Бумеранг для Снежной Королевы

      От автора.       — Сашка, привет, держи пирожки, — крикнула Катя, бросила ему пирожки и стала садиться в машину, глядя себе под ноги, чтобы не навернуться. Захлопнула двери и машина тут же рванула с места, она даже пристегнуться еще не успела. — Ну, куда ты так гонишь? — ремень безопасности, наконец, защелкнулся в замке, Катюша посмотрела на водителя. Это был не Сашка!       — Не дергайся, Катя, убежать не удастся. Это похищение.       — Не боишься, что с тебя потребуют кучу денег за возврат похищенного? — едва оправившись от шока попыталась пошутить Катюша.       — Не боюсь. Не примут бесплатно, так выброшу где-нибудь по дороге. Но это только если будешь плохо себя вести. Кать, нам нужно поговорить. Очень нужно. А ты не умеешь слушать, совсем-совсем не умеешь. Поэтому я сейчас увезу тебя подальше от благ цивилизации, запрусь с тобой в очень ограниченном пространстве и заставлю тебя слушать меня, а не убегать, как только что-то тебе покажется непонятным или неприятным. А потом, если ты захочешь, сразу же верну на место.       — Сашка тоже участвует в похищении?       — Кать, ну, ты же не глупая девочка? Если он звонил твоей маме и я на его машине, то как ты думаешь, участвует он или нет?       — Тоже мне брат, называется. Не успел найтись, как помогает украсть.       — Катюша, это вообще-то не его инициатива.       — А чья? Против меня что, всемирный заговор?       — Да это Настя посоветовала — мешок на голову и умыкнуть. Но я… Кать, ты оценила, какой я гуманный? Я даже мешок с собой не захватил. Ну, чего ты хмуришься? Сейчас приедем, поговорим и все встанет на свои места. Всем легче станет.       — Я не люблю неожиданностей.       — А это не неожиданность, это приключение. Так к похищению и относись.       — А почему у тебя мобильный отключен?       — А ты мне звонила?       — Звонила, сто раз звонила, даже уснула с трубкой в руке.       — Вот это сюрприз.       — И это все, что ты можешь сказать? А на вопрос ответить?       — Тебе правду?       — Только правду, меня достаточно обманывали.       — Понимаешь, тут такое дело… Хотел позвонить тебе, даже номер набрал, а потом как представил, что ты меня сейчас пошлешь…       — И? Ну, чего ты замолчал?       — Думаешь приятно сознаваться, что я псих?       — А ты псих?       — Получается, что псих, я мобилу так об стенку грохнул, что нужно новый аппарат покупать. Катька мы оба с тобой психи, вместо того, чтобы все раз и навсегда выяснить, сами моделируем за другого модель поведения и сами же выводы делаем.       — Ужас. Два психа на одном очень ограниченном пространстве. Ты хоть посуду с собой взял?       — Зачем?       — Психи всегда что-то бьют. Ну не морды же нам бить друг другу? Или ты не исключаешь этот вариант?       — Исключаю. Я не бью женщин.       — Принципиально?       — Принципиально.       — Шовинист! Это дискриминация по половому признаку. Феминистки бы тебя отделали под орех.       — Катюша, там есть посуда, но я не советовал бы тебе ее бить.       — Это почему еще?       — Потому что нормальному человеку не придет в голову бить ломоносовский фарфор.       — Значит, там все же есть блага цивилизации?       — Еще какие!       Машина остановилась у высоких ворот, Андрей пультом открыл их и плавно въехал внутрь. Впрочем, не забыв тут же поставить ворота на сигнализацию.       — Мы на месте, пойдем, Катюша?       Но Катя вдруг оробела. Пока ехали, трепались о том о сем, страшно не было, а сейчас придется взглянуть ему в глаза, придется серьезно разговаривать, рассказывать о себе. А это страшно. Было не страшно, пока он не знал, что она — это она, а теперь страшно. «Черт, можно ведь и не рассказывать, просто сказать ему, что я Ghost, и все. И пусть сам решает, нужна ли я ему», — подумала Катюша.       — Кать, пойдем? Или мне тебя нести придется? Я не против, но мне и без тебя есть что нести. Даже тебе есть что нести. Пойдем?       — Пойдем, — решилась Катя.       Андрей вышел из машины, открыл Катюхе дверцу, помог выйти. На улице было уже совсем темно, да и фары были выключены, горела только лампочка в багажнике, поэтому казалось, что они и вправду где-то на задворках цивилизации. До того самого момента так казалось, пока они доставали из багажника какие-то сумки, пакеты, и даже огромный букет белых роз, который и предстояло нести Кате. Стоило им сделать пару шагов, как двор залился светом, явив перед ними даже не огромный дом, а дворец.       — Мы здесь не одни?       — Одни.       — А кто включил электричество?       — Мы, когда прошли мимо датчика.       — Понятно.       — Кать, а ты чего шепотом говоришь?       — Не знаю, просто все, как в сказке.       — Ну, пошли, сказочница.       