brandy

      Намджун с трудом разлепляет веки. Паскудный яркий свет сквозь тонкий тюль на окнах вливается в крохотную комнатку намджуновой однушки. Ким щурится, пытается потянуться, но боль в пояснице мешает даже вздохнуть спокойно. Ощущение, будто ты умер и уже попал в ад без права на апелляцию. Древний диван под мужчиной противно скрипит, когда Намджун всё-таки находит в себе силы повернуться. Итог жизни напрашивается сам собой вместе с испытываемыми ощущениями. Это была самая кошмарная (нет) ночь в его жизни. Взгляд скользит по потрескавшемуся потолку, по пожелтевшим обоям и останавливается на сваленной вчера Хосоком куче книг на полу.       — Твою мать, — хрипит Намджун, приподнимаясь на локтях, когда в сваленной куче глазами обнаруживает случайном образом смятые отчёты, которые нужно сдать начальству буквально через несколько часов. К боли в пояснице примешивается головная, но тут же меркнет, когда в комнату вваливается Хосок собственной персоной в брифах и одном носке, натянутым на левую ногу.       — О, — голос у Хосока низкий, лицо помятое, но он всё так же кажется Намджуну самым очаровательным существом во вселенной, — ты в порядке? Я думал ты умер, когда вчера вырубился в ванной.       Намджун кивает, смутно припоминая вчерашние происшествия, но перед глазами возникают лишь горячие ладони с холодными пальцами, полный сумасшествия взгляд и блеск широкой улыбки. Хосок, одним словом. Намджун снова скользит взглядом по отчётам, смотрит на надевающего джинсы Хосока, на собственные обнажённые ноги и чудовищные фиолетовые синяки на бёдрах.       — Твою же мать, — повторяет Намджун и с протяжным стоном откидывается на подушку. Болит буквально всё — даже горло саднит. Понедельник обещает быть как никогда долгим и мучительным.       — Я забил тебе свой номер в контакты, — Хосок натягивает измятую футболку и подмигивает всё ещё никакущему Намджуну, — позвони, повторим, как-нибудь.       Намджун отрешённо кивает, снова поднимая взгляд к потолку. Комната провоняла перегаром, из открытой форточки льётся шум проснувшегося города, а в голове ни одной здравой мысли. Он даже представить себе не может, как жить дальше. Единственная цель его жизни сейчас перебирает валяющиеся вещи на полу в поисках второго носка.       — Слушай, — Намджун переворачивается на бок и заглядывает в глаза Хосока, который наконец-то находит пропажу и натягивает на правую ногу тёмно-серый носок. От Чона до сих пор несёт одеколоном вперемешку с пролитым на футболку бренди, и Намджун решает, что не так он уж и плох на вкус, — а ты всегда… ну… так?       Хосок непонимающе поднимает брови — улыбка с его лица исчезает, а губы стягиваются в тонкую полоску. Намджун выдыхает, но всё-таки произносит вслух то, чего хотел меньше всего.       — Ты всегда… сверху?       Широкая улыбка возвращается на хосоково лицо, Чон чуть ли не смеётся в голос, прикусывает палец и смотрит так насмешливо, как будто Намджун сказал самую большую глупость в жизни. Намджун — человек умный, образованный, поэтому смириться с этим не может — смотрит на «свою цель в жизни номер один» всё так же требовательно.       — Я тебе не дам, Намджун, — говорит Хосок, поднимаясь с пола и одёргивая задравшуюся футболку. Выглядит он до жути нелепо, но в отличие от обнажённого Намджуна — не смахивает на бездомного алкоголика, пол ночи дравшегося с собаками за место для ночлега: всё его тело усыпано синющими засосами и укусами, на бёдрах можно различить целые галактики — следы от шлепков. Наверное, это очень больно.       — Сокджину же дал, — Намджуну терять нечего. Он вспоминает нахальное лицо вчерашнего Чонгука, улыбку Сокджина, бутылку абсента и развернувшуюся драму. Повторяющиеся минюнгины слова из хосокова рта бьют по самолюбию, но Намджун держится.       У Хосока на лице за секунду проскальзывает тысяча и одна эмоция: брови сходятся у переносицы, видно, что он сдерживается, но в конце концов громкий хосоков смех молотком бьёт по Намджуновым вискам.       — Хён женится на моей сестре через пару недель, — он театрально утирает выступившие слёзы, — мы вчера пришли в клуб только для того, чтобы отдать вам приглашения. Хён хотел сам, поэтому я остался ждать его у бара, а тут ты… ну я и…       У Намджуна, кажется, глаз дёргается. Перед глазами уже стоит глупейшая улыбка Чонгука, злорадствующее лицо Мин Юнги и… Намджун втягивает воздух через ноздри и совершенно точно решает, что воняет в комнате не перегаром, а вселенским заговором.       Хосок накидывает на плечи куртку, подмигивает и исчезает в узкой прихожей. Через пару мгновений входная дверь захлопывается слишком громко, а Намджун со страдальческим стоном зарывается носом в подушку, нечаянно цепляя пальцами подсохшую корочку крови на ключицах. Кажется, Хосок вчера хотел его сожрать.       Перед глазами медленной закадровой съёмкой проплывают события минувшего вечера, брошенные к чертям честь и мужское достоинство, а каждая хосокова метка на теле горит, будто кожу прижигали раскалённым железом.       Нереально больно.