Здесь, на закате дня
28 января 2017 г., 18:57
Больше не будет ни жизни, ни воли - что их беречь? Йовин - Прощай
В салоне машины метался холодный ветер, и его рев совпадал с гудением автомобильного двигателя. Анне даже показалось, что они вместе поют какую-то балладу, полную невысказанных ею эмоций, но ей пришлось себя одернуть. Звуки — это просто звуки. Не лишенные красоты, но не несущие никакого глубинного смысла. Октябрь едва начался, и в лесу, сквозь который неслась старенькая «Пятерка» яркого вишневого цвета, даже сейчас, в два часа дня, стояла легкая дымка тумана. Телефон, лежащий на пассажирском сидении, завибрировал, раздалась веселая песня, резко диссонирующая с общей загадочностью серо-зеленого вида, что наблюдала водительница. Она прищурилась — нельзя же закрывать глаза, хоть и хотелось от такой божественной музыки, право дело, — и спустя несколько секунд её тонкая рука, странным образом не походившая на женскую выступавшими венами и шершавой кожей, схватила мобильник. — Слушаю. — Аня, солнышко, ты приехала? — раздался обеспокоенный мужской голос. Отец. Аня имела обыкновение забывать о его дотошности и любви к неожиданным звонкам, что всегда происходили не вовремя. — Нет еще, пап. Я позвоню, как доеду. — Хорошо, дорогая, — Он на пару секунд замялся. — Люблю тебя, милая. Надеюсь, на свежем воздухе тебе станет лучше. Аня чуть не зарычала от раздражения, но сумела себя остановить. Это просто забота, не более. Он не пытается вмешиваться в ее жизнь. Просто волнуется. — Я тоже на это надеюсь. Извини, я сейчас за рулем, давай потом? — Хорошо. Пока. Он прервал связь, и девушка шумно выдохнула. По всему телу прошли мурашки, стало жарко, несмотря на распахнутое окно и ледяной беснующийся ветер. Её имя было Анна Соколова, и она жутко задолбалась. Бессонница преследовала её по пятам, играясь, как сытая кошка с обессилевшим от отчаяния мышонком. Упадок сил и мотивации, отсутствие идей для сочинений, и, что самое главное, исчезновение воображения — худший кошмар для писателя, а уж для начинающего так вообще может стать концом карьеры. Не то что бы в данный момент Анна была против окончания бессмысленной борьбы с агентствами и издательствами, но было бы обидно уйти, будучи едва загоревшейся звездочкой. Ей ничего не хотелось делать, но она понимала — нужен стимул для работы, нечто невероятно сильное и чуждое размеренной, сытой жизни в мегаполисе. — Как вы пришли к «Зверям двадцать первого века»? Критики были ошеломлены, никто никогда не думал, что книга женщины без литературного образования не только станет бестселлером, но и будет написана таким прекрасным языком! — Спасибо за комплимент, Иван. Надеюсь, мой ответ будет исчерпывающим. Моим главным вдохновителем была мама, я очень сильно её люблю. Привет, мам! Вообще всё началось в тот день, когда мне было пятнадцать; она рассказала мне историю о том, как проходили её первые роды… Анна сглотнула подступивший к горлу горький ком, стесняющий дыхание, и на мгновение зажмурилась. Прошлое — это прошлое; нужно смотреть вперед. В данном случае нужно хотя бы следить за дорогой. А ей не было видно ни конца, ни края; прямая лента темного от влажности асфальта уходила в легкую дымку осеннего тумана и терялась в неизведанном.***
Спустя пару часов, когда туман разошелся, а из колонок лилась прыгучая и насмешливая «Сорока-воровка», Анна наконец увидела среди деревьев длинный деревянный дом со старым рваным транспарантом над ним, гласившим: «Лесное кафе». Если уж дорожная столовая близко, то и город должен быть недалеко, во всяком случае, писательница так думала. Свериться с онлайн-картами всё равно не представлялось возможности ввиду отсутствия сети. Но спросить не мешало. Да и есть хотелось. Так что Анна припарковалась на маленькой парковке возле придорожного кафе. Кругом было до странности пусто: не было машин, не было людей, только забегаловка и алая «Пятерка» с растерянной женщиной за рулем. Где-то вдали была слышна кукушка, над головами изредка стучал дятел, и музыка Россини казалась совершенно неуместной, так что Анна выключила звук. Только тогда чувство тревожности вдруг ушло; она различила, что из кафе доносится какая-то музыка, незнакомая, но веселая; если уж так, то люди в этом Богом забытом месте водятся, а