно. Ты здесь всего на три неполных дня, не сидеть же мне дома. Тренер даже согласился чуть сократить мне занятия на это время. — Что, ты-таки разругался со своим медведем, и он от тебя ушел? — хихикает Плисецкий. — Типа того. Давай, поехали. — Отабек легко толкает его к мотоциклу. Добро пожаловать в город Верный. * * * Квартира оказывается не дворцом, но что-то подсказывает Юре, что дворец был просто занят на эти даты, поэтому Виктор выбрал что-то максимально похожее. В снятых комнатах можно играть в казаки-разбойники или в прятки. Часов так по шесть на один кон. — Наша комната та, которая с двуспальной кроватью! — заявляет Виктор, открывая дверь припоздавшим Юре и Отабеку. — Кто бы сомневался, — фыркает Плисецкий и проходит вглубь квартиры. — А я подумываю жить вон там! Господи, да! Стоящий в центре общего зала Юри с рюкзаком в руках едва не выпрыгивает из собственной шкуры из-за резкого вопля Юры. Тот же, игнорируя окружающий мир, устремляется на огромную веранду с плетеными креслами, белым парапетом и стеклянным столиком посередине. Всегда мечтал о такой, но в Питере веранда — это будущий бассейн с дождевой водой, опавшими листьями и окурками с верхних этажей. — Тебе коврик тут постелить? — Виктор выходит на залитую солнечным светом площадку следом. — Я и без коврика согласен. — Юра тут же разваливается в одном из кресел, перегнув худые ноги через подлокотник. Так бы и остаться тут, врасти и корни пустить. — Ну, хоть с чем-то я угадал, когда брал эту квартиру. Юри сказал, что я офигел и зажрался, а я всего лишь хотел, чтобы все отдохнули. — Виктор обиженно и забавно надувает губы, но Юре от этого становится лишь еще смешнее. — Я начинаю уважать эту японскую задницу все больше! — Плисецкий запрокидывает голову, улыбается, подставляя белую кожу под солнечные лучи. — Ты смеешься — это хорошо. Я понял выражение «японская задница» — это плохо. — Юри подходит сзади и несильно дергает Юру за светлую прядь волос. — Я упустил момент, когда твой русский достиг такого высокого уровня, Кацудон? — Знаешь, какую самую первую фразу я выучил на русском, кроме "здравствуйте" и "спасибо"? — Юри забавно щурится от яркого света, глядя на Плисецкого. — Викторовское «вкусно» на всю Ю-Топию? — Нет. Викторовское «блядские ступеньки!», когда он вылазил из воды в онсэне. Юра заливисто смеется и над историей, и над тем, с каким укором Юри смотрит на Никифорова. И видит, сколько в этом укоре нежности и тепла. Что-то внутри царапает и колется, мешая ровно дышать. Отабек в этот момент стоит у стеклянной двери на веранду, прислонившись спиной к одной из створок. Это Юра видит, когда оборачивается и встречается с ним взглядами. Улыбка на чужих губах подрагивает, как свечное пламя на сквозняке. * * * — Почему ты ничего ему не сказал? — А что я ему скажу? Что? Что, блядь? Алтын, вот он я, я бросил свой мокрый Питер, приехал к тебе весь такой красивый, какого хера ты до сих пор не зацеловал меня до смерти с клятвами в вечной любви? — Плисецкий ходит кругами по кухне, сшибая бедрами углы напольных шкафчиков и ни в чем не повинного обеденного стола. Синяки потом будут по всем ногам. Юри вздыхает и ерошит руками свои волосы. — Юра... — Что Юра? Ты тоже Юра, дальше что? А вот это уже мало того, что удивительно, так еще и жутковато — называть Юри не то что по имени, а так. Кацуки не выдерживает, роняет руки на стол с громким хлопком, встает и в несколько широких шагов подходит к Плисецкому, ловя его на очередном развороте за плечи. — Стоять! — В Юру впивается жесткий и