Розмарин

Свечерело. Мамки разогнали сорванцов своих по полыкам, лоскутными одеялами пятки подоткнули. Солнце почти закатилось и только проглядывало алым сквозь плетёный из ольхи тын. Дарко на остывающей земле сидел, в хату не шёл. Ничего-то не потребно было ему. До места отхожего разве дойти, да воды из ковша ледяной испить. Это уж поневоле. Хорош был догорающий день месяца серпеня, ласкова украинная ночь. Да только всё равно Дарку было — как онемел он будто, рук-ног не чуял. И сердце билось не так шибко, а устало тоже, еле-еле. Сестра подошла, посмотрела скорбно, миску с кулишом рядом поставила. Ну ровно псине больной со слезящимися глазами, что уж задние лапы волочёт. - Поешь, Дарусю, - лагидно так говорит, в глаза заглядывает. - Переможется. Не такие испытания Господь нам посылал. И то верно — до сей поры помнил Дарко, как на могиле родительской ничком лежал, под крестами свежестёсанными. Землю сырую руками загребал, выл жутко — словно волк, в яму на дреколье угодивший. Был вчера он средний сын, надежда батина, мамке утешение. Стал же сирота горемычная, одна опора дивчинке маленькой. Да вот то-то и оно. Ради Нельки перемог Дарко тогда себя, не впал в тяжкий грех уныния. А теперь-то что... Опустил он голову. Пальцами в грядку зарылся, меж корней узловатых — не буду исти, мол. Вздохнула только Неля. Разула Дарка, ноги опухшие в ушате омыла. Приложила лопухи — немочь вытянуть. Приходил Ицик, по лбу ладонью оглаживал. Губами висок трогал, словно дитю с горячкою. Этот не говорил ничего. Помнил небось, как сам молчал первое время — ну ровно губы ему суровой ниткой зашили. Ушёл тоже. Только гермяк старый, залатанный на плечи Дарку накинул — не отсырел от ночной росы чтоб. Долго горела лучина в хате, но и она погасла, как взошли звёзды. Дарко не спал, к сходинке перелаза меж двумя подворьями боком притулясь. Тянуло у него в груди. «Всякая Божия тварь, радуйся!» - так батюшка Егорий каждой проповедью воскресной их научал. Бо коли радость иссякла, то и не жив ты боле. Забылся Дарко, видно, перед рассветом, а разбудил первый клёкот петуха. Не крик ещё, а только его зарожденье. Встрепенулся Дарко, плечами затекшими повёл. Но тут припомнил всё вчерашнее и пересохло у него в горле, стало во рту вязко. Ну, как оскомина от ягод незрелых будто. Вышла из хаты Неля, зажурилася — аж кончик косы длинной прикусила. Метнулась обратно, а показалась уж в плате самолучшем, что в церковь только одевала. Дарко молчал, глядел в землю — ну пусть хоть помолится о нём, скудоумном. Залаяли брехливые деревенские собаки, потянулась худоба со дворов на выпас. Кто был в силе, заступы на плечи закинул да веять зерно пошёл. Подбросишь, бывало, дугой его высокой... И что возле ног, близко на землю упадёт — то и сеять на следующий год, бо налито ядрёной спелостью оно. Подале — семье на прокорм, остатнюю давленую мякину уж худобе. И взять бы Дарку тоже заступ да со двора пойти — но силы в нем будто прохлада ночная выпила. Николи не доводилось раньше горевать по человеку живому — а вот теперь пришлось. Только Дарко смежит веки — и снова очи карие с поволокою видит, панёнка своего пригожего. И такая тоска его возьмёт — ну хоть ты в колодезный сруб головою лезь. Провалился в беспамятство снова. А как очухался — батюшка Егорий подле него стоял. Риза глухая чёрная, епитрахиль же оксамитова из лучей света соткана. - Вставай, - возгласил, - раб Божий Дарий. - Соборовать тебя пойдём. Хоть и нет собора тут из отцов святых, я один на Овражки все. Не можно твари впадать в уныние, ибо тут-то и ждёт нас Бес Окаянный. Послушался