кафе — не заброшено. Она вышла из машины, закрыла дверцу на ключ и широкими шагами направилась в обшарпанной деревянной двери. Звякнул колокольчик, кожу обдало уютным теплом, а музыка, какое-то смешение блюза и кантри, обрадовала закованное в золотые цепи сердце. Внутри было так, как и ожидалось: необычно, темно и слегка грязно, повсюду стояли небольшие деревянные столики, покрытые драной клеенкой, деревянные же стулья, головы оленей на стенах… В общем, все атрибуты своеобразного охотничьего домика. В «Лесном кафе» было всего два человека помимо Анны: девушка с короткими темно-русыми волосами, сидевшая за барной стойкой, одетая в обшарпаные серые джинсы, длинную оранжевую кофту и кожаную куртку, да толстоватый мужчина в поварской одежде, протиравший стакан. Он бросил взгляд на посетительницу и как-то странно дернул уголком губ. Возможно, Анка выглядела аляповато на фоне тех, кого он знал: длинные черные волосы, спутанные и торчащие во все стороны, бледная кожа, светло-голубые глаза, лицо усыпано едва заметными веснушками, а из одежды — только тонкие домашние штаны да широкая футболка, всё в узорах из «павлиньих перьев». Странный выбор для октября, конечно, но ей всегда было жарко, а простуда странным образом проходила стороной. — Здравия желаю, мадам… «Мадам»? Почти неприкрытая ирония. И здоровья пожелал, мол, «не простудитесь, девушка!», и назвал так, чтобы почувствовать себя ущербно… Нельзя себя накручивать. — Меню есть? — выдавила она, голос стал какие-то неприятно хриплым. — Да вы садитесь, вон оно, на стойке. Анне ничего не оставалось сделать, кроме как сесть. Руки слегка подрагивали, когда девушка взяла меню. Взгляд упал на картофельное пюре и котлеты из говядины. «Первое попавшееся — лучшее», таков был девиз Анны, и он её редко подводил. — Мне картошку и две котлеты. — Подождите минут десять. Может, чай сделать? — Было бы хорошо, спасибо, — она бросила на него быстрый взгляд и неловко улыбнулась, как бы пытаясь наладить контакт. Мужчина ухмыльнулся ей в ответ и вышел через дверь позади стойки — видимо, там была кухня. Анна с облегчением вздохнула. Последние два года ей было тяжело говорить с людьми и поддерживать беседу, что приносило тяжелые моральные муки. И именно тогда девушка рядом с ней выгнула спину, подняла руки и потянулась. Анна аж дернулась в противоположную от неё сторону и во все глаза уставилась на ту, кого она увидела, запомнила, но перестала замечать почти сразу после беглого ознакомления со спиной. …Лицо было полноватым и покрытым красными пятнышками. Глаза, казалось, вместили себя цвет леса, сквозь который последние несколько часов автомобиль писательницы, такого сочного тёмно-зеленого оттенка они были. Нос — крупный, слегка вздернутый, что придавало незнакомке некое детское очарование. Лишь спустя пару мгновений Анна поняла, что девушка выглядит жутко болезненно: кожа странного сероватого оттенка, под глазами — темные круги, а скулы выпирали, несмотря на полноту лица. Волосы были немного засаленными, словно их несколько дней уже не мыли. «Неужели у нее то же самое, что было у меня пару месяцев назад?» — Чай для прекрасной дамы, — раздался глухой голос повара. — Спасибо, — машинально ответила Анна, даже не испугавшись мужчины, что было бы для нее невероятным, не будь она полностью сосредоточенна на разглядывании незнакомой девушки, которой, казалось, было совершенно плевать, что на неё беспардонно, во все глаза, смотрит какая-то странная женщина. Мужчина поставил старый стеклянный стакан на стойку и повернулся к девушке, которая, казалось, смотрела в никуда. — Эй, Ань, думаю, эта госпожа хотела бы пообщаться с тобой. Девушка скосила глаза и скучающе посмотрела сперва на Анну, затем на повара. — Эд, лучше бы ты мне тоже чай сделал. — Надо же, какие мы нежные, — пробурчал он, снова уходя за дверь. «Так мы тезки». Анна отметила этот забавный факт. Это имя было распространенным, но всё равно было жутко интересно столкнуться с человеком, которого никогда не знал прежде, и которого зовут точно также, как тебя самого. — Так что Вам от меня нужно, женщина? Её голос был странным. Ленивым, грустным — но в то же время нетерпеливым, рвущимся вперед. Тембр был низким и полным, но всё еще девичьим, так что Анна вдруг поняла, что