Бумеранг для Снежной Королевы

Я мечтала о морях и кораллах, Я поесть хотела суп черепаший, Я шагнула на корабль, а кораблик Оказался из газеты вчерашней. © Р. Рождественский

      POV Катя Пушкарева…       Все корабли в моей жизни всегда почему-то оказывались бумажными, да еще из вчерашней газеты. Так было всегда… всегда и во всем. С двадцать седьмого декабря тысяча девятьсот восемьдесят второго года, с самого моего дня рождения и до первого января двухтысячного года, когда я родилась заново, предварительно умерев.       Восемнадцать лет и три дня я была Гердой из «Снежной Королевы» Ганса Христиана Андерсена. Правда, очень некрасивой Гердой, зато очень умной и очень доброй. А первого января двухтысячного года Герда скончалась. Пусть и не умерла физически, зато переродилась. Замерзла, как Кай, в глаз которого попал осколок зеркала все из той же сказки. Или даже не так… Что Кай? Ничто, кусочек льдышки. Да, добром не блистал, но и зла от него миру никакого не было.       В моей сказке из пепла Герды восстала сама Снежная Королева, замораживающая всех, кто только смел подумать хоть словом, хоть взглядом ее обидеть. Повторяю, не обидеть, а только подумать обидеть…       О том, что в первую очередь я разрушаю свою бессмертную душу, мне тогда думать было недосуг. Я, как танк, перла вперед, уничтожая все живое и теплое, мешающее движению к заветной цели. Цель была проста и понятна — карьера, власть и деньги. Это была моя месть! Месть убившим во мне маленькую и добрую Герду.       Как же я была слепа, как глупа я была несколько лет. Это я-то, с моим умом! Как я могла предположить, что мой панцирь невозможно ни вскрыть, ни даже оцарапать? Как я могла подумать, что бумеранг, запущенный Снежной Королевой, не вернется ко мне назад и не ранит меня саму? И вернулся, и ранил. Хорошо — не убил.       Ну, что же, раз все и живы и даже относительно здоровы, то, может, попытаться провести реанимационные мероприятия? И начинать, я уверена, нужно с себя. Для начала взять и сказать себе правду, попытаться разобраться в самой себе. А дальше... дальше видно будет.

***

      

БУМЕРАНГ ДЛЯ СНЕЖНОЙ КОРОЛЕВЫ

      ГЛАВА 1. Рождение Снежной Королевы.       Если говорить честно, то день моего рождения не двадцать седьмого декабря тысяча девятьсот восемьдесят второго года, как все думают. Нет, нет! Я родилась не в прошлом веке. Я родилась первого января двухтысячного года. Потому что-то бесцветное, безликое, вечно подставляющее правую щеку, когда били по левой, нечто, я человеком назвать не могу. Как там у Александра Сергеевича?

Родила царица в ночь, Не то сына, не то дочь, Не мышонка, не лягушку, А неведому зверушку.

      Вот-вот. Неведома зверушка — это была я, серое забитое существо. Правда, я была невероятно добрая и до безобразия умная зверушка, во всем, что касается точных наук, особенно математики и экономики. Остальные школьные предметы зверушка Катя (вот черт, представиться-то я забыла… давайте знакомиться. Меня зовут Катерина Валерьевна Пушкарева) возила прицепом на ту же пятерку, благо особых усилий для этого мне прикладывать не приходилось. Как ни странно, при всем моем уме и знаниях, моя самооценка была чуть выше полового паркета, но пониже плинтуса. И только от того, что я некрасивая. Помните такую песню?

Ну что ж ты страшная такая? Ты такая страшная! Ты ненакрашенная страшная И накрашенная.

      Это авторы явно меня где-то увидели и написали ее. Вроде бы и ничего страшного — нос один, рот, что характерно, тоже один, глаз, как и положено, два. Рога не растут, копыта не стучат. Но!       Зубы в единственном рту кривые, а два передних верхних еще и вперед умудрились выпятиться, образовав между собою щель. Пришлось их отправлять на многолетнюю гауптвахту под железные брекеты! Красота, правда?       Нос неплох, безо всяких там горбинок и искривлений и вполне бы мог сойти за приличный, если бы все детство не сопливился, а стоило мне миновать четырнадцатилетний рубеж и избавиться от соплей, как он начал распухать и краснеть, стоило мне только пару слезинок из глаз уронить, а плакала я тогда по любому поводу.       Глаза… Глаза у меня красивые. Теплого, светло-карего оттенка с золотыми искрами. Большие и сияющие. Точно, как в том анекдоте:

— А у моей жены глаза огромные и карие. — А все остальное? — А все остальное — жопа!

