Розмарин

К заходу усталые, набродившиеся за день по покосным лугам, они дошли до маетку. Встретил сам воевода, возле малинника стоя. - А вот и сын мой славный, - раскрыл он объятия Стасю. Привлёк панёнка к себе. - Да что это за шапка на ём соломенная? - Не зачернел на солнце чтоб, - разъяснил Дарко. - Пан Стилинский... - начал он и примолк, робея. - Ну же, Дарко! Говори, не смущайся — потребно вам для науки что? - Одеть бы панича попросту, а то ну как шёлк да бархат о репья зацепит. Или, опять же, пуговица из топазу в траву отскочит... Ему б рубаху да штаны, как у деревенских. Коли не супротив это панского достоинства... - Добре! Справим до завтрева одёжу, чтобы было вам сподручно. А скажи-бо, что этот пострел — обид не чинит ли тебе? - Ни, пан Стилинский! - замотал головой он. - Хлопец поведения примерного. - Обецалем, же не бендже юж з ним аргументовачь, тато! - возмутился «хлопец». - Обецалем... Ангельский голосок, та чортова думка, - прищурился отец. - Вот уж про твою шкодную особу сказано. Мыслю, Лисий Овражек вы весь излазали. С чего науку свою начнешь, Дарко? - Хочу паничу показать, как люди рыбу ловят. Много разных ухваток ить маем. Особливо на случай, когда в брюхе пусто и надо бы поживее рыбицы добыть. С удой не сидят у нас хлопцы-то. - Може, и татку что перепадёт, а? - поднял бровь воевода. - Ох, татусь, - прижался Стась щекой к отцовскому плечу. - Для чебе вшистко зробе. - Ну, коли так, идём. Завтра свидитесь, - похлопал его по спине пан Стилинский. И поднялся на крыльцо, полы длинной делии придерживая. - До ютра, Дерек, - попрощался Стась и вздохнул протяжно. Ровно цветик луговой, поник-опечалился. - До ютра... Обнять бы панёнка, приголубить. Да как можно при воеводе самом? Пошёл Дарко прочь. А как глянул через плечо — пан Станислав всё стоял на прежнем месте, вослед ему глядючи. *** Опосля вечерней трапезы Корнеля чисто убрала со стола. Стол — он же длань божия. Пошла на вечорницу — с девчатами деревенскими жартовать, плясать тропака да песни спивать. Рафал, суженый там быть обещался. - Дарко, - тронул за локоть Ицик, ближе на лавке придвинулся. - Спроситься хотел. До хутора Чарнецких отпустишь на субботу? Как пастьбу кончу, не раньше того... - Чего ж не пустить. Мне работы тоже до вечерней зари, а там пана Станислава уж в маетке поджидают. Только за каким дидьком поедешь ты на тот хутор? Посмотрел исподлобья Ицик. - Люди сказывают, новый управляющий у панны Йеннифер в фольварке. Вестимо, жид. - Что же в том хорошего? Хариф вон не больно-то тебя привечает. - Хоть бы дослушал ты... Не просто жид он, а выкрест, Кшисем называемый. Бают, Шимон на имя, Христофором же козаки Сулимы окрестили. - Га! Да не тот ли это жид, коему пан Стилинский в Овражках одно время жить спозволенье дал? Спасся он с сестрой Катрей вдвоём. Помню, отец ещё говорил: доброй души пан Ян, не оставил горемык в беде. - Что же там было, Дарчику? Когда Сулима против коронной Польши взбунтовался, жил я в доме родителей... Вдохнул он полную грудь и повёл речь такую: - Как возвращался гетьман с богатой добычей да с Чёрного моря, увидали дозорные ляхами выстроенную фортецию. На Кодацком пороге, на самом вольном Днепре! Чтоб не бежали в плавни холопы с Украины, крепостные с Московии да козачество, из реестра выписанное. Вот как паны замыслили. Озлобились запорожцы. Весь гарнизон подчистую вырезали. Крепость самую пушечными ядрами разрушили — камня на камне не осталось. Мыслю, Кшись с семьёй возле Кодака жил, недалечко. Козаки, хмельны от крови, местами теми шли... Сам рассуди, что дальше было. - Да знаю, - хмуро глянул Ицик. - По сию пору снится. Надо мне, Дарко, повидать их с Катрей. - Иди завтра ввечеру. После расскажешь, что там Кшись. Я-то его последний раз до пожара видел — вскорости они с Катрей из Овражек съехали. Помолчали, глядя, как тлеет огненно край неба — только отблески на пузатых глечиках, что на прутья тына насажены. - Ты-то как с панёнком своим проводишь дни? Запал тебе в душу хлопчик? - Ох, и не спрашивай, - вырвался у Дарка тяжкий вздох. - Испытывает меня Господь. Поцеловал сегодня в лицо его, как панов целовать не след... - С Ипатом в стогу валялся, а нынче с паном Станиславом будешь? Зарделся Дарко — ить шельма, всё помнит! Как застал их с Ипатом Подопригорой за непотребным делом на лугу. Ипат, тот не смущался — ну, а что же, коль девки без венчанья не дают? А Дарку и задаром не нужны были девки эти, да молчал он. Всё ж ипатова ласка второпях была лучше, чем совсем ничего. - Окстися! Как можно о воеводском сыне и помышлять такое. Чай, не ровня мне пан Стась. - Не запамятуй, смотри. А не то хлебнёшь с ним горя. - Да чтоб тебя! Как Бог даст, так и будет. Ицик примолк, но на душе всё одно муторно было. У панёнка руки нежные, лицо белое, глаза — звёзды ясные. Губы — малина, алым полуденным соком налитая, слаще нет. Как упомнить, что не для Дарка та малина росла, не про него спела, душистая? Как сказать «нет», коли сердце «да» говорит? *** С вечера остругал Дарко свежий кол. Заплёл корзину видом, как колпак, из гибкого ивняка — кубарь, значит. Было в кубаре две прорехи — одна, это чтобы рыба внутрь заплыла. Вторая же, тряпицей заткнутая, для отъёма была надобна. Мальчишки деревенские так выдумали — втыкали кол с корзинкой в дно реки, да скрытно, дабы весь он был под водою. Не поднырнув, и не увидишь. А чтоб те, кто до чужого добра охоч, рыбицы не схитили. Для приманки же добрый кус ржаного хлеба внутрь клали. Парубки деревенские ох и сноровисты были в этом промысле. Неводы расставлять — взрослое было занятие, скучное. Которые совсем дети, те руками из нор рачьё вытаскивали. Под корнями плакучих ив за жабры хватали, когда рыба в зной там ховалася. Панско дитятко, Стась, небось, такого и не видел. В том была беда Дарка — о делах житейских позабыл, все думки о пане Станиславе. Чем порадовать мальца, удивить чем хлопчика ненаглядного. Так, с кубарем в руке, и стоял он у дверей маетка, на створы резные глядя. Чудны