Из Петербурга с апатией и безразличием

"So this is the life they talked about, This is the "I can't live without"; When the real world crashes down Oh, if they could see me now" Вот о чем написано большинство песен, сыграно столько ролей в театре, сняты ворохи кинолент. То, что заставляет Виктора так улыбаться, а Юри — откатывать программы с таким лицом, как будто на него не смотрит никто, кроме бога. Жизнь, как она есть. Жизнь, как о ней говорили. И Никифоров говорил, и Кацуки. Что-нибудь, вроде "подрастешь — поймешь, Юра". Плисецкий подрос, сантиментов на десять точно подрос, обскакав отметку в 170. Будущее вытянулось прямой линией, стрелой, которая никогда не попадает в цель без усилий. Детство, и до этого не особо похожее на то, о котором пишут в автобиографиях, рассказывают потомкам, бесповоротно осталось позади, оборвалось лентой цветных снимков. Юра и разговаривает теперь тише, и молчит больше — слушает. — Волосы у тебя, Юрка, мечта просто. — Мила, перегнувшись через бортик, тянет Плисецкого за прядь, заставляя чуть откинуть голову назад. — Хватит тебе уже меня щупать. — Юра пятится на коньках и упирается поясницей в ограждение. — Дай я тебе хвост нормальный сделаю, что ты тут накрутил, смотреть жутко. Все волосы подерешь, когда резинку снимать будешь. — Мила освобождает длинную копну, заставляя пряди лечь на плечи и лопатки, после чего не удерживается и вплетает в них пальцы обеих рук. — Завидую, ой завидую. Юру продирает от шеи до копчика — так всегда происходит, когда кто-то начинает трогать его за волосы. Но Милу не отговоришь. Он чувствует, как девушка мягко разглаживает локоны, разделяет их на шесть частей, копошится пальчиками у затылка, переплетая их между собой. Год назад ее бы послали к какой-нибудь матери и вырвались, даже если бы пришлось оставить в руках клок волос, но сейчас Юра молчит, пережидая желание изо всех сил поскрести ногтями по всей голове. — Ты чего какой напряженный? Мышцы так и болят? — заботливо спрашивает Мила. — Болят. Прыжки стали, как у бегемота. С сальхова летаю, как будто ни разу его не прыгал, — тихо говорит Юра, наклоняя голову вперед, чтобы ей было удобнее заниматься с его волосами. — Это пройдет. Ты вроде пока больше не растешь. А то Яков боялся, что у тебя рост не затормозит, и тогда вообще придется всю программу переделывать и выезжать на артистизме. Ой, прости! — Мила вздрагивает, когда понимает, что увлеклась, распутывая узел в его волосах. — Ты же знаешь, я не выезжаю на артистизме. Все всегда было в технике. И будет в ней же, даже если мне придется ночевать на льду, — бурчит в ответ Юра и тихо шипит на неосторожные движения за спиной. — Ты там что, корабль мне на голове сплести решила? — Нет, всего лишь французский колосок, — отзывается Мила, и Плисецкий представляет, как она невинно хлопает темными ресничками. — Вот и готово. Юра, почувствовав, как по самому кончику волос скользит и затягивается резинка в три оборота, тут же поднимает руки, ощупывая свою голову. Волосы, туго сплетенные в шесть прядок в косу, стали короче и перестали лезть в глаза, и это радует. Самого Плисецкого хватало лишь на то, чтобы небрежно закрутить их в хвост на время тренировок, из которого они постоянно выбивались и мешали. Яков говорит, надо постричься, но Юра непреклонен. Один раз уже сделал, как Никифоров, второго в ближайшее время никто не дождется. — Дай мне олимпийку, — просит он Милу, и та поворачивается к лавке и ищет глазами цвет российской сборной в пятнах одежды. — Письма свои проверяешь? — тянет она, перекидывая через бортик олимпийку и дожидаясь, пока Юра, покопавшись в кармане, извлечет телефон. — Мила, хорош, — отмахивается Плисецкий. — За косу спасибо. — Я даже скучаю по временам, когда ты меня бабой называл. Мой мальчик вырос. — Девушка улыбается и проводит пальчиками под глазами, стирая несуществующие слезы. — Так, все, отстань, — дергает плечом Юра, обновляя почтовый клиент на смартфоне. "Из Алматы с любовью". Папка с фильтром для писем Отабека называется так вот уже год. За это время они виделись вживую лишь пару раз: на Новый год и во время финала Гран-при, на котором Алтын присутствовал лишь как зритель, и то из