      Вот, вот — это точно про меня! Все остальное — это она самая. Даже мои красивые глаза и те решили, что достались не той особе, поэтому и не захотелось им смотреть на мир стопроцентным зрением. Взяли и выдали минус пять. И пришлось мне единственную мою красоту прятать за круглыми очочками а-ля Гарри Поттер. Та еще картинка получилась.       Волосенки жиденькие, тоненькие и, как и положено неведомой зверушке, такие же бесцветные, как и я сама. Чтобы усилить карикатурность моего внешнего вида, папа, считающий меня неописуемой красоткой, позволял мне носить одежду единственного фасона, называющегося прощай, молодость. Я не возражала и не возражаю. А зачем? Горбатого все равно только могила исправить может. Одень я что-то приличное и модное и сразу моя личная «красота» станет еще заметнее. А так… Так все гармонично — страшненькая девочка в страшненькой одежде!       А еще в той, в прошлой жизни у меня была дурацкая манера извиняться. За все! Сидоров, местный дебошир, поставит мне подножку, я упаду, разобью коленки, встану вся в слезах и… извиняюсь. Танька из соседнего подъезда кричит, чтобы меня в игру не принимали, потому, что я уродина, извиняюсь и отхожу от всех. И так на каждом шагу, вплоть по тридцать первое декабря тысяча девятьсот девяносто девятого года включительно.       А уже в одну минуту нового года и нового века я родилась заново, и вбила свое вчерашнее извинение Денису прямо в его помойный рот, а то, что при этом он тоже стал щербатым, потеряв один свой белоснежный и ровненький зуб, в этом виновна не я, а кружка, которую он в это время держал в руке у самого своего рта. А не надо водку кружками пить, под бой курантов пить нужно шампанское из разовых бокалов.       Но я вам лучше по порядку расскажу ту историю, чтобы вы, как и все остальные, не говорили, что у меня отказали тормоза, и что я дикарка.

