brandy

      Вдох. Выдох. Вдох. До квартиры на втором этаже осталось всего ничего — один лестничный пролёт, с места даже виднеется потёртое дерево двери его однушки, но он останавливается с поднятой на ступеньку ногой и медленно выдыхает. Чужие руки на его ягодицах совсем не похожи на руки Хосока. Намджун не так себе это представлял.       С виду миниатюрный очаровательный Чон Хосок, больше похожий на девчонку, с милой улыбкой и тонкими девчачьими запястьями, с покрасневшими от комплимента щеками имеет грубую мужскую хватку. Намджун чувствует, как его ладони ползут вниз — на бёдра, и сжимают кожу вместе с джинсовой тканью, а потом снова поднимаются выше. Намджун резко оборачивается, чтобы наткнуться на блестящий в тусклом свете подъездной лампочки шальной взгляд и широкую, совсем пьяную улыбку, и потерять уверенность во всём за долю секунды.       — Классная задница, — Хосок руки не убирает. Подходит ближе, проскальзывает пальцами в узкие задние карманы на джинсах Намджуна и притягивает к себе. В подъезде прохладно, пахнет сыростью и одеколоном Хосока вперемешку с прилипшим к коже запахом алкоголя, а у Намджуна кожа горит, когда горячие губы скользят по его шее, выбивая из лёгких судорожный вздох.       — У тебя тоже, — едва слышно бормочет Намджун, на что Хосок останавливается и заглядывает ему в глаза. У него улыбка на пол-лица, смешинки в глазах, а у Намджуна смущение бьёт волнами, и отчего-то мрачная уверенность, что всё обязательно пойдёт через жопу. Хосок стоит на ступеньку ниже, его голова находится прямиком на уровне сердца, и до жути хочется его прижать к себе, обнять; вдохнуть аромат волос и постоять так совсем немного. Намджун влюблён по уши, а чужие руки из карманов на джинсах неожиданно исчезают. Хосок на раскрытой ладони протягивает ключи.       — Не в подъезде же, — Чон закусывает губу и всё-таки притягивает Намджуна к себе за шею, выдыхая в самые губы такое волнующее «быстрее».       У Намджуна потеют ладони, трясутся руки, а в голове внезапно пусто; он уже минуты три не может попасть ключом в замочную скважину и медленно сгорает под хосоковым взглядом, который те же три минуты прожигает в его спине дыру. В какой-то миг хочется даже вернуться в клуб, сидеть и наблюдать минюнгины драмы, хлестать ужасный на вкус бренди и смотреть. Издалека. Сохранить в себе все те мысли о Хосоке, которые были в голове до того, как воздух вокруг пропах его одеколоном.       Ключи с жутким лязгом падают на холодный пол, Намджун нервно улыбается и наклоняется вперёд, цепляя пальцами брелок, но резко дёргается, когда уже знакомая хватка сжимает его бёдра. Ким даже готов поклясться, что слышит, как Хосок втягивает носом воздух, как кровь стучит в его висках, но едва ли не глохнет сам от биения своего сердца. Ту-дум, ту-дум, ту-дум. А чужие горячие руки на бёдрах сжимают кожу всё сильнее, и Хосок резко притягивает Намджуна к себе, вжимаясь пахом в его задницу и выдыхая воздух слишком громко.       Ключи валятся из рук во второй раз, Намджун их уже не видит — перед глазами плывёт, а внизу живота приятно тянет. Хосок наваливается на него всем телом, оттягивает широкую футболку, кусает под лопаткой и толкается бёдрами снова, вышибая весь воздух из лёгких. У Намджуна бабочки-людоеды, кажется, вгрызаются в органы своими клыками и рвут на части намджунову душу, потому что, кажется, до кровати они уже не дойдут. Но хлопок двери двумя этажами выше действуют отрезвляюще — Хосок делает шаг назад, а Намджун хватает пальцами связку ключей, с четвёртого раза попадая в скважину. Мимо — по лестничной клетке — проходит мужчина, бросая на них странный взгляд, будто бы видел, но никому до него нет дела. Намджун, едва ли не выбивая дверь, вваливается в квартиру, за руку утягивая за собой и Хосока, который тут же бьётся головой об стену, а после — задыхается от нехватки воздуха, потому что навалившийся на него Намджун — слишком тяжёлый, его руки — нереально горячие, а губы, кажется, прожигают его кожу насквозь. До боли.       У Хосока все планы летят к чертям, когда большие ладони Намджуна опускаются на его поясницу, ползут ниже — сжимают ягодицы, горячие губы скользят по шее — к линии подбородка, и ловят рваный вдох. Хосок — классный, почти занебесный, и тошнотворный запах бренди, который поселяется у Намджуна в глотке, больше не вызывает отвращения, наоборот — пьянит: пелена возбуждения застилает глаза, а в голове отчётливо в одном ритме с пульсом бьётся заклятое Хосок-Хосок-Хосок.       И даже кажется, что он тронулся умом, потому что позволяет оттолкнуть себя: Хосок с чистым безумием в глазах стягивает с себя футболку, бросая её к оставленным на полу вещам, и тянет Намджуна за руку — прямиком на старенький скрипучий диван, который опасно прогибается под тяжестью двух тел. Он не разменивается на нежности: задирает футболку Намджуна до самой шеи, буквально вгрызается в кожу под ключицей, с верным расчётом на то, что там обязательно останутся следы, которые ещё очень долго не сойдут. Ведь его должны помнить.       