гостиничного номера — угораздило же его сняться по медицинским из-за температуры под сорок. Юра тогда его еле уговорил не кататься — Отабек собирался в бой, несмотря на бред и отсутствие голоса. Привет, ангина. — Я думал, ты железный. Теперь вижу, что нет, — улыбался тогда Плисецкий, обнявшись с ведерком со льдом и охлаждая об него руки, чтобы потом успокаивать прикосновениями чужую разгоряченную кожу. — Железный у нас только ты, солдат, — сипел Алтын, вцепляясь пальцами в Юрину ладонь и прижимая ее крепче ко лбу. — Поздравляю с серебром. — Если бы не мой рост, который неожиданно надумал проявить себя, было бы золото, — фыркал Юра. — Один раз можно уступить Юри, он для нас много сделал. Да и тренировался, как проклятый. И это была чистая правда. Кацуки своим упорством буквально ставил в тупик, и Плисецкий неожиданно не испытал ни глубокого разочарования, ни привычной злости, отдав ему золото. Во всем были виноваты злосчастный сальхов и сведенная нога — Юра тяжело привыкал к тому, что с ростом неминуемо должен был увеличиваться вес, и из кожи вон лез, чтобы сохранить привычную отметку. Организм был сильно против. Во время произвольной на Гран-при правую ногу свело так, что прыжок не то что не получился — едва начался. Прошило до самой задницы, и Юра думал, что вообще не докатает программу, но упрямым и упорным был не только Юри. Алтын признался, что эти полминуты, на которые была прервана программа, мог только жевать угол одеяла, ожидая решения. Яков с Барановской уговаривали сойти со льда, но Плисецкий лишь потряс головой, вцепляясь в бортик до боли. Пресловутое "должен" билось в висках горячей кровью. Должен стране, должен Фельцману, должен этим двум идиотам, в конце концов, которые заслуживали сильного соперника. Должен сам себе и Отабеку, у которого только к утру спала температура не без скорой помощи. Ногу просто отстегивало, от боли в каменной мышце хотелось выть. Яков проклинал его недовес и мешал угрозы с ласковыми, успокаивающими поглаживаниями по плечам. Произвольную Юра откатал до конца, закусив губу до крови. За прерывание программы сняли баллы, но то, как выл и рыдал зал, поддерживая Плисецкого, наверное, того стоило. Встретивший его вечером в дверях своего номера Отабек обнимал и не отпускал, несмотря на посыпавшийся, как из рога изобилия, мат на его дурную голову за то, что самовольно встал с постели. Из Петербурга с апатией и безразличием. Из Алматы с любовью. — Юра, ты правда так вырос. — Мила вдруг перегибается через бортик и гладит Плисецкого по щеке, из-за чего тот вздрагивает, резко возвращаясь из воспоминаний в реальность. В выражении лица девушки нет ни капли сарказма, взгляд прямой и серьезный. Не шутит. — Ты чего это вдруг? — хмурится Юра, отрываясь от телефона. — Ты бы видел со стороны свою улыбку сейчас, — вздыхает Мила. — Я пойду переоденусь, скоро Яков придет. Юре остается лишь проводить ее взглядом и недоуменно пожать плечами, возвращаясь к письму от Алтына. Он всегда пишет в обед. "Привет, солдат! Как твой четверной сальхов? Я уже скоро пришлю тебе шлем, который ты так любишь, чтобы ты там не убился ненароком. Смотрел видео с тренировки. Что у тебя с правой ногой? Подвернул? Болит? Тебе отдохнуть нужно. Позвоню сегодня вечером. Из Алматы с любовью". Плисецкий блокирует телефон и невидящим взглядом впивается в лед под ногами. Отдохнуть? * * * — Юр, тебе правда очень нужно отдохнуть. Послушай меня хоть раз. Ты не станешь лучше прыгать, если замотаешь себя до изнеможения. — Алтын устало трет глаза, сидя по другую сторону монитора за тысячи километров. — Бек, мы это уже проходили. Ты мне, может, тоже на артистизме предложишь выехать, как Юри в свое время сделал? — Юра ходит по комнате, пока не врезается мизинцем в ножку кровати. — Да твою мать, даже мебель против меня! — Солдат, — зовет Отабек, и Юра, подпрыгивая на одной ноге, приближается к ноутбуку. — Приезжай в Алматы. — Чего? А как же... — начинает Юра и вдруг задумывается, опускаясь на стул. — Что "как же"? Дай мне неделю. Обещаю, вернешься, и с прыжком все будет в порядке. Тем более я скучаю по тебе. — Я тоже скучаю, — вздыхает Плисецкий и едва останавливает себя, чтобы не протянуть руку