***

      Я училась лучше всех не только в своей группе, но и на всем потоке. Училась себе, никого не трогала. Понимала, что всякие там свидания, букетики, поцелуйчики, секс и размножение мне не грозят. Моя жизнь — это карьера. Я должна стать лучшей, чтобы выжить самой! А размножаться таким, как я, и вовсе не стоит. Зачем? Чтобы и их потомство стало объектом насмешек и боли? Я вообще считаю, что таким, как я нужно законом запретить размножаться.       Хотя детей я очень люблю. И уже лет в пятнадцать знала, что когда сделаю карьеру и заработаю много денег, то обязательно возьму отказного ребенка, а может и двух. И буду им хорошей матерью.       Ну, вот… училась я, значит, училась, закончила первый, затем второй курсы МГУ экономического факультета лучше всех на потоке. И на третьем курсе доучилась до повышенной стипендии. Папа очень этим моим достижением гордился, как всегда гордился моими дипломами с олимпиад, и вообще любыми успехами.       Вместе с повышенной стипендией я получила задание: подтянуть в учебе новенького, который перевелся к нам из Питерского института, а там программа была слабее. Звали новенького Денисом. Он был очень красив, что уравновешивалось его незамутненным знаниями мозгом. Как верно заметил мой единственный друг Николай Зорькин — Денис мне был дан в нагрузку к растворимому кофе.       Помните, раньше, в эпоху дефицитов, на предприятиях давали продуктовые наборы — дефицитный растворимый кофе, а к нему в нагрузку какую-нибудь упаковку кальмаров, которые никто по доброй воле не покупал. Зря, кстати, не покупал. Кальмары — это вещь, доложу я вам!       Вот и у меня, как с тем набором вышло, когда нагрузка нужнее и важнее дефицита оказалась…       Где-то с конца ноября я стала замечать, что Денис ведет себя как-то неправильно. Не по-товарищески себя ведет. То какого-нибудь медвежонка плюшевого подсунет, то яблоко и печенюшку, а то и вовсе провожать отправится, да еще и сумку мою с учебниками тащит. И это все вроде как и товарищ мог бы делать, но как в эту схему вписать открыточки с любовными стихами или цветочки? Никак не вписать — это даже мне, такой далекой от всякого романтизма, понятно стало.       А к середине декабря уже только ленивый не потешался над Денисом, нашел, мол, себе ручного крокодильчика. Я особенно смущалась, когда у него при мне спрашивали:       — Денька! Тебе крокодильи зубки не мешают? Язык не застревает в брекетах?       Плакать всегда хотелось после таких подколок. Плакать… и извиниться. И перед Денисом, и перед теми, кто подкалывал. И вот однажды, когда Дениса в очередной раз подняли на смех, он повернулся ко мне, взял за руку и сказал:       — Екатерина, — он всегда называл меня только так, говорил, что это имя цариц, — нам все уже Бог знает что приписывают, а мы и не целовались-то ни разу.       И тут же, не отходя от кассы меня поцеловал. Прямо в губы!       — Нет, ребятки, язык не застревает, — крикнул он зрителям, — наоборот, очень приятно и пахнет мятой!       Потом потянул меня за руку и увел от посторонних глаз. И в пустой аудитории поцеловал еще раз.       — Почему так приятно мятой пахнет?       — Я мятную карамельку ела, — ответила я и заплакала.       С этого дня наши отношения изменились. Нет, внешне все было вроде бы как прежде. Мы так же занимались в библиотеке и у него в общежитии, он все так же провожал меня домой, все так же носил мою сумку. Только держались мы с ним уже за руки, как держатся и другие парочки. И в подъезде он меня обязательно целовал.       Я даже с родителями его познакомила. Маме он понравился, как понравился бы любой, обративший на меня внимание парень. Ей ведь уже и не снилось, что на ее дочь хоть кто-то позарится. А папа устроил Денису настоящий допрос. Ну, как же! Кто-то посмел позариться на его раскрасавицу дочь! Денька, прямо как настоящий партизан, допрос выдержал с честью. Однако после его ухода папа скрутил пальцы фигою.       — Вот ему, а не квартира в Москве. Я таких жуков за версту чую.       А мама меня успокоила, сказала, что никуда папа не денется, если мы с Денисом поженимся, то папе ничего не останется, как прописать моего мужа к нам. Я еще посмеялась над папой! Как он не видит, какой Денис хороший, какой бескорыстный, как любит меня.       Да, да! Я поверила в чудо! Я поверила, что меня можно любить. Ведь он, мой любимый, перед всеми сказал, что ему приятно меня целовать. А я… я совсем потеряла голову. Я таскала ему мамины пирожки, делала за него курсовые, готовила его к экзаменам, и влюблялась все больше и больше!       Двадцать первого декабря Денис пришел к нам домой и попросил у папы моей руки. Мама сразу стала собирать на стол, потом присела на табуретку и заплакала.       — Ну, вот, доченька, ты и выросла. Как же мы без тебя? — и я заплакала вслед за ней, потому что была очень счастлива и не верилось в свое счастье, и страшно мне было очень.       — Ну, хорошо, хотите жениться, так женитесь! — сказал папа. — Только ты, Денис, должен знать, сразу после вашей свадьбы мы Катюху выпишем, продадим квартиру и уедем жить в Клин, у меня там родня. Там и дом купим. Насчет общежития я договорюсь, есть какие-никакие связи, дадут вам комнатку. А потом ты уж должен будешь заботиться о своей семье.       — Валерий Сергеевич, — это уж Денис папе ответил, — меня все устраивает. Мне Катя не для московской жилплощади нужна, просто я люблю вашу дочь.       В ту ночь я не спала. Не могла уснуть, эмоции перехлестывали через край. Сразу после ухода жениха, впервые в жизни поругалась с папой. Это сейчас я понимаю, какой он золотой, папа мой, а тогда он стал для меня врагом номер один. И не потому, что грозился меня выписать, нет! В это-то я как раз не верила ни на секунду. А потому, что усомнился в Денисе, в его любви ко мне!       Через неделю, в день моего совершеннолетия, мы с Денисом подали заявление в ЗАГС. Я подумала, что может быть теперь папа-то поймет, как он ошибался и какой замечательный у меня жених. Но папа не понял и со своей позиции не сдвинулся ни на шаг. «Ну, и ладно, — решила я, — могу жить и в общежитии. Главное, чтобы рядом с Денисом быть!»       Теперь Денису мало было объятий и поцелуев, он хотел секса!       — Ведь мы же уже жених и невеста. Регистрация через три месяца. Так зачем же нам ждать какой-то бумажки? Это все такие условности. Екатерина, родная моя, я так тебя люблю, я так хочу тебя. Я же все-таки мужчина, мне же не восемнадцать лет, как тебе.       Я тоже любила, я тоже хотела… И я уступила, ведь это был мой жених!       Мы решили, что это произойдет в последний день старого года и века. Денис красиво убрал свою комнату, поставил на столе цветы. Все было так романтично, так прекрасно… до поры до времени… Он ведь знал, что у меня никого до него не было, знал! Он был опытнее и старше, у него уже были женщины.       Боже мой, как же стыдно писать про то, что было дальше, но я все равно напишу, потому что прежней Кати больше нет и все, что я пишу — это не обо мне, это о дурочке Екатерине Пушкаревой.       Денис начал меня раздевать, мне стало очень стыдно, я пыталась прикрыть руками вначале грудь, а потом и остальное. Вначале его вроде бы даже трогала моя стыдливость, потом начала забавлять, но тогда я еще ничего не понимала. Я думала, что так и должно быть, что все мужчины смеются над застенчивостью своих неопытных невест. И только когда его начало раздражать мое поведение и он прикрикнул на меня, я испугалась. Опустила руки по швам, закрыла глаза и дальше только выполняла то, что он мне говорил отнюдь не ласковым и нежным тоном.       Я уже не понимала, что происходит, слезы катились из глаз градом, но он попросил меня прекратить, и я сосредоточилась на том, чтобы успокоиться. Он провел рукой по… нет, не могу я писать об этом подробно. Противно и мерзко. Короче, ему надоело возиться с девственницей и он прекратил церемониться, просто рывком вошел в меня и я завыла от боли. Дениса это не смутило, он продолжал удовлетворяться, спасибо, что хоть презерватив натянул.       А потом я плакала и извинялась, за то, что я по его выражению бревно бревном и за то, что он со мной ничего не почувствовал. И он простил меня, и снова стал нежным и ласковым. И я так была ему благодарна за то, что он такой великодушный!       — Катенька, я буду ждать тебя вечером. Ты же помнишь, что сегодня Новогодний бал. И мы расскажем всем о том, что подали заявление. Я жду тебя, любимая, — говорил Денис, выпроваживая меня из общежития.