Дарко — а как иначе, коль дьякон две версты от церквы до него шёл? И соборовали-то у них на селе тяжко болеющих только. У коих чрево вздулось и гниёт скверно, или же антонов огонь пошёл... Здоровым-крепким молитвой и постом спасаться было надобно. Видно, упросила Корнеля дьячка, слова нашла нужные. Пошли они за околицу, к далеко видной белой церквушке на холме. Батюшка, семинарист недавний хилый, плечом подсоблял. Ступать было больно ещё Дарку — ныли кровавые мозоли. - Крепись, сыне мой, - дьячок сказал, и рукавом жаркий пот со лба утёр. Дарко-то ведь тяжёлый, как бычья туша. - Благодарствую, святой отче, - хрипло ответил он. - Не оставили меня, многогрешного. Господь да воздаст вам... В притворе храма пахло хорошо — чебрецом, крапивой да лободой пол был устелен. Внутри же дымно курился ладан, горели перед тёмными образами свечечки, друг к другу прилеплены. Воском капали. Грохнулся Дарко на колени, на скатные половицы дубовые. Голову покаянно склонил, священника с помазóм ожидаючи. Таинств у Церкви семь, елеопомазание же — самое долгое. Встал над ним дьяк Егорий, концами епитрахили голову накрыл. Завел тенором дрожащим чин елеосвящения. Сначала шло благословение, потом канон, после же — сугубая ектенья о болящем Хилчевском Дарии. Служки церковные тенями вдоль стен ходили, за огоньками приглядывая — чтоб не упала горящая свеча в солому, да не было беды. Дарко же слушал батюшкин голос, сожмуренных глаз не открывая — а ну, даст облегченье Господь? *** И было Дарку по молитвам его. Сам уж, без подмоги, доковылял он до своей хаты помаленьку, послание к Коринфянам неустанно твердя: «Любовь долготерпит, милосердствует. Любовь не завидует, не превозносится». Бескрайним куполом раскинулось над ним предвечное небо — только взмывали ввысь лёгкие жаворонки. День снова к закату клонился. Самое же главное накрепко запомнил Дарко: «Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится». А значит, никак нельзя ему зла держать на пана Станислава, думу горькую на сердце таить. Простить надобно по-христиански, даже если не суждено свидеться им боле. С теми мыслями и вошёл Дарко в хату, сестре рассказать. Та как увидала его на пороге — вздрогнула, за сердце схватилась. После охолонула, отвязала недотканый пояс от себя. Бёрдо отложила. - Да что за день сегодня такой? Думала, опять кто пришёл со двора господского. Полегчало тебе, Дарусю? - То правда, много лучше теперь, - улыбнулся Дарко, на лавку рядом присел. - Кто же приходил, не от воеводы ли? - Да ты слушай, что скажу, - махнула рукой Корнеля. - Вот побрела я утром на гумно, да со всеми, сколько нужно, повеяла. Вернулась, стало быть. Так сначала Алиция, челядинка была по наказу пана Стилинского. Хоть и ляшка, а дивчина-то славная. Уж не обессудь, расспросила я маленько её... Схмурил Дарко брови: - О чём поведала служница панская? - Что бушевал вчера воевода, как пан Станислав от Чарнецких домой воротился. Гневался, говорит, шибко — уж и так чадо своё костерил, и эдак. Стась ничего — молчком всё снёс, голос на отца не возвысил. Затворился рано у себя в покоях, никого не пускал... Вздохнул Дарко, глаза отвёл. Что же, коли усовестить отец может, не совсем ещё пропащий панёнок Стась. Кто ж вразумит, как не татко, кто на путь истинный наставит? - Дальше слушай, - выправила на грудь косу Неля. - Прошло сколько-то времени — я уж половину пояса в три колера выткала. И слышу во дворе ржание, да речь ляшскую. Вышла — а там пан стоит самотно возле коника гнедого. Тын подпирает. - Невже сам воевода припожаловал? - подивился Дарко. - Ни, Дарчику. Пан