к монитору с открытым скайпом. — Хорошо. Завтра поговорю с Яковом и куплю билеты. — Спасибо, — на полном серьезе отвечает Алтын, и Юра искренне не понимает, за что его тут можно благодарить. На следующий вечер в самолете его вырубает до самого прилета. Высыпаться до этого не получалось несколько недель, так что Плисецкий, несмотря на органическую непереносимость воздушных ям, турбулентности и прочей херни, спит все путешествие из Санкт-Петербурга в Алматы. По прилету подсознание ехидно подкидывает воспоминания, как ровно год назад его трясло в этом терминале, когда он высматривал в толпе встречающих Отабека и не знал, чем обернется эта поездка. Юра вздрагивает, когда его обнимают со спины — крепко, жарко. — Наконец-то, — выдыхают ему в шею, и голова кружится от знакомого запаха и уже почти позабытого ощущения чужих рук на талии. Плисецкий разворачивается и коротко, едва дотрагиваясь, целует Отабека в губы, после чего прижимается к нему всем телом. — Привет. Господи, привет! Я уже начал забывать, каково это. — Юра счастливо улыбается, чувствуя, как колют щеку чужие коротко подстриженные сбоку волосы. Отабек сжимает его крепче, после чего отстраняется, продолжая удерживать двумя руками за плечи. — Вот это да, ты теперь со мной одного роста. Даже чуточку выше, вот на столько. — Алтын демонстрирует пальцами пару сантиметров. Юре хочется поцеловать его так, чтобы в ушах звенело, чтобы гул аэропорта смыло волной. Он скучал по нему так, как никогда в жизни не скучал даже по деду. Ни по кому. Хочется сказать или сделать что-нибудь глупое, граничащее с безумием, наплевать на сотни людей вокруг, наплевать на фотки, которые появятся в Инстаграме. Боже, просто на все наплевать. Но он вовремя вспоминает, как замучили Юри с Виктором когда-то давно за их несдержанность, и это останавливает его. Даже сейчас, когда Никифоров с Кацуки полгода как женаты, они не позволяют себе лишних проявлений чувств. Как объяснил однажды Юри, вовсе не из-за осуждения. Скорее из-за того, что хочется беречь свое от чужих глаз. И Юра тоже хочет беречь. Холить и лелеять, как с ним всегда поступает Отабек. — Поехали? Я снял квартиру на неделю, чтобы ты мог нормально отдохнуть — мои предки этого сделать не дадут. Мама и так настаивала на том, чтобы ты остановился у нас, но я ее знаю, она тебя замучает вопросами, а если ты будешь отвечать, еще и утащит показывать какие-нибудь достопримечательности и музеи. Ты здесь совсем не для этого. — Отабек мягко переплетает их пальцы, но потом снова отпускает его ладонь, и Юра вздрагивает от того, как буквально сводит руку от желания остановить и вновь вернуть себе это драгоценное и долгожданное тепло. Полгода не иметь возможности прикоснуться были, словно медленная пытка водой. Кап-кап-кап по темечку. Сначала кажется, что ничего страшного, что пройдет, что это на время, но потом становится невыносимо. Это вообще когда-нибудь закончится? — Чувак, я скучал по тебе, конь ты мой железный! — На парковке Юра тут же бросается к знакомому байку, упираясь обеими руками в сиденье и подпрыгивая на месте. — Он по тебе тоже, поверь! Но он не ожидал, что ты так вырастешь. Надеюсь, ездить как раньше будет удобно, — смеется Алтын, отодвигая Плисецкого и усаживаясь за руль. — Прыгай, тут не очень далеко. — Бек. — Когда Юра устраивается сзади, он обхватывает чужую талию и сжимает изо всех сил. — По тебе я тоже скучал. Безумно. — Я знаю, солдат. — Отабек в ответ гладит пальцы, сцепленные в замок на его животе. Юре кажется, что отдохнуть все же неплохая идея. Разве у Алтына они вообще бывают плохими? * * * — Сразу видно, что квартиру снимал ты, а не Витя, — смеется Юра, переступая порог вслед за Алтыном. Просторная светлая студия с барной стойкой, отделяющей кухню от жилой части, кажется милым убежищем, по сравнению с хоромами, в которых они жили в прошлый раз. Взгляд тут же цепляется за двуспальную кровать в глубине помещения, и Юра гонит от себя картинки, которые услужливо подкидывает подсознание. Разговоры с Алтыном о сексе превратились в табу сразу же после строгого "пока не будем об этом" еще в прошлом году, когда Отабек гостил у него в Питере. Верно, он рыцарь, он правильный, а