были створы господские — птицы-соколы на них выпуклы, только перья не шелохнутся, не встопорщатся. Через малое время распахнулись двери, и навстречу Ероним Станислав выбежал. Румяный-запыхавшийся, в люндышевой рубахе да портках, ровно поповский сын. Сучёным вервием опоясан, на ногах постолы справные. - В коньцу пришедл! Тескнилем за тобэм, Дерек милы... Молвить бы слово ласковое, да как на самом виду — дворня вся в окна смотрит. Взял его за руку Дарко, сжал крепко и повёл за собою садовыми тропинками. Пан Станислав ничего, вырываться не стал. Шёл покорный, что твой телок. Но нет-нет да и взглянет на Дарка — так, что сердце в груди заходится. - Тато хчал веджечь, гдже ест муй жегарек, - скруглил пальцы панич, часник будто показывая. И глянул хитро. - А ты что же? - встревожился Дарко. Ведь не подумал, дубина, как Станислав перед отцом будет ответ держать. - Одповеджялем, же утонол в жеце! - весело развел руками Стась. Видно, не шибко бранил его воевода — сын-то единый. *** Берег у Буга крутой обрывистый — как бы не оскользнуться на мокром суглинке. А по-над берегом густые ракиты раскинулись, кронами небо застят, могучие. Прислонил Дарко к стволу шест с кубарем, да рубаху через голову скинул. Гол остался до пояса — только бечева вкруг шеи с крестом кипарисовым. Поглядел на него пан Стась, да и осел в траву, ровно куль с мукой. - Езус Марийо! Естещ таки менски, Дерек! Остолбенел Дарко. Невже и впрямь мерзотным кличет? - Не по нраву? Что ж, не из панов я, чай, - ответил, а вышло с обидой. Но то правда — шляхтич завсегда белотелый, а у холопа лицо да руки, что медь лужёна. - Не! - аж замахал руками Стась. - Естещ пьенкны, пшистойны! Любе че... - сказал, и лик свой красный в ладонях спрятал. Люб, стало быть? Охолонул Дарко, испарину со лба утёр. Ох уж эта польска мова! Подошел он к хлопцу и сел рядом, на примятые стебли. Протянул тогда руку Стась, по груди его погладил несмело. Переглотнул — только кадык туда-сюда ходит. - Дерек... Чему естещ таки сильны? Пожал на это плечами Дарко. - Так ведь посты ведь у нас, почитай, две трети года длятся. Плоть смирять чтобы. А коли в рот мало кладешь, а сам пашешь от утренней зорьки до вечерней, тело дуже крепким делается. Почесал в затылке пан Станислав: - Мамы тылько посту в пьёнтки. Ораз Виглия пшед щвентами... Про то Дарко знал. Католики постились по пятницам, да когда надо было стоять Всенощную. Не много тех постов выходило, правду сказать. Латинский обряд не строгий. - Пан не може працовачь в полю... - подумав, со вздохом добавил Стась. - Шкода! Хчалбы зостачь так, як ты! - Скидай рубаху, - ободряюще улыбнулся Дарко. - Рыбу же ловить пришли с тобой. - О, не! - жалобно дрогнул подбородком панёнок. - Естем бжидки, Дерек. Тако бжидко чало! Не полюбишь Стася. Хорошо ещё, что сидели они в густой тени, за деревьями. А то ну бы кто увидел, как Драко нижнюю кошулю с пана Станислава едва ль не силком сымает. А как снял, так и в глазах потемнело. Верно, измывается над ним хлопец. Ну как не полюбишь, коли от вида того Стася хрен торчком встает? Как сметана весь белый, гладкий-шёлковый. Не стерпел Дарко, приложился влажными устами к плечу панича. Сжал руками тонкий стан. А хлопчик глаза прикрыл, затих, сам к нему тянется... - Не бжидки, не... Иисусе! Обожди меня тут, на берегу. И дал дёру он от пана Станислава — за осоку, в самые камыши. Очень уж искус был силён. Покамест зуд свой греховный не утолил, из камышей тех и не показывался. *** Ясно дело, оказался панич не привычен к сельским способам уженья рыбы. Пока Дарко плыл до середины реки — шест с кубарем втыкать, пан Стась всё больше за плечи его держался. И попробуй руки разожми — вцепился, что тот клещ, сам-то плавать боится. Течение в Южном Буге будь здоров. Недаром татары его Ак-Су, «Белая Вода» прозвали — возле порогов так и кипят, клокочут буруны. А ведь чтоб кол поглубже в дно вошёл, замах нужен... Как не утопли оба, Богу одному известно. - Плавать непременно надо научиться, Стасю! - крикнул Дарко, когда уж к берегу грёб. - Не можно без этого умения жить никак! Будем тут бултыхаться, пока не поплывёт твоя панская милость незалежне, безо всякой подмоги. - Цо, ещли не хче плывачь без чебе? И ведь, зараза, носом мокрым в ухо тычется, коленками сжимает бока. Какое тут «незалежне». - Ну, хочешь, рядом с тобою плыть буду? Коли тонуть начнёшь, за шкирку вытяну. Так упражнялись до посинения. Пан Станислав пару саженей проплывёт — и вспомнит, что Дарко его спасать обещался. Начинает, значит, тонуть — с ором, корчами, и воды даже наглотается, для порядку. Потом сызнова вцепится и не стряхнуть его с себя никак. И нравилось это Стасю страшно — аж прямо лучился от довольства весь. Одно хорошо — пока панич дурил да прикидывался, на воде в самом деле держаться стал. А Дарко думал: чем бы дитя не тешилось. Лишь бы не погибло в каком-нибудь сражении на мосту, по-глупому утопнув, как щенок. Уж не так пан Ероним Станислав Стилинский помирать должен, если на то пошло. Знал Дарко, к чему воевода хлопца готовил. Вся шляхта непременно воевала, бо по своей сути была высшим сословием вояк — так уж обстояли дела в коронной Польше. Дедов своих тяжёлым мечом добились они в своё время королевских привилей, «златой вольности», невиданной дотоле. А добытое мечом только им и оборонить можно... Потому Стасю надлежало стать каким-нибудь войсковым чином — урядником, региментарем или, паче чаянья, самим гетьманом польным. Это холопы всю жизнь на земле трудились — сыну же воеводы любельского иное было предначертано... *** Обыкновенно, шест с кубарем установив, ждали дён несколько, пока тот весь рыбой не забьётся. Прореха в корзине в аккурат была против течения поставлена, как рыба завсегда плывёт. Для того таким просторным кубарь и делался... Они же с паном Станиславом выждали только до вечера. Уж очень тот канючил, хотел свежей рыбки испробовать. Даже, на диво, сам запалил костерок — с огнивом и кремнём малец обращаться умел. Любо было Дарку