Станислав твой с покаянной головой пришёл... Молчать мне или дальше сказывать? - Говори, раз начала, - глянул он исподлобья. - Хуже, мыслю, не станет. *** - Как вышла я во двор, пан Стась тотчас ко мне кинулся. «Witaj», - говорит, а сам с лица бледный, осунулся — очи только запавшие видны. «Jesteś jego siostra Cornelka, prawda? Rozumiesz po polsku?» - спрашивает, а сам всё пояс дорогой теребит... Ну, я и отвечаю: «Так, паночку! Ойцец мой по-польски говорил, як был бы он полякем». - Ну, и что же пан Станислав? - уставился на неё Дарко во все глаза. - Зашли мы с ним трошки за хату — ещё на виду у соседей, но не на слуху. А пан руками себя накрест обхватил вот так. Губы кусает: «Może Derek mi wybaczyć? Jak myślisz? Ale... nie trzeba takiego Stasia?» И вижу, глаза на мокром месте у него. «Уж как Пан Буг даст», - присказкой этой вашей отвечаю. Тот совсем тогда раскис — подбородье трясётся, губы тож: «Ludzie mówią, że Derek będzie pomazany olejem świętym, bo jest chory». Всё-то ему доложили! - Ну, а ты? - подался вперёд Дарко. - «Что ж с того», - говорю. «Чай, не при смерти, поправится». Пан Станислав же стоит-мнётся, кушак в кулаке стискáя. А потом как выпалит: «Оn naprawdę zakochał się w ta podla panna Jennifer?» И моргает ресницами своими саженными. Покачал головой Дарко — ну будто глаз нету у хлопца этого. - Я смеюсь: «Ой, закохався! Як чёрт в суху вербу. Нешто вы, паночку, не знали, что не любы ему девчата вовсе? Даже самые раскрасавицы». Перевела дух сестра. На птиц-горлиц, что на поясе выткала, засмотрелась. - Да что же тянешь ты так? Рассказывай швыдче! - взмолился Дарко. - Ну, а он тогда: «О! Nie byłem pewien, że to tak». А сам обрадовался, что не любы девки тебе. Улыбку прячет. - Ну а дальше-то? Не томи же, Нелю... - Молвит панич, ушами заалев: «Nie chciałem go zranić. Byłem zazdrosny, rozumiesz? Bardzo zazdrosny... Czułem się jak umiera od poglądu tej panny z Derekem». Опустил Дарко голову — и стыдно, и сладко ему было слушать, как изводился от ревности пан Стась. Вот дурной же хлопец, горячий. - Ещё слушай, чего скажу, - зыркнула на него Нелька. - Пан тут глаза закрыл и тихо так: «Dałbym wszystko, tylko niech Derek znowu mnie kocha, nazywa mój Staś». Все слова растерял Дарко. Неля же поглядела, да и по-свойски подзатыльник отвесила. А рука-то у неё тяжёлая! - Ну и чего ты расселся тут? Миритесь уже с ним. Не то всех вокруг изведёте, ироды. - И, вздохнув, руки в бока упёрла, - Вот свезло тебе так свезло! У ляхов поговорка есть, как про пана Станислава сложена. «Wysoki jak brzoza, a głupi jak koza!» Но Дарко и не слушал её. Вскочил он, толкнул он дверь плечом и, не мешкая, вышел со двора. Уж очень надо ему было Стася увидеть. *** По тракту в ямах да рытвинах бредя, глядел себе под ноги Дарко — ить не знал, как с паничем-то говорить-то будут. Не было раньше с ним такого, чтоб любовная размолвка приключилась — а с кем на селе и любиться-то? Ипат уж на крайний случай с ним за стога шёл. Насмотрится, бывало, на загорелые икры девок, да на груди, круглящиеся в вырезе рубах — и припрёт ему. - Слухай, Хилчевский, - говорит. - Подсоби-бо мне трошки. Я уж тоже не обижу. А сам в штанах дрын свой поправляет — ну хоть ты сети на нём просушивай. Дарко, как привязанный, за ним шёл — хоть и не взаправду у них, а всё одно хочется. Да и ненадолго баловство это — женится ведь Ипат, как пить дать. За такого молодца любая, чай, пойдёт. С паном Станиславом-то не так. Хоть и тёмный мужик с села Дарко был, а понимал — это уж самое что ни на есть настоящее. Как заповедный цвет папоротника, что