доводы, что Юра отнюдь не девочка на первом свидании, не действовали от слова "совсем". "Ты мне предлагаешь пару лет подрочить на твой светлый образ, пока мне восемнадцать не стукнет? А может, вообще двадцать один?" — взвился тогда Плисецкий, и за эти слова сейчас становилось немного стыдно. У Алтына в голове и так катакомбы, как выразился когда-то Витя, а уж на эту тему там, наверное, целые тоннели, как в муравейнике. Довести мысль до конца не дали губы, впившиеся в его собственные жарким поцелуем. Наконец-то можно. Юра больно прикладывается затылком о низко закрепленную полочку для всяких мелочей в коридоре, но это совершенно ничто, по сравнению с тем, как мутится сознание от долгожданной ласки. — Я думал, с ума сойду, пока мы доедем, — говорит Алтын, переводя дыхание, и коротко целует его в нос. — Можно? — Что? — недоумевает Юра. Отабек, вместо ответа, тянет за резинку, удерживающую длинные волосы в снова растрепавшемся хвосте, и в следующее мгновение Юра вздрагивает, чувствуя, как пряди мягко рассыпаются по плечам. — Обалдеть, — тихо говорит Алтын, расчесывая их пальцами, цепляя затылок и чуть оттягивая волосы от корней. Юру снова прошивает сотней мелких иголочек по шее и коже головы, руки тут же покрываются мурашками. — Такой взрослый. Красивый. — Ты так говоришь, как будто меня в скайпе не видел до этого, — хрипло отвечает Плисецкий, прикрывая глаза и невольно подставляя голову и шею под ласковые, даже трепетные прикосновения. — Это все не то, — качает головой Отабек и снова целует. Мягко, нежно целует, прижимая пальцы с запутавшимися в них Юриными волосами к его щекам. И именно этот момент так хочется поставить на паузу, чтобы не заканчивался никогда. Никогда и ни за что. * * * — Юр, какой каток, ты только приехал, давай хотя бы завтра? Они сидят за барной стойкой за чаем. Юра — в длинной футболке, которая велика ему размера на два, после душа. Отабек — в какой-то прострации, которую Плисецкий все никак не может понять. Мокрые волосы холодят шею; кожа вся покраснела от горячей воды. От взгляда человека напротив становится еще жарче. — Бек, я правда хочу потренироваться. Останавливаться нельзя. Иначе все, можно пропускать этот сезон с чистой совестью, — с каким-то затаенным отчаянием отмахивается Юра. — Что у тебя с ногой? — вдруг серьезно спрашивает Алтын. — Болит, зараза. — Это из-за скачка роста и из-за того, что ты убиваешься на тренировках, не зная, как обращаться со своим телом. В тебе уже не 163 сантиметра, а больше 170. Прыгать, как раньше, не выйдет. И вес нужно держать соответствующий, ты скоро просвечивать будешь, — продолжает Отабек и пихает ближе к Юре лежащий на столе горький шоколад. — Знаю я, не дурак, — бурчит Юра, однако угощение все же принимает. — Не дурак, — соглашается Алтын. — Ладно, сегодня поедем вечером на каток, там как раз тренировка юниоров скоро закончится. С охраной я договорюсь. — Ты, как обычно, можешь решить любую проблему, — улыбается Юра. — Я собираться, — он спрыгивает с высокого стула и летит одеваться. На каток хочется безумно, как будто он не был на нем неделю. * * * В голове звенит, ногу простреливает от бедра до кончиков пальцев. Юра прокусывает губу, упираясь в лед взмокшим лбом. — Ты как? — К нему подлетает Отабек, пытаясь поднять. — Минутку. Дай мне минутку. — Плисецкий вырывает запястье из чужих пальцев. Перед глазами плывут цветные пятна. Он снова упал с гребаного четверного сальхова, который в пятнадцать давался намного легче. Либо его талант закончился и решил взять долгосрочный отпуск, либо на него порчу навели. Неудачи, которые сыпятся на голову раз за разом, и не на такие дурацкие мысли могут натолкнуть. — Завтра ты на лед не выйдешь. Что хочешь делай, — строго говорит Алтын. — Поднимайся, замерзнешь. Давай, Юр. Плисецкого уже настойчивее тянут за руку, и он осторожно встает, неловко поджимая ушибленную ногу. Не перелом. Не растяжение. Ушиб. Повезло. Повезет ли в следующий раз? — Что ж такое? — горько шепчет Юра, не зная, куда себя деть от навалившегося отчаяния, которое сводит на нет все положительные эмоции оттого, что он в Алматы, что Отабек рядом. — Солдат, услышь меня. Тебе нужно отвлечься. Нужно