смотреть, как сухой трут вспыхнул снопом рыжих искр да заплясало пламя на тонких поленьях. Что потребно было для приготовленья рыбы, пан воевода заране озаботился им с собой снарядить. Потому была там и соль, и листья смородины. В четыре руки споро потрошили они узеньких щучек да одного жирного леща. Стась к рыбацкому делу вовсе не приучен был, но повторял всё за Дарком с великим усердием. Смотрел, как солью улов натирать, как в листья уворачивать да густо обмазывать влажной глиной. Уложив рыбин в горячие угли, раздул Дарко костёр сызнова. Жарко горел он в малиновых летних сумерках, раскалёнными искрами ожечь норовил. Не заметил Дарко, как притомился за долгий день. Такая тяжёлая голова стала — словно чугунная. Углядел пан Станислав, как его одолевает сон. Сел рядышком и уложил даркову голову себе в колени. - Защпевам чи колысанке? - спрашивает. А глаза самоцветами переливаются — забавно ему, что Дарка совсем уморил. - Так. Спевай, - сомкнул он веки, чуя, как Стась по макушке оглаживает ласково. Звуки села доносились до них издали — заливистый лай псов на подворьях, мычание и блеянье загоняемой в клети на ночь худобы. Ветер шелестел длинными серёжками ив, плескала звучно в камыши река. Голос у пана Станислава был уже низкий — не хлопчисько, но отрок... Склонившись над Дарком, тот негромко запел — уж верно, няня его в дитинстве так убаюкивала. Слова простые, понятные были очень — уж даже он, холоп, разумел. Idzie idzie sen wieczorem, Tonie tonie świat we mgle Słonko ziewa ponad borem Bo jemu spać się chce... И так было сладко Дарку быть в руках панёнка, слушать его голос. Млеть оттого, как Стась его заросшие щеки нежными ладонями гладит. Кончилась песня, примолк пан Станислав. Потом насмелился всё же: - Длячэго ховал ще од Стася в тщчинах в ранку? Не зоставай мне так вьенцей... Хче бычь з тобэм. А голос дрожит — как сухая горошина внутри полого бубенчика. - Ты ж мой Стасик, - только и ответил Дарко. Надо ж... малец вроде, а говорит, как большой. После, разворошив палкой угли, достали они печёных рыб в глине, посерёдке треснутой. Есть сподручно было — чешуя на глине той и оставалась. Только кости надобно было щучьи мелкие вытаскивать. Вкусно было как — словами не описать, а ну ж бо, сочная речная рыба, в углях томлёная. Стась пальцы себе, как парубок из села, облизывал, а уж углями перемазался — так до самого лба. Остатнего, самолучшего леща положили в корзину до воеводы сберечь — хотел пан Станислав угостить и татка тож. А как шли они в густой синей тьме до маетка, хлопчик руку Дарка держал двумя своими, к плечу его сонной головушкой приклонясь. Пахнул Стась солёной рыбой, берёзовыми поленьями да луговым медвяным духом. Дарко и не знал, как расстаться с ним. *** Тёплая ночь была тиха — Дарко словно по колено брёл в парном молоке. Жёлтая луна краешком виднелась из-за сизых облаков. Привычно наклонясь, чтоб не притолоку, зашёл он в хату. Неля уже легла — а ты попробуй целый день теребить бесконечные полосы льна. Пальцы с него зелены, руки занозишь все, голову как от дурмана ломит будто. А и не теребить девке нельзя — что ж зимой на посиделках прясть станет? Тут уж как хошь, а до Успения весь его повырвать из земли надобно. Дарко воткнул тонкую лучину в светец. Чиркнуло калёное кресало о кремень, осветив закопчённые стены — топили-то по-чёрному, как деды-прадеды заповедали. Так ни чума, ни холера хрестьянина не брала — куда им против сажи печной. Он присел на корточки рядом с лавкой, поглядел в безмятежно разглаженное сестрино лицо. Нелька спала, словно дитё малое, руки под щёку подложив. А ведь и справная козачка вышла! Мамка с батей поди, гордились бы, коли живы были. Исакия не было — гостил, верно, у брата своего жида, как и обещался. Дарко сходил к колодцу, напился и себя чуток ополоснул — взмок и извазюкался весь в углях, пока рыбу с паном Стасем приготовляли. Который уж день на берегу помногу сидели — а чтоб плавал Ероним Станислав и широкими гребками, и как псина тож. Таких серебряных сазанов сегодня из-под корней ивовых наловили! На кукани не стало места насаживать. Была им ушица наваристая — с луковицей, пригоршней укропа, жирная. Стась за обе щёки её лопал, а потом валялся круглым пузом кверху, как распоследний деревенский ребятёнок... После такого, вроде, и вечерять не треба — ан, на загнётке уж было рассыпчатой гречки с конопляным маслом на его да Ицика долю. Умял свою кашу Дарко, сам не заметил как. Две недели ещё раздолья такого было, а там снова Успенский пост, пустой капусняк да борщ без толики сальца. Снова будет Нелька делать из скисшего молока простоквашу, сливки да творог — мещане польские в Брацлаве постов не держат, деревенское покупают в охотку. Ицик у них завсегда возвращался с рынка с хорошей выручкой. Да ещё подарков привозил — шапку смушковую ему, Дарку, да гарный полушалок сестре названной, любимой. Пан Стилинский слову своему хозяин был — голодными их не оставлял, с челядью за стол садиться дозволяя. А сверх того, рубахи две новые пан Ян подарил, тёплую свитку да сапоги — ох, будет поминать его Дарко добрым словом, когда морозцем землю прихватит. Ученьем сына своего Станислава доволен был господин. Но Дарко и старался на совесть, вразумлял хлопца вещам житейским: как свить силки из конского волоса на глупого зайца, на куропаток, до рябины охочих. Как вымазаться глиной до ушей да ползти скрадом — чтоб толстые пучки рогоза не шелохнулись, а враг не учуял. И наитруднейшему — через соломину дышать под водой, макушки не показывая. Пан Станислав, как возвращались ввечеру, хвастаться татку начинал с порога. Любо хлопцу было, что за взрослого его держат да хитрым ухваткам научают. Но дарково дело и было — уберечь панёнка от грядущих бед. Как мазурки-полонезы танцевать да пригублять венгерское из цветного кришталя — это уж он и сам дойдёт. *** Молодой панич же прикипел к нему, как навар к стенке котелка — со щёлоком насилу отдраишь. Бывало, стоят они, сховавшись в зарослях