девушке не больше восемнадцати, лет на пять меньше, чем самой писательнице. — А, да я… Просто спросить хотела, как далеко город. Девушка повернула к Анне лицо и едва прищурилась, словно оценивая того, с кем позже неизбежно придется иметь дело. — В зависимости от того, какой город вы ищете. — Белокаменный. — А, Белокаменный. Девушка выдержала несколько секунд паузы, за которые успел вернуться тот, кого она назвала Эдом. — Твой чай. — Ага. Так вот, тут еще два или три километра до него. Если будете ехать прямо — не ошибетесь. — Госпожа, чай-то остынет. Анна ойкнула и схватила свой стакан, а затем начала пить его большими глотками. Стало почему-то неожиданно холодно, точно где был сквозняк. Тезка всё также, прищурившись, смотрела на пришелицу. — А вам туда зачем? «А ты, получается, оттуда и не хочешь новых лиц?» Анна поставила уже пустой стакан обратно на стойку и подняла глаза к потолку. Сказать ли правду этой странной девушке, или это неважно и можно рассказать любую околесицу? Наверное, человек писательской профессии должен придерживаться правды; но сочинения являются вымыслом, так что фактически писатели проживают жизнь во лжи. Так что же? — Здоровье поправить. Говорят, что под места для домов в Белокаменном не было вырублено ни одного дерева. — Глупые байки. Деревьев много, но сам город совершенно обычный. Показалось ли Анне, или это было сказано с едва заметной нотой грусти? — А еще говорят, что в Белокаменном происходят странные, почти сверхъестественные случаи… — Вот только интернету верить не надо. — Мадам, ваш заказ, — Эд вновь появился словно бы из ниоткуда, держа в руках большую тарелку с едой. — Благодарю, — пробормотала Анна, прервав разговор с новой знакомой. Картошка пахла весьма неплохо, и котлеты радовали вкус. Анна даже удивилась: раньше в подобных придорожных кафе всё было по меньшей мере отвратительным, в худшем случае — совершенно несъедобным, а здесь как будто повар сам всё волшебным образом и невероятно быстро приготовил… Девушка со скукой смотрела в пустую стену, будто бы витая в каких-то иных планах бытия. Анне даже было интересно, о чем она так упорно думает, но спросить, конечно же, не решалась. Несколько минут — и от еды не осталось и следа; писательница даже не подозревала, что была такой голодной. Всё это время повар по имени Эд наблюдал за ней, протирая тот же самый стакан, что и раньше. Теперь Анна видела: тряпка была жутко грязной, и стакан лишь больше грязнился из-за неё, что заставляло Эда вытирать и вытирать несчастную посудину. — С вас сто тридцать. — С-сейчас, да… На столик легли помятая бумажка и несколько монет; повар мясистой рукой схватил деньги и кинул куда-то в ящик под поверхностью стойки. Это точно свидетельствовало о том, что посетителей здесь почти не бывает, так что Эду даже не надо было заводить специальный кассовый аппарат для хранения денег. Как странно… — Прости, эм… Анна, да? — Ну, — буркнула девушка, явно недовольная тем, что её оторвали от мыслительного процесса. — Вот только называйте меня Анкой, мне так привычнее. — Хорошо, эм, Анка. Что можешь про Белокаменный рассказать? — Да что там рассказывать. Две кафешки, три больницы, один кинотеатр, рынок и станция. Это всё. — Но ведь где-то люди работают… — Еще есть школа, университет, завод и мельница. Может, там вы найдете себе местечко. Простите, — она поднялась со своего стула, — мне нужно идти. Надеюсь, еще встретимся, но вы не сказали своего имени. Пока она говорила, её лицо не выражало эмоций. Оно было словно каменное, и писательнице почему-то стало как-то тоскливо и страшно, будто в темных пещерах, где нет никого и где нужно искать выход среди лабиринтов тёмных ходов… — Мы тезки. Меня зовут Анна, и я… — Ох. Анка прикрыла глаза, а после положила на лицо ладони. Несколько секунд она молчала, и лишь после произнесла странную фразу: — Меня предупреждали, но я не верила… Всего хорошего, — вдруг выпалила она и понеслась на выход. — Эй, погоди! — Анну это ошеломило, она побежала следом, но, выйдя за пределы «Лесного кафе», поняла, что не знает, куда теперь идти, и болезненная девушка успела исчезнуть среди деревьев, как час назад растворился туман под еловыми ветвями. Писательница уловила в последней фразе той девушки одно-единственное чувство, но от этого не становилось легче: лучше бы она оставалась безэмоциональной и слегка язвительной, как и в начале разговора. Ибо чувством, вырвавшемся из горла вместе с голосом, был страх.***