привыкнуть, сориентироваться, понять, как работает теперь твое тело. Ты — это ты. Такой же талантливый. Такой же упорный. Такой же чемпион. Дай себе передышку, прекрати так биться, на тебя смотреть больно, — говорит Алтын. — Иди сюда. — Юру притягивают к себе, тепло обнимая. — Какой я чемпион, если я едва не сворачиваю шею на обычных тренировках? — шепчет Плисецкий Отабеку в шею. Руки опущены вдоль тела, даже обнять в ответ нет сил. — Самый лучший. И самый чемпион. — Отабек отстраняется, заглядывая в глаза. — Ты солдат и воин. И глаза у тебя стали еще зеленее и ярче. Я скоро на тебя только в солнцезащитных очках смотреть смогу. Дай себе время. Пожалуйста. Ради меня, хорошо? Юра обессиленно кивает, опуская голову и прижимаясь лбом к теплому плечу. Порой и солдатам нужен рядом бравый рыцарь. Или просто тот, кто схватит за руку, когда ты падаешь в темную пропасть. * * * Ночью Отабек просыпается от короткого, но громкого вскрика под боком. У Плисецкого испарина на лице и прилипшие к щекам и лбу волосы; подушка под его головой смята в непонятный комок. Алтын трясет его за плечи, уговаривая успокоиться. — Солдат, проснись, все хорошо, — говорит он, крепко удерживая Юру за руки. — Прости, — произносит Плисецкий, едва открыв глаза. — Прости, Бек. У меня... бывает. — Что ты кричишь по ночам? Вот это новости, — вздыхает Алтын. — Я смотрю, извинения уже тоже вбиты в карту памяти. — Дедушка приезжал в мае. Я его пугал сильно, вот и привык сразу извиняться, — шепчет Юра, видя в слабом свете фонарей из окна блестящие глаза и крепко сжатые губы на лице напротив. — Что снилось? — Ничего. Мне ничего не снилось, я ничего не испугался, у меня нет кошмаров. Это просто происходит, я не знаю, почему. — Ладно. — Алтын мягко поворачивает Юру спиной к себе и обнимает сзади, крепко перехватывая поперек. — Спи. Я здесь. А завтра у нас длинный и насыщенный день. Все будет хорошо. — Бек? — тянет Плисецкий, спустя пару минут молчания. — М? — Почему мы... Почему у нас... — Юра не знает, как выразить свою мысль, потому что каждый вариант вопроса кажется ему идиотским. Почему мы спим в одной кровати, но у нас нет секса? Дебильно же звучит. — Юра. — Отабек приподнимается на локте, целует его в открытое плечо, с которого сползла футболка. — Не греби все в одну кучу. Мы поговорим об этом позже. Поспи. Хорошо? — Ладно, — выдыхает Плисецкий и утыкается лицом в подушку. Ему не снится ничего. Только темнота вокруг. Отабек будит его в восемь утра запахом свежесваренного кофе и солнечными лучами, резко проникающими в комнату, когда Алтын распахивает шторы. — Ты чего подскочил в такую рань? — хмурится Плисецкий, принимая из чужих рук кружку. — Мы едем кое-куда. Нам к десяти, так что не разлеживайся. — Отабек целует его в лоб и усмехается, приглаживая всклокоченные волосы. — Рапунцель, черт побери. И когда они так отросли? — Рапунцель? — Юра давится кофе. — А помнишь, какое оружие у нее было? — Какое? — улыбается Отабек, на всякий случай пересаживаясь в конец кровати. — Сковородка! — резко отвечает Плисецкий, выдергивая из-под поясницы подушку и запуская в Алтына. Жаль, что мимо. — Узнаю солдата. Подъем, рота! — Иду я, — огрызается Юра, но агрессивно, как раньше, уже не получается. * * * — Тир? Ты привез меня в тир? Серьезно? — озирается по сторонам Плисецкий. Поле, окруженное по периметру деревьями, озаряется ярким солнечным светом. Юра ступает по мягкой зеленой траве, с досадой думая, что светлые кеды придется стирать сегодня же. — Добрый день! — К ним подлетает молодая девушка в черных штанах и такого же цвета футболке. — Вы как раз вовремя, я уже все подготовила. Меня зовут Камила, сегодня я буду вашим инструктором по стрельбе из лука. — Из лука? — Юра смотрит на нее, как на Чужого, внезапно выбравшегося из телевизора. — Именно, — улыбается Камила, стягивая темные волосы до плеч в тугой хвост на затылке. — Пожалуйста, снимите часы, браслеты, если есть. Вещи можно оставить вон там, в сейфе. — Она указывает на небольшой домик метрах в двадцати от них. — Ключик забираете с собой. Телефоны рекомендую оставить там, если не хотите, чтобы с ними что-нибудь случилось. — Бек, ты стреляешь из лука? — восхищенно спрашивает