Пока Андрей разжигал камин, доставал продукты из пакетов и сервировал стол, Катя пыталась дозвониться маме. Из этой затеи ничего не получалось, ее мобильный практически умер.       — Андрей, боюсь, что твое похищение пора заканчивать. Мне нужно домой.       — А что случилось?       — Если я не отзвонюсь маме в течение ближайшего часа, наша армия поднимется в ружье. И тогда ни тебе, ни мне мало не покажется.       — Так дозванивайся.       — Как? Мой мобильный сдох, а свой ты сам убил.       — Эх, не хотел я показывать тебе путь ко спасению, дитя мое, но армия в ружье, это серьезно. Сейчас принесу тебе трубку.       — Тут что, есть стационарный?       — Ты даже не представляешь, как много всякого разного тут есть.       — Например?       — Например, бассейн и зимний сад, и подвал.       — А подвал это что-то выдающееся?       — Ты даже не представляешь насколько. Там можно навсегда запереть непослушных девчонок, а можно самому запереться там и уйти в такой запой, что небу жарко станет. Это винный погреб, Катюша.       — Ты что, подпольный миллионер?       — Почему подпольный? Подвальный, а не подпольный.       — Я серьезно. Чья это вилла?       — Наша.       — Чья, наша?       — Моя, Сашкина, Кирина, Кристинина, а теперь еще и твоя. Родители пять лет назад построили для нас всех, чтобы детей было куда вывозить.       — Чьих детей?       — Наших! На звони и давай-ка поговорим.       Разговор с мамой занял буквально пару минут, а Катя все держала у уха трубку и делала вид, что слушает маму, потому что начинать разговор было страшно, а как его еще оттянуть она не знала. Андрей понял ее маневр, подошел, забрал трубку, взял Катюшу за руку и повел к ковру у камина, где был накрыт низенький столик, усадил прямо на ковер.       — Ты что будешь пить? Шампанское или вино?       — Я не пью.       — Я не спросил будешь ли ты пить. Я спросил, что ты будешь пить? И не нужно со мной спорить, девочка.       — Тогда вино.       — Держи, это очень хорошее вино, — Андрей подал Кате бокал, почти доверху наполненный белым сухим вином. — Я хочу выпить за ясность, за понимание, за то, чтобы мы смогли все выяснить и не стать друг другу чужими. — он коснулся своим бокалом о Катин и не спеша осушил свой фужер.       Вино, и правда, было очень вкусным, пилось легко, как вода с долькою лимона, Катюша и не заметила, как выпила все до капли.       — Понравилось? — она кивнула. — Хочешь еще? — она кивнула и Андрей снова наполнил бокалы. — Катюша, давай я сразу начну с главного, не возражаешь? — голос его внезапно сел.       — Подожди секунду. Можно, вначале я кое-что тебе скажу? — голова непривычно кружилась, стало легко и спокойно, и почему-то весело.       — Хорошо, говори.       — Андрюша, прости меня.       — Глупенькая, за что?       — За то, что глупенькая, прости. Я не должна была заставлять мучиться нас обоих. Я должна была сразу тебе все рассказать, но я так боялась снова обжечься, так боялась, что предпочла ничего не иметь, чтобы потом не отняли. Я непонятно говорю? Совсем непонятно?       — Кать, поцелуй меня бесплатно, пожалуйста.       — Ты знал? — она растерялась.       — Знал. Но ведь и ты знала, что со мной говоришь. Ты ведь именно мне все рассказывала, и никогда, никому другому ты бы о себе не рассказала. Ведь так?       — Так. Но я бы и тебе не рассказала, если бы только могла предположить, что ты меня узнал. А как ты догадался?       — Денис требовал с тебя пятьдесят тысяч долларов. Девочка из новогодней ночи не производила впечатление человека, способного заплатить хотя бы пять. Так я начал разматывать клубочек. И потом по времени все совпало. Ты бросила меня как раз тогда, когда ее шантажировать начали. Катя, почему ты меня бросила? Мне было так плохо без тебя. Почему не доверилась? Почему?       — Не хотела тебя компрометировать, понимаешь?       — Не понимаю. Ты писала, что любишь меня. Не красней, не нужно, Катенька.       — Я не Катенька.       — Потому что Катенькой быть больно? Да? Ты не думай, я все понимаю. Все-все. И почему ты замерзла понимаю, и почему бежишь от любви, я тоже понимаю, ты просто боишься новой боли. Но тогда… тогда победил Денис, а не ты. Быть сильной и быть мертвой — это разные вещи. Сильные люди умеют наслаждаться жизнью и не реагировать на то, что способно причинить им боль. Или реагировать, но спокойно. А мертвые люди… Зачем им вообще жить, если они не хотят, не могут, не дают себе возможность радоваться?       — Понимаешь, я очень хотела замерзнуть. Раз и навсегда. И никогда не испытывать больше боли. Но у меня ничего не получалось. Все время что-то случалось и я испытывала то боль, то радость, как в те двенадцать дней, когда ты был моим женихом.       — Понимаю, детка. Тебе хотелось сесть сразу на два стула. И оба раздавить. Ты только не учла, что под твоим весом и один не развалится.