Город действительно оказался рядом, буквально за первым поворотом после таблички «Добро пожаловать в Белокаменный, поселок городского типа!», и он был почти таким, как его себе представляла Соколова. Низенькие пятиэтажки, одноэтажные дачи, какие-то трехэтажные и двухэтажные дома, сделанные, видимо, не так давно, повсюду ели и изредка березы с дубами, высаженные человеком… Обычный поселок, каких в России больше, чем кто-либо может себе представить. Анна знала, что с другого конца город очень близок к степи, и там должны быть луга и пастбища; было бы глупо не прочитать про город всё, что есть, если уж собираешься там оставаться некое неопределённое время. Как врага, так и друга нужно знать досконально, и было неизвестно, чем обернется Белокаменный для человека, впавшего в депрессию. — Мама, я дома! Ты не представляешь, что сегодня приключилось… Мама, ты дома? Мама?! Писательница уже была припаркована возле небольшой местной гостиницы (к слову, единственной), поэтому могла свободно уронить голову на руль, не опасаясь съехать в кювет. Воспоминания зачастую накатывали тогда, когда она не ждала, и подчиняли себе разум и волю, вызывая глубокое, безудержное отчаяние. Два года пролетели также быстро, как молния перед глазами. Сверкнули — и оставили после себя сломленного, разбитого человека, которого уже нельзя было собрать воедино так, как было. Анна была подобна фарфоровой чашке, уроненной с девятого этажа. Осколки были тут и там, такие крошечные, такие маленькие… Не столько разум, сколько сама душа разлетелась на кусочки, и Анна старалась не вспоминать, почему. Иногда она даже забывала, что случилось, и долго не могла вспомнить, почему же так грустит. Долгими бессонными ночами пыталась, пыталась вспомнить, а когда вспоминала под утро, сворачивалась калачиком под одеялом, задыхаясь от слез и ужаса. И сейчас, казалось бы, стало немножко лучше. Два месяца такого не случалось, а теперь вдруг Анна поняла, что в её груди опять будто раскаленная игла, а из глаз льется соленая жижа. Нужно забыть. Двигаться дальше. Всё образуется.***
Посёлок городского типа Белокаменный. Население — что-то около пятнадцати тысяч человек. Градообразующее предприятие — «Белокаменный завод», по факту это скорее лесопилка, где еще и камень обрабатывают (правда, в иных отделениях). Также есть зерноперерабатывающее предприятие «Белая Мельница», и неизвестно даже, где занято больше людей — здесь или на «Заводе». Молодежь в основном ходит в старый кинотеатр «Победа», уже почти развалившийся на части, и в два кафе, название у которых совершенно одинаковое: «Последний шанс». Странное имечко для злачного места. Гостиница — единственная на весь город, «Алиса». Расположена прямо напротив открытого рынка, где с раннего утра толкутся бабки и деды, расхваливающие какую-то непонятную чертовщину, явно вытащенную из недр захламленных гаражей и квартир. Еще одна достопримечательность — Белокаменный индустриальный институт. Те, кто не уезжают, учатся здесь за неимением иного выбора. После, конечно, идут работать туда, куда придется и где есть места, потому что даже старикам нужно на что-то питаться, из-за чего рабочих мест практически нет. Самый обычный крошечный городок, точка на карте; вы даже не заедете в него, если будет нужно проезжать неподалеку, вы даже не будете знать, что совсем близко с вами промчался сквозь пустоту вселенной посёлок, судьба которого таит в себе нечто большее, нежели скучные междусобойчики гопоты с разных районов. Ибо рядом — лес; тёмный, пугающий, поющий голосами тысяч животных; полный некой таинственности и мрачного очарования; вызывающий в душе искателей приключений фриссон, заставляющий сердце стучать рвано и неровно от воодушевления. Выйди из дома, человек; пройди пару метров. Заблудишься ли ты здесь, посреди нависших над тобою деревьев, выглядящих подобно присяжным на Страшном Судилище? Выйди из леса, животное; под покровом ночи влейся в суету городской жизни. Сохранишь ли ты в себе дикую жилку, тягу к свободе, желание дышать полной грудью? Время покажет. Одно только время.