черёмухи у маетка, прощаются. Так Стась привстанет, носки сапог заламывая, обнимет, и аж не дышит весь: - Поцалунек малый дай ми... тылько еден! Но не насытиться им никак теми поцелуями, и уж Дарко руками дерзкими за зад его к себе прижимает. Хлопчик почервонеет весь, глаза мутные — ну хоть бери ты его и прямо тут в крапиву цветущую вали. А не можно это никак — бо не след холопскому быдлу с панами ложиться. Вот насилу разомкнёт Дарко стасевы пальцы, поцелует сладкие губы в последний раз — и идёт по полю сам не свой, дороги не разбирая. В один из таких дней окликнул его девичий голос: - Дарчику! Ты ж мой Дарусик, совсем запропал из села! Поднял он голову — перед ним у перелаза Маланка Тать стоит, красуется. От лент её пёстротканых аж в глазах рябит. У сорочки не ворот присборенный — срамота, перси налитые наружу все. - Когда одружишься, мой свет? Зрелый уж козаче, девку мять пора, - бесстыже сказала она, уперев руку в крутое бедро. - Деток пора зачинать — ох, и славные дети от тебя пойдут! - Не про то мои думы, Маланья, - отмахнулся он, да разминуться с ней хотел. - Что же гонишь от себя рукой, ровно я овод назойливый? - свела черные брови та. - Об чём думы твои, Дарий Хилчевский, не о ляшке ли сопливом Станиславе? Уж видала, как милуетесь вы с ним. - Ты, девка, молчи, - посуровел Дарко. - Не твоего ума это дело. Да и что ты видела? - Да то, - с обидой молвила Маланка. - На руках-то его носишь, соломинки-то из волос вынимаешь. Нет, чтоб меня зажать разок, притиснуть. Да вот хоть сейчас на пустоши вересковой. Подол тебе задеру выше головы, желанный Дарко мой... И смотрит с надеждой, коза желтоглазая. - Не надобно мне ентих милостей, - покачал головой он. - С другим хлопцем подолы задирать станешь. Заблищали у Маланки очи, краска бросилась в лицо. - А щоб ты сказився! Ужель пан Станислав так к себе причаровал? Нешто с ним лежать слаще, чем с бабою? Вот ты ж плюгавец паршивый! - и руку занесла, Дарку оплеуху отвесить. Перехватил он её за локоток да за спину руку заломил — а не повадно чтобы. И такая его злоба взяла, что ответил Дарко словами нехорошими: - Курво ты курво! Что ж ты языком своим поганым метёшь? Пана Стася позоришь зачем? Не люба мне шлёндра такая, и смотреть не хочу на тебя! Отпустил Дарко её руку. Вздохнул досадливо, да пошёл своей дорогой, не оглядываясь. А что кричала Татева дочь ему вослед — ну так собака лает, ветер носит. *** Всему-то научил он Стася, кроме одного — как с лошадьми обращаться. А доброму хлопцу хорошо бы на всём скаку всяко-разно козаковать да понимать коников. Тем паче, что пан Станислав гусаром стать мечтал... У самого Дарка в клети были конь и кобыла, нынче жерёбая — безлошадному селянину как жить? Ни боронить не можно, ни пахать, ни на рынок ездить. За кобылой Зиронькой нынче присматривал Ицик, гладил по белой звезде во лбу, морковки давал похрустеть. Дарко же взял на денёк смирного работягу Сирка — показать панёнку, как стреножат коня в чистом поле. Как оставленный аргамак, даже и далеко убредя, на свист хозяина отзывается. И всё-то ему рассказывал, что знал — о татарских бахматах, что мягко ступают по земле, неподкованы. И как мясо вялят басурмане, в тряпицу завернув и под седло положив. Пан Станислав сидел впереди него, боком, ноги свесив на одну сторону — ну ровно девка-невеста. А это чтоб на Дарка смотреть, и непременно глаза в глаза. Молчал-молчал, а потом как спросит: - Дерек! Цо та за дживчина, цо ты размавял вчорай? Чему она плакáла? Улыбнулся Дарко: - Откуда про ту дивчину знаешь, Стасю? Чи ты за мною шёл? - Поведжь ми правде! - жалобно попросил тот. Не смешно, видать, было ему. - Маланка то с нашего села. Суженой моей хочет быть. А мне её и не нать... - Чему не хчешь така файна дживчинэ? - крупно сглотнул пан Станислав. - Стара она для меня уже, - отбрехался Дарко. - Як стара? Кого втеды хчешь взячь нажечоней? А у самого ноздри раздуваются, побледнел весь, в гриву запылённую крепче вцепился. - Пословица такая есть у нас... «Козак уж на коня садится, а его невеста только родится», - брякнул Дарко. - Мялещ седем лят в тым року, кеды я уроджил ще, - себе под нос сказал Стась. - Седем лят юж можна седжечь на кóня? - Можно, можно, - обнял его крепче Дарко и прижал к себе хлопца глупого, неразумного. - Меня отец семи лет и посадил, на пахоте пособлять... Сирко мягко ступал шагом, и высокие метёлки лисохвоста расступались по обе стороны от его брюха. Дарко едва придерживал одной рукой узду. - Хчешь, бендем твоя нажечона, Дерек? - выдохнул Стась. - Да как не хотеть, - грустно ответил Дарко. - Но не можно это нам с тобой. - Не можемы? - задрожали губы у панёнка. - Але ещли направдже хчешь? - Да потому что пан ты, Ероним Станислав, а я холоп подневольный. Мне и ласкать тебя нельзя, и целовать нельзя, - с тяжёлым сердцем разъяснил ему Дарко. - Какая уж тут «нажечона». Тот не стал спорить. Только отвернулся и в спутанную гриву Сирка лицо спрятал. Оставалось только обнять хлопца да трогать губами шею, нежным золотом опушённую. *** - Тут от Чарнецких заезжал челядинец, - вспомнил как-то поутру воевода, подкручивая ус. - Панна Йенна в гости, сынок, тебя поджидает. Хочешь вон, Хилчевского своего возьми, чтоб не так скучно было. Съезди, развейся, а то совсем здесь одичал. И впрямь, как хрестьянский сын — выделкою скоро кушанья есть разучишься... - Поеджешь же мнэ, Дерек? - взглянул просяще панич и руку его сжал. - Уж не дам пану Станиславу от скуки помереть, - пообещал Дарко. Похлопал по лоснящейся шее господского коня. Тот переступал тонкими ногами, косясь в его сторону выпуклым тёмным глазом и всхрапывая. - Ты, Дарко, Яська бери, он норовистый, - посоветовал воевода. - Стасю кобылку сейчас его выведут. Панне Чарнецкой от меня кланяйтесь — сам-то не могу наведаться, бо справами хозяйскими занят. Когда ещё вырвусь опять из Люблина... Поместьем Чарнецких владела Юлия Йеннифер, «панна незамэжна». Брат же её служил гусаром в королевском ополчении в Кракове, и редко наведывался