показывается лишь в ночь купальскую. И оттого так холодели у него руки, так спирало в груди — не знал Дарко, как с этим и справиться. Не было слов о том в Святом Писании, некому было вразумить его. Подошёл он к зарослям черёмухи, что вкруг господского имения росли. И увидел: стремглав несётся к нему через сад пан Стась — только длинные полы опанчи развеваются, да кисти пояса реют по ветру. Встал Дарко, как вкопанный, а грудь от волнения ходуном ходит. Подбежал тот — лоб в поту, глаза совсем дикие, да как брякнется перед ним наземь! Ноги его обхватил — не двинешься, а сам выговаривает, еле дыша: - Выбачь ми, проше, Дерек!! Благам... - и лицом в его рубаху тычется. - Кеды зобачилем чебе с панной, по просту ошалялы з заздрошчи... Розум страчил... А потом взял его ладонь и губами прижался. Целует руку Дарку, глаза зажмурив. - Не естещ хлоп... Естещ муй Дерек укохáный! Наилепший, наислодший, тылько муй едын на щвече! И полными слёз глазами смотрит, на коленях перед ним стоя. Взял панёнка за плечи Дарко, с земли поднял. А тот сглотнул и молвит: - Естещ слоньцем на мым небе. Я не моге жичь без чебе... И на шею Дарку кинулся. Дрожит весь, жмётся к нему так, будто без извести накрепко прилепиться хочет. Прижал он пана Стася к себе, до губ его склонился и поцеловал. Тот аж задохнулся. Рот открыл пошире, жадный какой. И как начнёт Дарку спину и плечи руками оглаживать... Сколько стояли так, неведомо. Насилу он опомнился — ведь с окон маетка их увидеть могут слуги господские. С виду бы хоть уйти. Взял Дарко панёнка за руку и повёл в самые кусты — только ветки под ногами хрустят. А как вышли они на малую полянку, тот сам наземь сел, стебельки мать-и-мачехи приминая. За руку его на себя тянет, смотрит отчаянно — слова-то нейдут уже. - Дерек, проше... - только и смог сказать, и в пышную траву навзничь повалился. Разошлись полы златотканой опанчи, широким поясом перетянутой. И увидел Дарко: алый жупан у пана Станислава колом непотребно вздыбился. Как жаром печным лицо опалило. Оперся он ладонями о землю. Сверху на пана Стася лёг, от греховного вожделения замирая — у самого портки сейчас треснут. Стиснул Дарко зубы и о панича потёрся... Тот так и зашёлся стоном, брови, как от муки, сведя. Ноги раздвинул бесстыдно, да коленками его обхватил. Смотрит Дарко ему в глаза мутные и знай бёдрами наддаёт — не остановиться уже никак. Век бы в лицо своего панёнка глядел — губы маковые, сам весь красный, как зарево. Пот на висках. Склонился он и, себя не помня, прикусил Стасю шею над воротом. Тот аж забился весь под ним. Дарко как умом тронулся. Кусал горло, тело его сквозь шелка лаская. Щупал панёнка везде бессовестно. Что же сделать, если оба они одного хотят? Где тут срам, коли пан Стась коханым зовёт... Вот вскинулся панич, глаза закатил. Тут и Дарко сжал его крепче, охнул сладко в последний раз. И замерли оба, совсем без дыхания. Пан Станислав так и лежал, за шею его обняв, рук не разжимая. Стыд обуял было Дарка — что ж он сотворил с хлопцем, для воспитанья ему вверенным? Но открылись янтарные очи, посмотрел на него Стась — да так, что про совесть Дарко и думать забыл. Зла любов-кохання, правду сказывают люди. Поневоле и панского сына католика станешь в траве пахучей валять. И один он тебе будет мил в целом свете, лях скаженный. А лях тот раскинулся в лопухах. Улыбкой цветёт томной, что та дивчина. - Як добже бычь с тобэм, - и по затылку бритому Дарка гладит. - Дерек, - ещё добавил, - мам едно прощбем. - Говори. Всё сделаю, - сам не знал, как и вырвалось. Очень Стасю такой ответ понравился — аж глаза щёлочками, довольный весь. - Поведжь таче, же не зоставишь мне. А не, загрозил он выслачь мне до Люблина. Только хотел Дарко слово молвить, а на загривок ему дождик как закапает. Забусило, стало быть — полдня над полем тучи ходили, хмурились. - Уж не брошу, буде на то моя воля. До Иоанна Предтечи хоть остался бы. Тот ему сразу рот ладонью зажал, головой мотает. - Чиша! Нич не мувь. Не хче о тым мысличь. А дождь будто сильнее стал — частыми каплями спину и плечи кропит. - Патшче, Дерек! - вдруг привстал на локте пан Стась. - Мост тенчовы! Задрал Дарко голову и обомлел. Над полем, пучками жнивья утыканным, перекинулась от края в край неба высокая радуга. И вокруг неё грозовые тучи лиловые, а под радужным мостом — светлым-светло. Засмотрелись они оба, залюбовались. Но вспомнил тут Дарко про воеводу-то. Встал, рубаху от сора отряхнул. Панёнка на ноги вздёрнул. - Что ж, пойдем до маетку, Стасю. Тут суше не станем. Засмеялся тот, на влажное пятно на жупане своём глядя — вот ведь охальник такой. Мокрый, грязный, в траве прилипшей — как чушка, весь уделался. Взял его за шею Дарко. Приобнял, и так пошли они под тёплым грибным дождём. Во всём-то прав был воевода Стилинский — души в панёнке Стасе Дарко не чаял. И отступиться от него тоже не мог никак. *** Уж второй день жерёбая кобыла у них текла молозивом. А вечеру провалилась у ней заметная ямка повыше хвоста. Ночью случиться всё должно было — это уж верный знак. Вот дождётся умница, пока село затихнет, высыплют частые звёздочки — и тогда. Оседлал Дарко Сирка своего, до маетка вскачь пустил. Рисковое это было дело — просить у стасева отца спозволения. Но пан Станислав выжеребки и не видел, хлопец ить городской. Дарко рассудил, любопытно ему взглянуть будет. Вышел на зов челядинца воевода. Стал на крыльце, сонно щурясь да позёвывая. - Какое дело тебя привело, Дарко? Ночь на дворе. Или важное что? - Пшепрашам, пан Ян, - повинился он, - кобыла моя Зирка до утра родит. Дозволите ли Стасю ожереб видеть, или лишнее это? - Ох, на перине бы тому Стасю лежать, видеть сны. Ну да Бог с ним! Всё одно не спит, колобродит. Позволяю. Забирай его — вон уж за дверью толчётся. К утру обратно возвратишь. Ероним Станислав, ждут тебя! Из дверей вывалился панич — рубаха задом наперёд, сафьянцы кое-как надёваны. Не сдержался Дарко, фыркнул — уж этот ничего не пропустит! Протянул руки, на коня подсадить. Тот ничего, на смех не обиделся. Прижался Дарку виском к плечу, за пояс крепко обхватил. - Ечь, Дерек, - умно так говорит. - Иначей бенджемы пужьно. А как маеток господский в густом тумане скрылся, ткнулся Дарку губами в шею, зашептал: - Од давно хчал зостачь с тобэм пшез чала ночь. Не веджялям, як попрóсичь. Вздохнул он: - То не хитрость какая, чтобы татка твоего обдурить. Как есть, жеребёнок будет у Зирки. Пан Станислав же льнёт к спине его: - Хче бычь з тобэм аж до щвиту, кохане... И по груди-то Дарка гладит — все равно вокруг пустынная дорога, освещённая луною. Никто не видит. Дарко рукой его лоб упрямый нащупал и отпихнул, на себя досадуя. У голодной курицы только просо на уме. Стал бы он городить огород пану Яну, чтоб в соломе сынка его повалять! Тот присмирел. - Не злошч ще, - просит. - Направдже хче зобачичь, як малы жребак роджи ще. Пшисенгам Панем Езусом! - Ой, врёшь ты всё, Стасю, - покачал головой Дарко. - Не поминай Езуса всуе, грех это! Ну тот и примолк — уж на всё готов, шляхетска морда, только бы обратно к отцу его не везли. *** А как зашли они с паном Станиславом в клеть, светильник с маслом на балку подвесив, так и не до глупостей