Юра, пока они идут к деревянной постройке. — Немного, — уклончиво отвечает Отабек. — Помогает собраться с мыслями. Камила тебя всему научит. — Амина. Камила, — бурчит Плисецкий тихо. — Юра. — Алтын смотрит укоризненно, берет за локоть, останавливая. — Ну прекрати. — Да шучу я, — улыбается Юра, щуря глаза от яркого солнца. Все-таки семнадцать уже далеко не пятнадцать и даже не шестнадцать. Мир видится по-другому. Вся жизнь, которая вдруг ложится под ноги длинной извилистой тропой, выглядит совершенно иначе. Может, пострелять из лука тоже неплохая идея? Как обычно, это же Алтын. Пора привыкнуть. — Готовы? — Камила, которую Юра про себя окрестил Китнисс[1], подлетает к ним с тремя луками в одной руке и какими-то черными чехлами — в другой. — А это для чего? — спрашивает Плисецкий, указывая на непонятные штуки с ремешками в ее пальцах. — Защита. Вы правша? Тогда давайте левую руку. Юра, как завороженный, вытягивает руку, на которую тут же надевают твердый рукав, закрепляя ремнями. — Это чтобы тетива не била по коже, — объясняет Алтын, натягивая на себя такой же. — Все-то ты знаешь, — вздыхает Плисецкий, начиная чувствовать себя глупо. — Потому что я здесь не первый раз. Тебе понравится, идем. Камила! — окликает он инструктора. — Может, начать с тренировочной площадки? — Как раз хотела предложить, — отвечает "Китнисс". — Пойдемте со мной. Их проводят наискосок через поле, заводят за домик, похожий на тот, где они до этого оставили свои вещи. На заднем дворе Юра видит небольшую площадку с мишенями по дальнему краю, вокруг которой — что-то вроде забора из плотной ткани на металлических трубах. — Держите. — Камила останавливается и протягивает Плисецкому черный лук с тугой тетивой. — Вытягиваете вперед левую руку. Старайтесь, чтобы рука была максимально прямой и шла параллельно полу. Вот так, — кивает она, видя, что Юра делает все верно. — Стрела. Плисецкий аккуратно возвращает тетиву на прежнее место и берет из ее руки стрелу. Тонкая и прохладная, она приятно ложится в ладонь. — Прикладываем стрелу. Верно! Вы быстро учитесь, — "Китнисс" радуется, как будто выиграла приз в "Поле чудес". — Натягивая тетиву, старайтесь довести руку до губ. И держите локоть прямо. — Черт, — вскрикивает Юра, когда тетива, издав глухой звук, выскакивает из пальцев. Стрела падает под ноги. — Ничего, сначала и не такое бывает. — Жизнерадостная Камила наклоняется за стрелой сама. — Чувствую себя лохом все больше и больше, — обреченно выдыхает Юра. — Камила, — подает голос молчавший до этого Алтын, — ты не против, если мы продолжим сами? Я смогу дальше объяснить. Там вон народ приехал. — Опять без записи. Сейчас начнется что-то вроде "мы просто спросить". — "Китнисс" забавно разводит руками. — Точно справишься, Отабек? — Конечно! Не в первый раз! Спасибо. — Алтын машет рукой, пока девушка удаляется в сторону компании молодых людей у выезда. — Я бездарь, — качает головой Юра. — Вообще ни разу, — смеется Отабек, притягивая его к себе и целуя в висок, затем возвращается к исходной позиции. — Расслабься, это всего лишь стрельба из лука. — Тебе легко говорить, ты ж казах, вам положено. — А еще нам положено есть конину, которую я терпеть не могу. Иди сюда. Юра подходит ближе к Алтыну, берет стрелу из его рук и снова натягивает с ней тетиву. — Расслабься. Смотри на мишень. — Отабек подходит сзади, едва ощутимо кладет ладони на напряженные плечи. — Еще расслабься, ты деревянный. Стой. Опусти лук. — Что не так? — возмущается Юра. Алтын тянет за резинку, которую Плисецкий опять накрутил на волосы утром кое-как. Отабек гладит пальцами пряди, расправляя их, а затем делит на три части и быстро заплетает в нетугую косу. Юра даже пикнуть не успевает. — Так лучше, — пожимает плечами Алтын в ответ на его недоуменный взгляд. — Тебе просто нравится лапать меня за волосы, — обиженно тянет Юра. — И это тоже. Пробуй снова. Юра выдыхает, пытаясь расслабиться, вновь вытягивает руку с луком. Алтын опять оказывается сзади. — Чуть опусти плечи. Локоть прямее. — Теплые пальцы аккуратно давят на заведенную назад руку. — И к губам. Правильно. Теперь не дыши. Представь, что лук — часть тебя, продолжение тела. Как коньки. Не думай