в эти края. Вот и всё, что Дарко знал от сельчан. Дорогой панич был весёлый — отец змусив пойти переменить ряднину на роскошную венгерскую менту, кунами подшитую. Теперь хотел он поразить тем нарядом неведому шляхтянку-панночку. Дарку не больно-то хотелось в гости — знал ведь, не цацкаются с холопами другие паны, слухами земля полнилась. Но как было Стасю отказать, перед воеводой опозориться? Вот так и въехали они в кованые воротца усадьбы, кустами белых роз обсаженные. Челядинец, рослый хмурый мужик, тут же подбежал к пану Стасю, помог спешиться. На Дарка же только глянул с досадой, да пробормотал что-то себе под нос. «Отребье тут всякое шляется» - расслышал он. - Проше, пане, - церемонно поклонился старый слуга. - Панна Йенна давно вас ждёт. Да пойдёмте в сад, они нынче в беседке с братаницей. Пшеславой звать, из Кракова только приехали. И подхватил Стася под руку, чтоб увести за собой. Тот обернулся, глянул через плечо растерянно. Но Дарко только глаза прикрыл — ступай, мол. А я уж тут сам. Поневоле пошёл он следом — а куда было деваться-то. Йеннифер Чарнецкая оказалась перезрелой невестой двадцати осьми годков, кою уж никто не желал за себя брать даже из мелкопоместной шляхты. Она была ещё недурна, но шея в глубоком вырезе голубого шёлкового платья уже увядала в сравнении с юной и свежей красой Пшеславы. Та была прехорошенькой — темноволосой, в родинках, как оно у ляхов часто бывает. Стасю взрослая жещина показалась занудной, и скоро он сбежал с девчонкой вглубь сада — качаться на широкой доске, подвешенной к дереву. До Дарка долетал только звонкий смех и обрывки разговора — оживлённая Пшися с удовольствием потчевала панича рассказами об отце-гусаре. И по всему видать, язык у панночки был подвешен, как надо. Дарко издали видел, как Стась раскачивает качели с ней всё сильнее, а сам стоит внизу, внимая девице с открытым ртом. Сам Дарко неловко прислонился к резной стене белоснежной альтанки, не зная, куда девать глаза и руки. Панна Йеннифер, склонив голову с плечу, внимательно его рассматривала. - Име? - решила было узнать она. Но тут же небрежно махнула рукой в драгоценных перстнях, - О, не ма значения. Станислав называ че «Дерек». - Так, панна, - только и ответил Дарко, сжав зубы. - Люджи мувё, хлопы, ктуры працуё на жеме, со бардзо сильны, - оглядела панна его руки и плечи. - Правда? - Правду люди говорят, - искоса посмотрел Дарко на неё. - Добже! - захлопала та в ладоши, как балованное дитя. - Можна донешчь мне до ежёра, ещли естещ таки сильны? Нешчь тераз! Дарко подошёл, не зная толком, шутит панна, али как. Неужто правда хочет, чтобы холоп до озера её пёр? Но шляхтянка протянула руки, обвив его шею. И Дарку ничего не оставалось, как в самом деле исполнять эту прихоть. От панны несло резкими притираниями, которыми должно было заглушать зловоние больших европейских городов. Дарко слышал, при дворе круля хранцузского графья оправляются прямо на мраморных балконах. Там уж, верно, без крепких притираний и дышать не можно никак... Панна была лёгкой ношей, а потому ему не составило труда спускаться с ней по тропинке к озеру. Если бы только она не жалась так к Дарку, томно прикрывая голубоватые веки. Но что тут скажешь — тяжело бабе без мужа, хоть она шляхтянка, хоть кто. Он уже почти дошёл с ней до прибрежных зарослей сныти и дудника, когда панна открыла глаза, вздохнула всей грудью и, выгнувшись, поцеловала прямо в губы. Ошеломлённый, Дарко с минуту не мог сообразить, что ему сделать. А как поднял голову — вздрогнул и едва не уронил панну Чарнецкую в сырую траву. В двух шагах от них стояла Пшеслава, насмешливо косясь на чуть порозовевшую тётку. С ней был и Стась. Только вот смотреть на пана Станислава было страшно — таким злым и надменным было его лицо. Дарко разжал руки, и панна Йеннифер, встав на ноги, тут же принялась поправлять пасамоны из золотого кружева на платье. Стась подошёл, глянул ему в глаза. А потом поднял руку и звучно, хлёстко ударил по щеке. И другой рукой затрещину отвесил, и снова! Дарко стоял, зажмурясь, чувствуя, как огнём полыхают скулы. Кольцо, что одел в гости пан Станислав, разодрало ему кожу. - Як смешь дотыкачь свое брудны ренца до панны? - весь дрожа от ярости, спросил тот. - Ты ж хлоп, схизмат, пся крев!! Мыслищ, же панна бендже кохачь чебе? Правда?! - Ни, пане Станиславу! - заморгал Дерек. - Панна только и хотела, чтобы я до озера её... - Иджь шпацерем до маетку, не дам чи коня! - заорал Стась, покраснев так, что вздулись вены на шее. Выставил руку. - Не кламь, же панна хчала! Виджялем, же ты ей поцаловал. У-у, курвы сын! Пани Пшеслава хихикала, прикрыв ладошкой рот — уж больно ей забавен был тёткин конфуз и ошалелый вид Дарка. Он поднял глаза на Стася, молча умоляя хотя бы выслушать. Но куда там... - Отходжь, пес, - сквозь зубы сказал панич. Сплюнул наземь и, повернувшись спиной, стал подниматься вверх по тропинке. Пшеслава, подобрав юбки, резво побежала за ним. Панна Йеннифер Чарнецкая пожала плечами, будто недоумевая. А потом улыбнулась уголками губ и похлопала Дарка по горящей от оплеух щеке. Когда он дошёл до розовых кустов вкруг ворот, давешний челядинец осклабил в улыбке гнилые зубы. Каурый, которого воевода дал Дарку, ржал, привязанный в стойле поодаль, вместе со стасевой серой кобылкой. Опустил он голову и побрёл по глубокой рытвине от каретных колёс в сторону тракта. *** Когда Дарко добрался до Овражек, то прихрамывал. Путь, который казался таким близким верхом, «шпацерем» занял много дольше. Ноги он себе, конечно, сбил в кровь — ещё бы, босиком идти по бездорожью. Горло у Дарка совсем иссохлось от жажды — так, что он готов был пить и из лужи. Но как на грех, на брацлавщине уж давно не было дождей. Солнце пекло макушку немилосердно. Он невольно вспоминал, как мамка пугала Полудницею. Говорила: девка злая, рубаха белая по стерне волочится. В час знойный застигнет одного в поле — ох, берегись! Уж про что только Дарко не передумал, только б не видеть, как