стало. Смотрит Дарко — а Зирка переступила медленно копытами, дрожь по крупу прокатилась. Да как хлынет из неё вода на подстилку — та аж просела, бедная. Стась в углу на свежестеленную солому присел, смотрит во все глаза: - Заченло? Тераз кляч бендже родзичь? - Так. Обожди чуток, будет тебе «малы жребак», - пообещал ему Дарко. Сел рядом, привлек к себе да поперёк груди панича обнял. - Добраноч, пане! - бойко поздоровалась Неля, войдя с бадьёй тёплой воды для Зирки. - Дарусь, сухая солома вон в углу, ветошь чистая там же. С вечера приготовила. Ицик наш у Кшися опять... - Добраноч, Корнелю. Тераз иджешь спачь? - с надеждой спросил пан Станислав. - Ни, пане! С вами до утра сидеть тут стану! Засмеялся тут Дарко — до того оторопевшее лицо у Стася сделалось. - Да шуткует она, - разъяснил, волосы паничу на макушке взъерошив. - Родит, Дарчик! - вдруг воскликнула Нелька, и оба обернулись посмотреть. Зирка осторожно улеглась на раскисшую подстилку. Из-под хвоста у неё медленно лез плотно спелёнутый белёсым жеребёнок. Кобыла то вставала, то с трудом укладывалась снова, ожидая, пока пройдут передние копытца и продолговатая голова. - Благодарение Господу, - перекрестилась Неля. И вышла, затворив за собой дверь клети, чтоб не выстудить. А пан Стась засмотрелся, волнуется — ажно костяшки грызть себе начал. Дарко разговорами Зирку тревожить не хотел — тишина животине сейчас была потребна. Так без слов пана Станислава по спине погладил — хорошо, мол, всё. Но вот порвалась пелена длинными клочьями, и стали уж торчать у жеребчика мокрые уши да лоснящаяся шёрстка. Гнедой масти он вышел — потемнее, чем мать. А как выпал наземь целиком — подошёл Дарко и помог ему выпростать и задние копыта тож, руками родильную пелену разрывая. - Дай-бо мне... Ганчирка вон, в углу лежит! - крикнул Стасю. Тот понял, протянул тотчас ветошь. Встал Дарко на колени, стал ноздри жеребёнка да рот от слизи чистить. Надобно ведь дышать ему. Кобыла переступала нетерпеливо, тяжела ещё последом. Но отошла подале, крупом взмокшим вскинула — и оторвался толстый тяж пуповины, что к жеребёнку из неё тянулся. - Цо то ест, Дерек? - вдруг вылупил глаза пан Стась, пальцем в копыта новорождённого тыча. - Выгленда, як готована рыба! Смешно Дарку стало — по-своему прав был панич. Но реготать не стал, страшась обидеть. Откуда ж шляхетскому сыну видеть, как кони рождаются, да понимать, что к чему? Но правда: на разваренные, отходящие от костей куски белорыбицы были схожи наросты на копытах жеребёнка. - Это, чтобы матке своей он чрево копытами не поранил. Как подымется на ноги, так скоро оземь их сотрёт. Стась во все глаза смотрел, запоминая селянскую науку, да часто кивал. Посмотрел Дарко в его пытливые карие глаза и вздохнул всей грудью. По всему, последним наставником для Стася предстояло ему стать. Ибо шестнадцати лет кончалась для панского наследника пора школярства да празности. Справжняя жизнь ждала за порогом, где вчителя уж другие: сияющая острым лезвием карабеля, тугой аркан або меткая стрела. *** - Стасю... Смотри, как на ноги вставать будет, - спустя время сказал панёнку Дарко. Так сидели они оба на глиняном полу клети, крытом соломою, глядя, как оскальзываются тонкие копытца. Никак-то не получалось у новорождённого жеребёнка все четыре свои ноги на земле утвердить. Передние только сведёт — так задние разъедутся. - Яки слодки жребак! - улыбнулся пан Станислав, аж ямочки заиграли на щеках. А тот жребак всё ж встал твёрдо уже да пустил струю в дальний угол — здоровый-справный, стало быть. После проковылял до матери. За сосок