У Намджуна кожа холодная: Хосок скользит губами по груди вниз — цепляет губами сосок, слегка прикусывает и обводит языком, оставляет мокрую дорожку из поцелуев до самого пупка; не понимает, что творит, когда кусает за гладкую кожу на боку. Намджун дёргается, но делает только хуже: что-то с грохотом падает на пол, маленькую комнатку освещает ядовитый свет телевизора, а взгляд натыкается на восхищённого Хосока. Тот улыбается ярко, проводит пальцами по оставленному на бледной коже укусу с кровоподтёками, и подаётся вперёд: сминает припухшие губы в поцелуе и ни даёт ни капли на передышку, ловко расстёгивая на чужих джинсах ремень.       — Стой, — на выдохе шепчет Намджун, когда чувствует горячие ладони под своим бельём, и прикрывает глаза больше не в силах выдерживать этот взгляд. Он не знал, что всё закончится так, но против ничего не имеет. Хосок нависает над ним: весь взмокший, без футболки, в одних брифах, дышит тяжело, и от этих вздохов по намджуновой спине полчища мурашек, — там, на столе.       Хосок без слов исчезает, диван издаёт мученический скрип, а накатившая прохлада заставляет поёжиться: Намджун распахивает глаза и смотрит на чужую оголённую спину. Чон рыщет на столе в поисках таких нужных сейчас вещей, случайно скидывая на пол стопки книг, и едва ли не вскрикивает от удовольствия, возвращаясь к Намджуну, когда находит. В тусклом свете телевизора в руках у Хосока блестит квадратик фольги, а где-то около бедра падает холодный тюбик с лубрикантом.       Намджун приподнимается на локтях, пытается поменяться положением с Хосоком, но тот давит на плечи и одним взглядом приказывает лежать и наслаждаться. А Намджун забивает на свою гордость и внутренний голос, который вопит о мужском достоинстве и… Да плевал на всё это Намджун: он во все глаза наблюдает за возбуждённым Хосоком, плавится под его прикосновениями, и эти его девчачьи узкие запястья совсем не вяжутся с грубой хваткой, какой он сжимает бёдра.       Хосок аккуратно стягивает с Намджуна бельё, сбрасывает его с дивана и тянется за очередным поцелуем. Воздух стремительно теряет молекулы кислорода, температура повышается с немыслимой скоростью, а всё свободное пространство заполняют громкие выдохи и вдохи. Намджун путается пальцами в чужих волосах, притягивает Хосока ближе, слизывая с его губ очередной вздох и уже не думает ни о чём. Только чувствует жар чужого тела, которое жмётся ближе, а длинные и почему-то холодные пальцы, никак не вяжущиеся с горячими ладонями, касаются внутренней стороны бедра.       Намджуна ломает: он прогибается в спине, ловит губами чужие губы и забивает на происходящее вокруг окончательно. Раздвигает ноги шире, позволяет Хосоку оказаться ближе и оказывается совсем не против, когда и так холодные пальцы, смазанные прохладным лубрикантом, касаются его члена. У Намджуна звёзды перед глазами, в животе уже давно дыра от бабочек-людоедов, и вообще стоит до боли, а перед глазами — хосоков тёмный взгляд, что в тусклом свете телевизора кажется нечеловеческим.       Намджун теряется в ощущениях, когда длинные костлявые хосоковы пальцы проникают в него один за другим. Он пялится в потолок невидящим взглядом, пытается сконцентрироваться на чём угодно, только не на собственных ощущениях. Он уже был снизу несколько раз, но этот — разительно отличается. Потому что рядом с ним Хосок. Тот самый Хосок, за которым Намджун два месяца наблюдал издалека, не смея даже подумать о чём-то большем, кроме одноразового «привет». А теперь Хосок с ним, точнее — над ним, его пальцы в намджуновой заднице, ни разу не мягкие губы на шее, а мысли… их нет.       Здравый смысл покидает эту квартиру навсегда, когда Намджун сдаётся — отдаётся полностью своим желаниям, отталкивает Хосока от себя и переворачивается на живот, становясь на колени, а ноги разводя как можно шире. А Хосок времени не теряет — стягивает с себя совсем ненужные брифы, шлёпает ладошкой по упругим ягодицам и сжимает кожу меж пальцев, вырывая из уткнувшегося в подушку Намджуна сиплые стоны.       Звук рвущейся фольги отвлекает: Намджун поворачивает голову и скользит взглядом по обнажённому торсу Хосока выше — по выпирающим ключицам, шее, острой линии подбородка и губам, между которых блестит жутко знакомый квадратик. Намджун закусывает губу и крайне надеется, что этого никто не видит. Крохотную комнатку всё так же освещает ядовитый свет телевизора, от подушки под Намджуном несёт порошком, а в носу стоит всё тот же стойкий запах бренди.       — Наслаждайся, — говорит Хосок сквозь широкую улыбку, хватаясь за намджуновы бока и резко притягивая к себе, проезжаясь членом по ложбинке между ягодиц.       Намджун наслаждается, утыкаясь носом в постель и расслабляясь окончательно, чувствуя кроткий поцелуй меж лопаток.