наяву, стасевы глаза бешеные. Не слышать подлых тех слов, что панёнок милый говорил. Грязным от дорожной пыли, едва держащимся на ногах от усталости встретил его пан воевода, шедший от маетка к пристройке жидовской. - Дарко? - воскликнул тот, бросившись к нему. Сжал за плечи, затряс. - Стась, что с ним?! Ну, говори же! Дарий только улыбнулся потресканными губами. - Будьте покойны, пан Стилинский. Ероним Станислав в имении Чарнецких время проводит. Отослал меня обратно пешком, не угоден я ему... - Матка Бозка! - закрыл лицо руками воевода. - Кому Бог ума не дал, тому кузнец не прикуёт! Пойдём же в маеток. Позаботятся там о тебе люди. А вернется сынок, ужо скажу я ему свое слово... - Пан Ян, - утерев лоб рукавом, попросил Дарко, хромая следом за ним, - ни к чему это. Да и кончена наука моя, всё уж панич умеет, что было оговорено. Дозвольте, как прежде, на земле мне трудиться. Ничего другого и не прошу. - Да за что ж мне это Божье наказанье? - сгрёб тот бороду в горсть. - Кому же нужен будет сын мой, коли даже ты от него отступаешься? Ведь души в нём не чаял, провались я на этом месте! - Так ведь насильно мил не будешь, пан воевода, - горько сказал он. - Да и холопское ли это дело, панов вразумлять? Уж будут у него и получше... учителя. - Ну до чего поганый хлопец! - искренно вырвалось у стасева отца. - Что ж сотворил он с тобой? Да постой, у тебя щека будто в крови. Что, неужто...? Отвернулся Дарко. Не нужно было пану Стилинскому видеть, что глаза его, как колодезный сруб, покрыты росой. А говорил же Ицик, не запамятуй! Не ровня тебе твой Стась. *** - Дарчику, ты? - спросил Исакий, спиною стоя — занят он был, на жердинах лён на просушку развешивая. Зря, что ли, Неля целыми днями в чертополохе сидела, жёсткие стебли выдёргивая. - Та кто ж ещё? - буркнул он, и снова к ковшу губами припал. У воеводы сколько его настоем душицы с мёдом отпаивали, а всё не напиться было никак. - Что-то рано, - удивился Ицик. - Никак, пан Станислав другую забаву себе нашёл? Подтрунивает ведь беззлобно, а у Дарка и в горле ком. Вот уж правду сказано. Остогыдл господскому он сыну, стало быть, наскучил. Так и смолчал, не ответил ничего. Раз до хаты пришёл — вестимо, так. - А к нам тут гости были, промежду прочим. Лаутарочка твоя темноглазая. Лиля... Лика? - Аурика. Имя же вкрай цыганское, «золотая» - ну чего не запомнить-то? - С мужем, значит, приходила, - и бровью не повёл Ицик, беря из наваленной на земле груды ещё один растрёпанный пучок. - Отпустил, говорит, его задых, помогло твоё средство, слышишь? Благодарили, в ноги оба кланялись. Тебе вот передать велели: мол, коли нужна какая помощь будет, ты дай знать. Дивчина, та плакала аж от радости. Спаси, говорит, Господь Всеблагой Дарка да панёнка того славного... Вырвался у Дария полувдох-полувсхлип, сердце как тисками обжало. Ткнулся он лбом в стену хаты, от извести белую — уж родителей не стало, а всё равно подновляли кожен Великдень свою мазанку, призьбу червоной глиной подводили... Обернулся тогда Ицик, губы кривящиеся увидел. Разом всё понял, даром что жид. - Как сердце моё чуяло, - сказал только, обняв крепко и голову его гладя. - Эх, Дарусю. Сам знаешь, сапог лаптю не брат. Да ничего — вот Успенье подойдёт, и укатят паны в свой Люблин. - Верно говоришь, - глухо отозвался Дарко. - Воевода вот два денька роздыху мне дал. Потом приходить за расчётом велел, коль делу конец. Хоть ему угодил я — отец-то уж очень почитал пана Стилинского. Сызмальства нам с сёстрами про него рассказывал... - А про Кшися-управляющего послушать не хочешь ли? Видел и его, и Катрю, - ткнул его в плечо Ицик, чтоб не кис. Улыбнулся против воли Драко — ну что ж он с ним, как с сосунком? Думает, байкою можно отвлечь — и сразу братец про горе своё позабудет. - А лён-то как же? - Да уж всяко брат названный льна-сырца мне дороже, - фыркнул Ицик. - Ничего ему не содеется, льну этому. Неля умница, пучки-то не толстые вяжет — он, почитай, наполовину и просохший весь. *** Обернулось так, что Ицика он заслушался. Мороз по спине пробегал от рассказа его безыскусного. Как наяву, Дарко погром тот страшный видел. Тихо текла жизнь в приднепровском поселении — бабы в пропотевших солёных рубахах прали на мостках бельё. Гуси, вытянув шеи, щипали благоуханный лиловый клевер. У синагоги ребе и сын его о месте, трудном для толкования, разговор вели. Но тут словно тучи надвинулись. Потемнел горизонт от скачущих конников с пиками и саблями наперевес. Полоскались по ветру шаровары козацкие в Днепр шириной. Сколько было немчуры гарнизонной, поганой, всю порубали запорожцы в крепости Кодак. Главного над ними, привязав да пороха за шиворот порядочно всыпав, факелом запалили смоляным. И шкворчал тот Мариён, что твой сала шматок, покуда балка с ним в Днепр не рухнула. Да только что с того было козакам? В липкой крови были руки их, сохли вражьи кишки на концах пик. Рукава червоны набрякли. Мести и ещё больше крови жаждали их сердца. А к кому больше ненависти у запорожца, чем к жиду? Кто Речи Посполитой язва гнойная? Он и от храма божия православного ключи про себе держит, рындарь. Хочешь отслужить панихиду по покойнику, иль младенца окрестить? Изволь, плати налог в жидовскую мошну. Паску к празднику светлому, и то жид-управляющий сделать не дозволяет. Купи у него, нечистыми его руками сделанную. Горилки — и то не можно гнать православному люду. Надо выкладывать злотые в шинке, опять еврею! Холопы-то простые, кои в Сечь бежали, пана своего годами не видели. А неволил их к труду рабскому, достоинство последнее отнимал кто? Да жид, жид проклятый, над ними шляхтой поставленный. Хоть до смерти батогами забить мог, хоть корову свести со двора последнюю. Всё он, крючконосый, пейсатый, как ворона, в чёрном весь. Девок своих еврейских баловать чтоб, жемчуга скатные к купке подвешивать... Вот уж стали подъезжать к околице селения козаки. Жидовских детей кудрявых, мужчин в ермолках и лапсердаках на площади базарной увидели. - Бей