прямой взгляд карих глаз. Надо же, Юри, оказывается, и так умеет. «Конечно, умеет, вспомни, как он программы иногда катает», — крякает внутренний голос. — Послушай меня уже! — Я тебя уже послушал, и где мы? — Юра хочет опустить глаза, но пальцы на его плечах сжимаются крепче, встряхивают, мол, смотри на меня, не вздумай взгляд отводить. — Мы на кухне в очередной раз, а ты опять истеришь! Ничего не напоминает? Я сказал, послушай меня! — Видеть Юри без доброй и ласковой улыбки чудовищно непривычно. Юру сейчас явно никто обнимать, греть и гладить по шерстке не будет, будут бить правдой наотмашь. — Слушаю я! — Вдохнул. Глубоко! — Юри с него глаз не сводит, голос звенит сталью. Плисецкому не вдыхать хочется, а вообще задержать дыхание. Навсегда желательно. — Я жду. Юра медленно втягивает носом воздух, вопросительно смотрит на Кацуки. — Теперь выдохнул. Слушается. Денешься тут куда. Сравнение Юри с удавом только лишний раз подтверждается. Мудрость мудростью, а еще смотреть умеет так, что хочется убежать с криком «помогите!» или застыть каменным изваянием. — А теперь подумал. Алтын мне не просто так письма строчил на кривом и заикающемся английском. Он тоже боится все разрушить, ему тоже нелегко. Нет, дослушай! Ты хотя бы знаешь, как дело обстоит на самом деле, а он все еще находится в том самом состоянии, в каком был ты, написывая полгода письма и не отправляя их. Постарайся хотя бы раз понять кого-то, кроме себя! — Кацудон, — устало выдыхает Юра. Губы дрожат, лицо белое — к Плисецкому загар не пристает, хоть тресни. Солнце на него не ложится, как от зеркала отражается. Может, в этом все дело? — Юри, — твердо поправляет Кацуки. — Юри... Я не хочу наступать опять на те же грабли, как... — Голос таки ломается, сипнет. — Как с Виктором? — уточняет Юри. — Как с Виктором. Я тогда тоже все бросил к ебаной матери и полетел к черту на рога за человеком, в которого верил. И чем это закончилось? — Куда полетел? — Неважно, это непереводимый оборот, — отмахивается Юра. — В Хасецу твой. А ведь забавно тогда вышло. Кинуться за Виктором, который на деле толком и не клялся ни в чем, звезду с неба не обещал. Все сейчас вспоминается, как давно приснившийся сон под утро. Такие сны всегда особенно яркие, красочные, но даже они стираются из памяти с течением времени. Виктор тогда был всем: иконой в красном углу, путеводной точкой на небосклоне. Как же сейчас все изменилось, насколько сильно слетело с оси. А тогда оставалось лишь утирать слезы, глядя в иллюминатор и отмахиваясь от внимательной, но явно не смотревшей фигурное катание стюардессы с ее «мальчик, у тебя что-то случилось?». Да. Моя, так называемая, жизнь случилась. Заберите ее назад, если в ней всегда теперь будет вот так. — Тебе нужно перестать видеть в людях богов. — Юри ослабляет хватку на его плечах, даже слегка поглаживает через рукав футболки. — Виктор не бог, никогда им не был и не станет. Как и Алтын. Он, конечно, рыцарь, но со своими страхами и домыслами. Поверь, у всех они есть. Поговори с ним. — Я уже достаточно за эти полтора дня с ним кругов нарезал по центру, музеям, мечетям, кафе и паркам, даже на веранде за чаем посидел, толку никакого. Поедем домой. — Голос у Юры становится тише с каждым словом. — А письма я писать больше не буду. Хватит с меня романтики. Пусть Яков ставит дополнительные тренировки. Больше позлюсь и побешусь — выше прыгать буду. — Это я знаю, ты умеешь. И все же подумай над тем, что я сказал. Пока не поздно. Если ты считаешь, что Виктор прилетел ко мне в Хасецу, заключил