ни о чем, только о мишени. Вот так. Отпускай. Юра следит за стрелой, которая, кажется, летит вперед целую вечность, и подпрыгивает на месте, когда она попадает в мишень. — Супер! Где-то "пятерочка"! — радостно сообщает Алтын. — Ура! Я попал! Ты видел? — счастливо улыбается Юра, оборачиваясь к нему. — Вот чего я ждал. Вот этой улыбки, — вдруг серьезно говорит Отабек, подходя ближе. — Давай еще раз! — У нас еще полтора часа. Наслаждайся! Алтын отходит в сторону и берет свой лук и стрелу с маленькой деревянной подставки. Юра, разглядывавший до этого мишень, переводит взгляд на него и застывает на месте. Если бы его до этого спросили, что самое красивое он видел в жизни, он бы ответил: "катание Алтына". Теперь — "Алтын, который целится из лука в мишень". Тело расслаблено, однако видно каждую мышцу на руке, крепко держащей лук. Лицо спокойное, серьезное, глаза почти черные, как уголь, едва успевший дотлеть за мгновение до этого. Плисецкий не дышит, пока стрела летит, чтобы в следующую секунду пробить центр мишени. — Ты... офигеть, — выдыхает он, переводя взгляд то на Отабека, то на стрелу в "десятке". — Теперь ты, — бросает вызов Алтын. Будущее — стрела, которая никогда не достигает цели без усилий. — "Даром не лететь, не развернув крыла. Даром не настигнет цель стрела", — тихо поет Отабек песню Насти из фильма "Брат". Юра чувствует, как по позвоночнику проходится шелком почти забытое чувство, что ты вот-вот оторвешься от земли. Вдохновение. Уверенность. Невидимые крылья, которые поднимут высоко в небо, оставив лишь ветер в ушах. Стрела попадает в "девятку", а Плисецкий неожиданно понимает Виктора. Все-все понимает. И почему в Японию уехал, и почему там остался, и почему Юри с тех пор больше никогда от себя не отпускал. Дело не в технике и даже не в артистизме. Ощущение полета. Ничто не дается даром, это Отабек правильно вспомнил. Но все становится по плечу, когда рядом с тобой есть кто-то, от одного взгляда на кого хочется дышать полной грудью и жить так, чтобы запомнить. Кататься так, чтобы после тебя зал выл в истерике. Кататься, чтобы потом сказать: "все, что происходит на льду, мы зовем любовью". — Я люблю тебя, — выпаливает Юра, прежде чем осознает до конца, что именно говорит. Отабек смотрит на него долго-долго, а потом подходит ближе, откладывая по пути свой лук на столик. — Я тебя тоже, солдат. Больше жизни. * * * У Отабека горячие руки, которые согревают, плавят, как пламя свечи — воск. Мягко, тепло, уютно. Юра чувствует, как уже знакомо начинает кружиться голова, когда они приходят домой и падают без сил на кровать после душа и длинного дня со стрельбой из лука, найденным вдохновением и верой в будущее, быстрой ездой на байке. За окном расцветает вечер, и Плисецкий поворачивает голову в сторону, подставляя лицо закатным лучам. — Какие у тебя шикарные глаза, — говорит Алтын, осторожно проходясь пальцами по его лбу, убирая растрепанные волосы. — У тебя прям фетиш, — хмыкает Юра и целует его в губы, осторожно проводя по ним языком. — Согласен. Еще какой фетиш. — Отабек тяжело дышит, ныряя руками Плисецкому под спину и чуть приподнимая его, чтобы добраться до волос и стащить резинку с косы, которую тот даже не расплетал на время душа, но слегка намочить все равно умудрился. — Что ты делаешь? — спрашивает Юра, переводя на него взгляд. — Воплощаю в жизнь еще один свой фетиш. Не могу больше, прости, — непонятно отвечает Алтын, расплетая пряди, которые стали чуть волнистыми от долгого пребывания в косе. У Юры голова начинает кружиться еще сильнее, когда его целуют со стоном — глубоко и чувственно. Подбородок чуть колет короткая щетина, но от этого лишь приятно и тепло скручивает живот от нарастающего возбуждения. — А ты фетишист, — усмехается Плисецкий, когда отрывается от чужих губ. — С тобой и не таким станешь. По телу проходит приятная дрожь, когда его освобождают от одежды — все так же осторожно, мягко и нежно, как и все, что делает Отабек, когда это касается Юры. О нем никто и никогда так не заботился, никто не относился к нему одновременно как к воину и как к хрустальной статуэтке, на которую нельзя даже дышать. У Алтына же это получается так гармонично и