жида! - разнёсся зычный вопль на всю округу. То козак дюжий, кровью до чуба самого забрызганный, привстал в стременах. - Бей Иуду, братцы! Доколе можно кровь нашу пить христианскую? И втекла в ворота селения тёмная козацкая рать. Тотчас крик повис над рекой, плач на сто голосов — то рубили запорожцы жидов, хватая за долгие бороды — горло так сподручно перерезать. Детей малых — всё одно кололи пиками без разбору, к стенам хат дотыкая. Стариков седых, немощных конями топтали — до месива, стоном исходящего. Бабам же, девкам, и того хужей приходилось. Ибо не можно себя никак девке оборонить от заголенья, от бесчестия. И не смотрели-то козаки, что иная девчушка ещё мала, персей у неё нема. Потребно было им натешиться, насытиться бабьей плотью сочной, наездом военным добытой. Только так ведь мог козак запорожский с девкою быть — бо запретны они в Сечи. Ужас обуял всех в селении. Ребятишки глупые от всадников на лихих конях убежать думали — да где там. Жеребец-то резвее босых детских ног. Вот и падали их головы в пыль, как ромашки, косой срезанные. Старого ребе, что к груди заветные свитки Законов прижимал, двое на пики вздели. Болтались в воздухе худые ноги в синих прожилках вен, хрипел он надсадно, издыхая. А повсюду резали и насиловали, не зная удержу — уж как привыкнешь к этому делу, так потом и в охотку оно. Здоровенный козарлюга, ворвавшись в хату, первым делом девчушке юбку на голову задрал. Повалил тут же наземь, под коленки ухватил и как засадит ей по самые ятра... Та криком кричит, слезами уливается, ноги сучат только голые. А козак хрипит, аж заходится — ох, и сладки жидовки молоденьки, никем не щупаны! - Крестить жидов! - тут же несётся крик, многими голосами подхватываемый. И вот уж на арканах волосяных, по-татарски, волокут жидят к Днепру. Иных гонят перед собой, концами пик в спины тыча. С девками опозоренными, в кровавых юбках, скачут поперёк седла. А кто крещению христианскому противится — резать, собак! Нету у козаков попа, но и зачем им тот поп? Крест серебряный, с собою в наплечной суме возимый, окунают они в тёмные воды — вот и готова купель. «Крещается раб Божий» крикнуть — вот и начало положено. Имя какое хошь подставь христианское. «Во имя Отца» — это первый раз жида головой макнуть. «Сына» — то вдругорядь, за шею крепко ухватив. А «Святаго Духа» — остатний раз, чтоб забыл навсегда, жидовская морда, своего бога-Иехову. *** Шимон и Кэттура были из семьи клезмеров-скрипалей, что в местечках лихо наигрывают. Ко всякому-то случаю была у них своя музыка — рожденье, обрезание, хупа или похороны. Таковы уж жиды — не можно без плача скрипки им никак. Жили они со старым своим отцом — Шимон по обычаю, как младший из сыновей. Кэттура же девица была незамужняя. Собой девка хороша, пригожа — волосы русы, глаза небеские, грудки малые, ровно в руку взять... Нечего и говорить о том, что козаки Сулимы с нею сделали. Разодрали белую рубаху аж до подмышек, рот тряпицей заткнули. Пока один руки держал, другой себе тешился. А после на обратный манер. Отец в луже крови лежал, саблей зарубленный. Шимона же на аркане за собой конник потащил, о рытвины да ухабы кожу до мяса ссаживая. А как насластились те двое телом девичьим, перебросили сомлевшую её через седло — и тоже крестить повезли. - Кэттура! - отчаянно крикнул Шимон, как сестру свою в воде среди других увидел. Вскинула она голову, обшарив толпу безумным взглядом. - Кэттура, чи шо? - загоготал один из запорожцев. - Это разве имя? Катрею по нашему будешь. А я Хилчевский Петро, люба моя. Желаешь — сразу тут с тобой и обвенчаемся. Грохнули козаки от смеха — нашёл же сотник время к жидовке свататься. Шимона же, за волосы взяв, детина плечистый собирался в воду макнуть. - Крещается раб божий Христофор! - крикнул, заглушаемый плеском и воплями. Злою насмешкою было то имя. Христофор ведь значит «крест несущий». Выволокли после на берег их. Козаки немногие остались — кто мог, разбрелись по селу делом законным, грабежом заняться — зря, что ли, жиды золото в скрынях своих копили? Встала Катря крещёная и побрела вдоль мостков, шатаясь. Увидела на земле лежащий концеж — клинок длинный, что меч, коим ляхи лежачих докалывают. Подняла и занесла уж двумя руками, в спину Петру тому вонзить. Но только не вышло у ней отомстить за себя. Руки женские слабые — вот и не удержала, сронила наземь. Развернулся тут козак, ястребом на неё кинулся. Да что есть силы, хватил по лбу булавой, камнями синими обсаженной. Как стояла дивчина, так и свалилась кулём ему под ноги. Кшись лежал, землю грыз пополам с песком — верно, померла. Осела на землю поднятая копытами пыль. Солнце село над местечком, багряным закатом его заливая. Дополз до сестриного тела он, напоследок ещё раз взглянуть, но только тёплая была у Катри рука. И пальцы её гнулись, и грудь вздымалась под сорочкой, изгаженной в грязи и крови. *** - Жива-то она жива, - поскрёб щёку Ицик. - Да только от удара булавой козацкой умом девка повредилась. - Что же, людей не узнает, в юбки мочится? - Ни, - покачал тот головой. - Телом-то нет в ней изъяна — ясноглазая, понятливая. Хворь у ней такая, что доселе я и не видывал. Из-за той хвори её «мишигене Катря» зовут — «полоумная» значит на языке нашем, идиш-тайч... - В чем же беда-то с ней? - Ох, Дарчику. Слова ей рассыпал все тот козак. Перемешал, перепутал, ровно цветны бусины. Уж не может Катря толком ничего сказать — выходит у ней речь колченогая. Вот, для примера, хочешь ты молвить: «Третьего дня бабка Мотря квашню мыла, да в реке утопила». А у Катри будет: «День три... Мотря стара... квашня... мыть река!». И после каждого-то слова стоит, глаза таращит — трудно даются Катре они. Обхватил руками голову Дарко. Жутко было слушать про девку ту, умом калечную. И чем-то она виноватая — что собой была пригожая? Что в бога своего Иехову веровала? А ведь рану такую уж не излечишь — ни пеплом трубочным, ни водой морской, ни травною кашицей. - Что же Кшись? Как он пришёлся тебе? Вздохнул