в объятия и таскал до финала в Барселоне на руках, ты сильно ошибаешься. Завтра днем самолет. Прошу, обдумай все еще раз, ладно? Юра кивает. Да, Юри, конечно, разумеется, что еще делать, как не раздумывать? Кацуки все же улыбается, окончательно отпускает его плечи, но затем находит и коротко сжимает ледяные онемевшие пальцы. Теплый. Либо у Юри, в отличие от Плисецкого, нет вегетососудистой дистонии, либо ему просто на роду написано согревать и растапливать. Лед, зрителей, судей, Виктора, Юру, в конце концов. Плисецкий заталкивает поглубже свою благодарность, глотает непроизнесенное «спасибо» и уходит на излюбленную веранду. Благо, что крытую — с неба уже начинают падать крупные капли дождя. Как и обещал, Отабек. Вот тебе и Питер в рюкзаке за плечами. Сдачи не надо. Вообще ничего не надо. В ребра что-то вгрызается изнутри, буквально калечит, просит поверить, просит, наконец, отпустить, воет зверем. Только Юра неумолим, особенно к самому себе. Особенно после истории с "Горячими источниками". * * * Жизнь Алтына очень уж походит на американские горки. То вверх, то вниз, то снова в гору. Поражения, выигрыши, поражения. И смешно становится вот уже много лет от одного факта — вставать после падения помогает единственное воспоминание из детства — хрупкий, как березка, мелкий, всклокоченный мальчишка с весенним зеленым полем в глазищах на пол-лица, который морщился, хмурился, но делал все ради победы. Тянулся, садился на шпагат, скакал прыжки, которые ему еще даже не разрешали, из-за чего регулярно получал по шапке от Якова. Алтын лишь раз видел, как он плачет — когда на простых товарищеских соревнованиях между своими же он свалился с тройного сальхова, о котором другие и мечтать не могли. А ведь вращений было достаточно. Яков взбесился настолько, что просто не стал учитывать его очки в турнирной таблице. Отрезал. Дисквалифицировал. Как Фельцман выдержал взгляд этих двух зеленых факелов, Отабек до сих пор не понимает. Он бы не выдержал. Слезы были уже после в коридоре, когда все разошлись, а Алтын на «эй, ты в порядке?» получил грозное и звонкое «отстань!». Юра Плисецкий. Причина не сдаваться, чего бы это ни стоило, идти вперед напролом, ходячее олицетворение фразы «сквозь тернии к звездам». Вечный огонь, поселившийся в душе Отабека, который не затухал вот уже долгие годы, а в Барселоне превратился в настоящее стихийное бедствие, лесной пожар — вся живность разбежалась. Юра бы сейчас опять пошутил про медведя. Обнять его хочется так, что скручивает руки судорогой, но желание дать ему возможность жить нормальной жизнью (понятие, которое Алтын в своей голове назвать назвал, но расшифровать до конца так и не смог), страх потушить хоть частичку этого огня были сильнее. * * * — О, солдат, вот ты где! Я думал, дома никого, — Отабек просовывает голову в приоткрытые стеклянные двери, ведущие на веранду, и тепло улыбается. Юра, сидя в кресле, оглядывается, лишь мельком скользит по нему взглядом и снова отворачивается. Дождь стучит по карнизу, парапету, скапливается на полу у самого края площадки. — Юри с Виктором гулять ушли? Вот неугомонные. Смоет ведь, ливень такой! Я... Юра? — Видя, что Плисецкий на него никак не реагирует, Отабек обходит кресло и встает перед ним. — Отстань, — прямо как в далеком детстве. — Вот это приплыли. Юрка, ты чего? — Алтын даже на колени опускается, за руки хватает. Господи, зачем это все? Правильно Юра думал: мизер, мизер, вся жизнь один сплошной мизер, сыгранный просто идеально, чисто, не прикопаешься. Ты одновременно