***

      Очень болел низ живота, чувствовала я себя премерзко. Но я знала, что первый раз всегда больно. «С такой клушей, как я, любой потерял бы терпение. Денис ни в чем не виноват, это все мои комплексы», — так или примерно так думала я тогда. Дура ты, Пушкарева, дура! Вернее была ею…       Потерпите еще чуток, осталось совсем немного и эту часть повествования я закончу.       Я приняла горячий душ, выпила две таблетки анальгина и поехала в общагу. Я даже принарядилась для встречи Нового Года. Ну, как мне тогда казалось, принарядилась.       Не знаю к сожалению или к счастью на дороге были дикие пробки и я приехала за пять минут до боя курантов. Стала высматривать жениха в толпе студентов и, наконец, увидела. Денис стоял в центре группы ребят и что-то оживленно им рассказывал.       — Денис, — крикнула я, — Денис!       Но шум стоял такой, что он меня не услышал, и я стала пробираться к нему сама. Как-то так получилось, что когда я подобралась к Денису, он стоял ко мне спиной и продолжал свой веселый рассказ.       — Это чучело решило, что я влюблен. Нет, пацаны, она точно чокнутая. И семейка ее чокнутая. Я бы, конечно женился ради жилплощади, но папаша там бешеный, так что квартиры мне не видать. А по сему ограничиваемся первой частью спора. Я ее дефлорировал и на этом все. Я выиграл, с вас двадцать тысяч. Сейчас она сюда подгребет, чтобы мы объявили о свадьбе, постебемся, мужики. О! Новый Год! С новым годом! — Денис поднес кружку ко рту.       А я умерла. В ноль-ноль — ноль-ноль, в это безвременье маленькая добрая девочка Герда умерла… И снова родилась в ноль-ноль — ноль-одну! Только уже холодной злобной стервой - Снежной Королевой. Спасибо, папа, за приемчики!       — С Новым Счастьем, — сказала я, а когда Денис обернулся, я вбила свои разрушенные надежды, свою вывалянную в грязи любовь, маму, плачущую на табурете, и всю свою боль прямо в его помойный рот, а то, что при этом он тоже стал щербатым, потеряв один свой белоснежный и ровненький зуб, в этом виновна не я, а кружка, которую он в это время держал в руке у самого своего рта. А не надо водку кружками пить, под бой курантов пить нужно шампанское из разовых бокалов.       Наступила какая-то липкая тишина. И в этой тишине я довольно громко сказала:       — Я отбила бы тебе и яйца, если бы они у тебя были. Девочки! Не связывайтесь с этой бабой, поверьте мне, там ни опыта, ни размера, ни знаний. Оно не может доставить удовольствие женщине. Я выиграла этот спор, девочки! Сказала вам, что пересплю с этим, и переспала. Пятьдесят тысяч мои! С Новым Годом!       Кто-то из ребят подал мне бокал с шампанским, я выпила и не оглядываясь пошла к выходу. Пусть сами разбираются с кем я спорила. Пусть одни думают на других и выясняют, что хотят.       После каникул я пришла на занятия как ни в чем не бывало. Я ничего не меняла во внешнем облике, но со мною теперь искали дружбу. Все! И это было очень понятно. Это Герда бескорыстно давала списывать, помогала с курсовыми и даже на экзаменах успевала не только решать свой вариант и еще парочку, но и спасать этими решениями всех, сидящих рядом. А Снежной Королеве альтруизм был противопоказан. На любую услугу у нее был свой прейскурант.       А как же Денис? А Денис исчез. Пару раз появился на лекциях и исчез... Я же говорю, отныне на любую, оказанную мной услугу, был свой прейскурант. Выбор у курса был небольшой: или Денис растворяется в пространстве, или я никому и никогда больше не помогаю...