Ицик, глаза сожмурил аж. - Тескним мы оба тоскою смертною за Господом богом Израиля... За обычаями, кои предки наши веками соблюдали, не отступая. Молитву «Шма» должно читать утром, вечером и ещё много раз на дню, за белые кисти цицит держась — о любви нашей бесконечной к Господу. О том, что Господь он наш — Адонай элохену. Что Единый — Адонай эхад. Да только нет у нас больше Господа... Отняли его козаки. Поник Ицхак головой, но не было у Дарка слов утешения. Ибо как можно утешить в таком великом горе? *** Никто не тревожил Дарка до самого вечера — вернулся ли пан Станислав, как с отцом говорил, про то он не ведал. А паршиво всё же было — ну будто у него помер кто. Уж больше никогда не посмотрит Дарко в карие очи панича, не погладит волосы шелковистые. Бо пёс он ныне, лайдак, курвин сын — уж не «Дерек слодки», не «сердюшко». Так сидел он в огороде, на земле прямо, не зная, куда себя и приткнуть. Зазвенели рядки намиста, подошла к тыну дивчина. Но не обернулся Дарко на это. - Говорят люди, прогнал тебя молодой пан Стилинский, - жалостно сказала Маланка Тать. - Из самого имения Чарнецких пешком приказал идти. Невже правда это, любый мой? И ответить сил не было у Дарка — слова на язык не шли. Сглотнул он через силу, стоном немым зашёлся. Жалела его — и кто? Та, кою он последними словами недавно поносил. Пришла сама к хате, любым зовёт! А пану Станиславу и дела нет. - Чому нельзя так, чтоб коханый твой к тебе причаровался тож? - горестно спросила Маланья у качающихся на ветру подсолнухов. - Чому не глядишь ты на меня, Дарко, как другие хлопцы глядят? Гарны они, да мне надо одного тебя... Сгорбился он, руками лицо закрыл. Господь Бог на выжженном небе безмолвствовал, попуская это и другие беззакония. Notes: Обецалем, же не бендже юж з ним аргументовачь, тато! — Я ж обещал, что не буду с ним больше спорить, папа! Ох, татусь. Для чебе вшистко зробе — Ох, папа. Для тебя всё сделаю. До ютра — До завтра. Реестр — ограниченный список украинских козаков, которым королём Речи Посполитой официально разрешалось нести военную службу. Люндышевый — пошитый из шерстяной ткани фалендыш, что по виду напоминала дорогое английское сукно. В коньцу пришедл! Тескнилем за тобэм, Дерек милы — Наконец-то ты пришёл! Скучал по тебе, Дерек мой хороший. Тато хчал веджечь, гдже ест муй жегарек — Папа хотел знать, где мои часы. Одповеджялем, же утонол в жеце! — Ответил, что в речке утонули! Езус Марийо! Естещ таки менски! — Иисус Мария! Ты такой мужественный! Не! Естещ пьенкны, пшистойны! Любе че — Нет! Ты красивый, привлекательный! Нравишься мне. Чему естещ таки сильны? — Отчего ты такой сильный? Мамы тылько посту в пьёнтки. Ораз Виглия пшед щвентами — У нас пост только по пятницам. И Виглия (кратковременный пост) перед большими церковными праздниками. Пан не може працовачь в полю... Шкода! Хчалбы зостачь так, як ты! — Пан не может работать в поле... Вот досада! Хотел бы я стать таким, как ты! О, не! Естем бжидки, Дерек. Тако бжидко чало! Не полюбишь Стася. — О, нет! Я некрасивый, Дерек. У меня уродливое тело! Не понравится тебе Стась. Кошуля — элемент тогдашнего нижнего белья, тонкая льняная нательная рубаха. Знатные поляки носили «кошули коленские», т. е. сделанные в Кёльне. Цо, ещли не хче плывачь без чебе? — А ещли не хочу плавать без тебя? Златая волность (пол. Złota Wolność, лит. Auksinė laisvė) — уникальная политическая система Речи Посполитой, при которой главенствовало дворянство (шляхта) с выборным слабым королём. Особенно распущенно это выглядело на фоне того, что окружающие европейские страны стремились к жёсткой централизации и абсолютной монархии. Региментарь — заместитель гетмана или назначенный королём или сеймом командующий отдельной группы войск. Ещё так могли называть каштеляна и воеводу. Защпевам чи колысанке? — Спеть тебе колыбельную? Idzie idzie sen wieczorem, Tonie tonie świat we mgle Słonko ziewa ponad borem Bo jemu spać się chce... Сон приходит ввечеру Тонет мир в тумане Солнышко над бором зевает — Оно тоже хочет спать... Длячэго ховал ще од Стася в тщчинах в ранку? Не зоставай мне так вьенцей... Хче бычь з тобэм. — Зачем ты прятался от Стася в камышах утром? Не бросай меня так больше. Хочу с тобой быть. Поцалунек малый дай ми... тылько еден! — Поцелуй меня, всего разочек... один только раз! Цо та за дживчина, цо ты размавял вчорай? Чему она плакáла? — Что это была за девушка, с которой ты вчера разговаривал? Почему она кричала? Поведжь ми правде — Скажи мне правду. Чему не хчешь така файна дживчинэ? — Почему не хочешь такую красивую девушку? Як стара? Кого втеды хчешь взячь нажечоней? — Как старая? Кого ж ты тогда хочешь себе в невесты? Мялещ седем лят в тым року, кеды я уроджил ще. Седем лят юж можна седжечь на кóня? — Тебе было семь лет, когда я родился. В семь лет уже можно на коня садиться? Хчешь, бендем твоя нажечона? — Хочешь, буду твоей невестой? Не можемы? Але ещли направдже хчешь? — Нет? А если очень хочется? Поеджешь же мнэ? — Поедешь со мной? Панна незамэжна — незамужняя госпожа. Братаница — дочь брата, племянница. Име? О, не ма значения. Станислав называ че «Дерек» — Имя? А впрочем, и неважно. Станислав называет тебя «Дерек». Люджи мувё, хлопы, ктуры працуё на жеме, со бардзо сильны — Люди говорят, холопы, которые на земле работают — очень сильные. Можна донешчь мне до ежёра, ещли естещ таки сильны? Нешчь тераз! — Можешь донести меня до озера, если ты такой сильный? Неси, сию же минуту! Як смешь дотыкачь свое брудны ренца до панны? Ты ж хлоп, схизмат, пся крев!! Мыслищ, же панна бендже кохачь чебе? Правда?! — Как смеешь ты трогать панну своими грязными лапами? Холоп, еретик, шваль подзаборная! Правда думаешь, что она полюбит тебя? Иджь шпацерем до маетку, не дам чи коня! Не кламь, же панна хчала! Виджялем, же ты ей поцаловал. У-у, курвы сын! — Иди пешком до поместья, не дам тебе коня! Не лги, что это панна хотела. Я видел, это ты её поцеловал. Сын потаскухи! Отходжь, пес — Поди прочь, пёс.