правильно, совсем не обидно. — Золото мое, — шепчут ему на ухо, осторожно разводя колени, целуют открытую шею, ключицы, грудь. — Скажешь тоже... — рвано отвечает Юра, задыхаясь от внезапно нахлынувшей нежности, которая затапливает его изнутри теплом и удовольствием. Все превращается в круговорот прикосновений, запахов и ярких вспышек под закрытыми веками. Юра чувствует, как губы Алтына осторожно касаются бедра, затем — колена, потом — внешней части ступни у подъема. Это заставляет понять, что его любят всего. Со всеми недостатками, со скверным характером, который превратился к семнадцати в силу и целеустремленность, со сбитыми ногами и незнанием, что делать со своим телом. Любят всего — от кончиков волос до кончиков пальцев. Даже с провальным четверным прыжком. — Если захочешь, чтобы я остановился, скажи. — Алтына трясет то ли от возбуждения, то ли от чего-то еще, чему нет ни названия, ни объяснения, и это Юра чувствует собственными ладонями, которые хаотично оглаживают чужую спину. В темном взгляде глаз напротив хочется раствориться, как в терпком черном чае. — Ты идиот? Ни за что, — отвечает он, притягивая его еще ближе, прижимаясь всем телом, желая ощутить, как в ребра с правой стороны сильно бьется чужое сердце. Говорят, первый раз — это безумно больно. Говорят, первый раз — это ярко, но неумело, не всегда красиво и гладко. Юре кажется, что рассказчики что-то недоговаривают: или это Отабек делает все настолько медленно и осторожно, или он сам просто постепенно сходит с ума. Это скорее не больно, а жарко, горячо, нестерпимо тесно до стиснутых в кулаки пальцев, до глухих стонов из-под прижатой ко рту ладони. Боль исчезает, забывается быстро, когда становится не до нее. — Не надо. Хочу тебя слышать, — шепчет Отабек, переплетая с ним пальцы и убирая руку Юры от его губ. И Плисецкий стонет в голос, потому что не делать этого не получается. Алтын срывается, крепко вцепляется в его затылок, потом вовсе запуская в волосы обе руки, загребая золотые пряди пальцами, заставляя их обвиваться вокруг запястий. От едва ощутимых уже отголосков былой боли все теперь становится еще приятнее. В груди разгорается пожар, и Юра понимает, что на глаза наворачиваются непрошеные слезы, которые нет сил сдерживать. Не от горя или радости, скорее оттого, что все изнутри обжигает, сдавливает нежностью, которую невозможно выразить до конца, хотя его руки уже болят оттого, насколько крепко он обнимает Отабека. — Люблю тебя, Юр. Никогда не думал, что бывает... вот так. Юра мнет пальцами ног простынь, выгибается под Алтыном до боли в пояснице, пряча лицо в сгибе чужой шеи и выдыхая вместе с дерущим глотку горячим воздухом тихое "я тоже". * * * — Юрий, вы назвали свое выступление "полетом к цели", можете это прокомментировать? — Журналисты, как единая волна, подаются вперед, протягивая микрофоны и диктофоны. — Могу сказать лишь то, что даром ничто не дается, но из-за этого идти к своей цели только приятнее. Что уж говорить об ощущении, когда ты ее достигаешь. — Юра мягко улыбается, с наслаждением замечая, как правильно и приятно тянет мышцы после отката программы. — Ваша короткая и произвольная программы поражают. Тренер сказал, что сегодня мы увидели ваш лучший четверной сальхов. Значит ли это, что вы планируете и дальше делать четверные прыжки? — Безусловно. Больше мне здесь сказать нечего. — Юрий, еще один вопрос. На лезвии вашего правого конька маленькая гравировка стрелы. Как вы можете это прокомментировать? Связано ли это с темой вашего выступления? — Связано. А дальше уже каждый может думать то, что ему нравится. — Юра не показывает, что его немного удивила проницательность задавшей вопрос журналистки. И когда уже все разглядеть успели? После пресс-конференции он выходит на улицу, вдыхая прохладный вечерний воздух. Телефон в кармане вибрирует. "Шикарный четверной! В десяточку!" "Давай тебе на лезвии лук выгравируем?" — набирает в ответ Плисецкий. Ответ приходит почти сразу: "Это вместо колец? Тогда я за!" Юра поднимает голову и тихо смеется, глядя в темно-синее небо. ------------------------------------------------------------------------------------ [1] Китнисс — героиня саги "Голодные игры"