выиграл и проиграл. Ирония-то какая. — А мы никуда и не плыли, плаваю только я — там, в своем Петербурге. Вон, видишь сколько с меня воды натекло. Завтра уеду, все, дождь вырубится. Обещаю, — зло выплевывает Плисецкий, пытаясь вырвать руки из чужих пальцев. — Кто-то в плохом настроении. Хорошо, что мне уже не тринадцать, и я тебя не послушаю, — невозмутимо отвечает Отабек. — Ты это о чем? — А помнишь, как Яков тебя с дружеского соревнования в лагере снял? Ты меня тогда, хоть и без мата, далеко послал. Ну? Что с тобой, истерик мой? Юра не знает, какая из пощечин больнее: «истерик» или это самое «мой» — слово, как электрическим током по ребрам. — Я, Бек, свой собственный. А ты можешь дальше притворяться и плакаться Юри по электронке, — Юра договаривает фразу быстрее, чем понимает, какой эффект она сейчас произведет. Где-то в небе глухо громыхает. Ну вот, сверху решили добавить спецэффектов. Еще и темно становится — вечереет. — И о чем это ты? — Алтын руки Юры все же отпускает, и Плисецкий старается не замечать, как пальцам мгновенно становится холодно. — О твоем... письме. Про меня, — отрывочно роняет Юра. — Только Юри тут ни при чем! Я сам. Просто... Бек! Алтын резко поднимается на ноги, отходит к парапету. Его серая футболка тут же мокнет спереди и на плечах от дождя, косо льющего из-за ветра под крышу. Юра встает следом, но делает лишь пару шагов и останавливается. Сердце стучит где-то в горле и ушах в такт ливню. — Забавно, да? — спрашивает Алтын. — Да. Обосраться, как забавно. Я тот же вопрос Юри задал, когда... в общем, в тот день. Как барьер, стена, защитный механизм, проржавевший до последнего винтика — не сдвинешь, сколько ни жми на рычаг. Не получается сказать. Никак. Заклинило, хоть взламывай, хоть головой бейся. — Когда что? — Отабек все же поворачивается к нему лицом, смотрит прямо. Глаза почти черные, как бархатом заволокло. — Почему ты мне не сказал? — Юра сейчас сам себе кажется младше, еще хрупче, чем раньше. Волосы выбились из-под капюшона толстовки, глаза печет, как от горячего ветра прямо в лицо. До этого было не так ощутимо. — Может, потому что я хотел, чтобы у тебя жизнь нормальная была? И дружба? Без вот этого вот всего. — Отабек как-то потерянно обводит рукой невидимую дугу перед собой. — Да ты что? Жизнь нормальная? Моя, так называемая, жизнь уже полтора года далека от этого определения, а уж с Нового Года вообще. — Юра задыхается на последнем слове, трет лоб с остервенением. — Хочешь прикол? Письма у нас с тобой с двойным дном были. Из Петербурга с апатией и безразличием, да? И из Алматы с самыми наилучшими пожеланиями. Слова вдруг льются, как поток из прорванной плотины. Экстренная ситуация, рекомендуется эвакуировать население близлежащих городов. Нет, лучше всей планеты. Вон, пусть на Марсе картошку выращивают. Юра не только Питер бы с удовольствием в каток превратил, но и всю Землю. Вместе с некоторыми обитателями. В Алтына все прилетает: и про письма «в стол», и про разговор с Юри на кухне, и даже про Виктора, свергнутого с Юриного Олимпа в прошлом году за неподтвержденную квалификацию. — А завтра давай я вернусь в Питер, а ты дальше будешь постить фотки с этой, как ее, Господи? Аяной! — Аминой, — хрипло поправляет Отабек, которые за последние минут десять ни слова не произнес. — Без разницы, хоть тетей Зиной. Хотя нет, тете Зине твоя фамилия не пойдет. Как Даздраперма получится. — Юра! Юра, стоп! Куда тебя понесло? Амина мой хореограф! — Алтын пытается сократить расстояние между собой и Юрой, но на