      — Сразу двух зайцев Задницей сможешь одной Метко прикончить?

      — Что?       — Хокку. Я пишу хокку. — глупо хихикнула Катя, для которой два бокала вина оказались весьма серьезной порцией алкоголя.       — Как ты сказала? — Катя повторила свое хокку. — Очень метко. Умница. Знаешь, я ведь тоже пишу стихи, правда не хокку. Я сегодня так на тебя разозлился за твое упрямство, так мне больно стало, что ты как замерзший зимою куст даже не предполагаешь, что ты живая, так мне захотелось тебя отогреть, что я тоже написал стихи.       — Правда? Мне? Прочти, пожалуйста.

— Одет бронёю снежной И скован злою стужей. Жива ль ещё надежда, Что будет куст разбужен? Морозы не успели, День снова вырастает, И с первою капелью Замёрзший куст оттает. Стряхнёт с ветвей озябших Метелей злых ошмётки И к жизни настоящей Цветок раскроет робкий… Тебя зима сковала И льдом беда одела, И теплоты не стало, И стужа одолела. Позволь, я отогрею И ты живою станешь! Любовь, тепло и время, И ты, как куст, оттаешь!

      — Любовь, тепло и время, — повторила Катюша, и вдруг заплакала. Заплакала так безутешно и горько, как плачут только маленькие дети, когда у них случаются их детские несчастья.       Андрею захотелось взять ее на руки, убаюкать, успокоить, но он понимал, что ей нужно выплакать все свои невыплаканные обиды, всю свою боль вот и не трогал ее не говорил ненужных сейчас слов, только тихонько гладил Катюшу по голове и понимал, что дальше будет легче...

***

Примечание: Я благодарю всех своих читателей за поддержку в комментариях, за письма в личку. За вашу теплоту и доброту. Только благодаря вам, я смогла продолжить. Не сердитесь, что не отвечала на ваши комментарии и письма. Не могла разговаривать. Особенно благодарю своего соавтора. Машенька, спасибо Вам огромное. Именно Ваше стихотворение дало тот самый толчок, после которого я смогла начать писать.