каждый его шаг вперед Плисецкий делает два назад — так и ходят кругами и дугами. — Хореограф, личный секретарь, забей! Просто забей. — Юра поднимает руки, наклоняет голову, пряча лицо за волосами, а когда вновь смотрит на Алтына, уже улыбается. Ломко так, жутко. — Ты себе нормальной жизни хочешь, не мне. Я спать. — Юра! — Доброй ночи казахам! Ночь оказывается совсем не доброй и тянется, как бесконечный темный саван. Юра разглядывает красивый натяжной потолок и пару раз все же встает, подходит к двери комнаты, уже даже за ручку берется, но все же безвольно опускает руку и возвращается в постель. Отабек здесь, по соседству, совсем рядом, но что-то упорно душит и не дает сделать ни шага за порог. Если будет, как с Виктором в Хасецу, пережить это одними рыданиями в кота дома и четверными прыжками на тренировках уже не получится. Даже рыданиями в Юри не получится. Просто никак не получится. Все поделится на ноль и схлопнется намертво, придавит железными перекрытиями, пойдет ко дну вместе с ним внутри. Уж лучше пусть все останется, как есть. * * * В аэропорт все едут молча и на такси. Отабек с раннего утра ушел на тренировку и так и не вернулся. Виктор с Юри не говорят ни слова: ни пока они собирают вещи, ни пока добираются до терминала «Алматы». Плисецкий лишь изредка ловит на себе обеспокоенный взгляд Юри, но реагировать уже нет сил. Ливень шел всю ночь, а сейчас небо остается жемчужно-серым, молчаливым, но не роняет ни капли. — Если и здесь рейс задержат, я пойду пешком, — тихо говорит Юра, глядя на табло. — Да нет, все вовремя, — отвечает Виктор. — И куда торопиться? Занятия с Яковом только с завтрашнего дня. — Я тороплюсь к своей нормальной жизни! — рявкает Юра, выделяя почти со звоном слово «нормальной». Юри, стоящий чуть впереди, оборачивается, явно хочет что-то сказать, как вдруг его лицо озаряет широкая улыбка. — Хрен тебе! — раздается за Юриной спиной до боли знакомый голос. Прежде чем Плисецкий успевает обернуться, его талию обхватывают сильные руки, в затылок утыкается сначала нос, а следом — теплые губы. По телу разливается волна жара, как будто кипятком изнутри грудную клетку окатили. — Бек? Ты откуда? — Юра судорожно выдыхает, пытается развернуться в кольце удерживающих его рук, но выходит плохо — хватка у Отабека крепкая. — Я не откуда, а куда. За дождями. За Петербургом. За тобой. Думал, привезешь мне дождь, а я потом без него жить смогу? Как я без вас теперь? — последние слова ему выдыхают в ухо, и Юра слышит, чувствует каждой клеточкой чужую дрожь: в голосе, в руках. — А... Как же нормальная жизнь? Дружба? — слабо, еле слышно спрашивает Юра. — Я же сказал, хрен тебе, а не нормальная жизнь теперь. Отабек Юру все же разворачивает лицом к себе, притягивает еще ближе, обнимает, целует в лоб, висок, макушку, ухо — куда попадает. Юра смутно видит дорожный рюкзак у него за спиной. — Ты в Питер? — Он чуть отстраняется, смотрит на Отабека во все глаза. — В Питер, в Питер, — кивает Алтын. — Ко мне? — К тебе. Если пустишь. — Надолго? — На три дня. Потом вернусь и буду решать, как быть дальше, уже с тренером. И писать тебе письма. — У Алтына глаза странно блестят, пальцы гуляют по Юркиному лицу, беспорядочно оглаживают скулы, щеки, даже нос, спускаясь периодически на шею. — Угу. — С любовью из Алматы. Так и буду писать. Ладно? — Угу. — Юра? Плисецкий прячет лицо у него на груди, то ли смеется, то ли плачет — не разобрать уже, и слышит, будто издалека, из-под воды, из другого мира, как Юри снова четко и по-русски произносит: "дураки".