её вытянутыми губами ухватил и приник, от жадности захлёбываясь. Та же воду пила, в самый ушат морду опустив — умаялась, славная. - Иди сюда, помоги, - позвал Дарко, и в руки Стасю пучок соломы пихнул. Начал кобыле усталой круп и ноги растирать, пример подавая. Пан Станислав с другого бока встал и тоже за дело принялся. А тут и шлёпнуло об пол — то с кобылы послед вышел. - Як го назывеме? - накрыл пан Стась руку Дарка своей на тёплой лошадиной шее. - А як ты хчешь? Глянул тот — а жеребёнок уж насосался молока, да возле матери копыта вскидывает, брыкается. Только мотается слипшийся коротенький хвост. - Заграй! Ещли позволишь... Подивился Дарко такому подходящему имени — гнедой жеребёнок и впрямь игривым был на диво, добрым конём стать обещал. Такой и из сечи жестокой вынесет, и реку полноводную вплавь одолеет. Дайте только срок. - Добра. Нех буде Заграй! *** На заре сдавал он воеводе с рук на руки сонного Стася. Щурился тот припухшими веками, губы зацелованные трогал — не стал ведь Дарко гнать его со двора. Так и пролежали в мягкой соломе под скатом кровли «до щвиту». И добре, если б Дарко только любиться с ним хотел. Всякую-то радость и печаль разделить с милым панёнком было ему нужно. Но где ж тот край, та сторона, где слуги с господами обручь ходят, друг другу ровнею будучи? Горько это было Дарку, да знал он — чуть зажелтеют листья в бору сквозной позолотой, и не станет у него больше Стася. Да и тот в Люблине своём о холопе Дарко не вспомнит. Потому и не прекословил он ни в чём балованному дитю панскому, Ерониму Станиславу. *** За седмицу до Успения собирались сельские многими возами на ярмарку в Брацлав. Прознал про то и пан Стась — и ну ходить за отцом, канючить: отпусти да отпусти. И такой хлопец настырный! Коли ему чего надо, вынь да положь — шляхетское ведь выховання. Главное у них сызмальства слово — «хочу». И ещё ногой в сафьянном сапожке хорошо притопнуть. И ведь зараза какая — отступился от воеводы, так принялся за Дарка. Тут уж не требует, не ноет — а всё к нему ластится. А у Дарка сердце-то не мхом поросло — вот и поддался всё же. Пана Стилинского снова за него просить пришёл. А Стась за ним идёт и за спину широкую прячется — это чтоб не огрел воевода дитятко по заднему месту отцовской рукой. Вышел на крыльцо пан Ян. Посмотрел на посольство это, да губы скорбно поджал. - Что, неужто и тебя допёк, Хилчевский? С ярмаркой этой холерной своей. - Допёк, пан Стилинский, — не стал утаивать правду Дарко. - Погляди наверх, Станислав, - возвёл тот перст, указав на сеющие дождём тяжёлые тучи. - То матка твоя на небе плачет, на тебя паскуду глядючи. Вышел тогда из-за спины у Дарка панёнок. Обнял с размаху отца, носом ткнулся в могучее плечо. Грустно, видать, про мамку вспоминать-то ему. - Ох, не надо тебе на ярмарку, сын, - пан Стилинский тогда говорит, по макушке встопорщенной Стася гладя. - Что тебе, воеводичу, среди простого люда толочься — смута может быть там. Времена-то ведь неспокойные. Коль возьмётся кто за нож или булаву выхватит — кто оборонит-то тебя? - Дерек бендже мне хроничь, тато! Он мне не позостави... А сам на Дарка взглядывает искоса, улыбается — ну как такого «позоставишь»? - А, до Диабла! - махнул рукой пан Ян. - Съездите до Брацлава. Да чтоб никакого озорства мне, уразумел? Не то сам розг для тебя отмочу, как отцы-иезуиты в коллегии. Ты проследи за ним, Дарко, а? Чтоб не понабрался там. - Воля ваша, - ответил он, хотя и обещать такое было грешно. Как можно на рынке быть и не понабраться вестей о том, что в Речи Посполитой делается? Уж не там ли люди мудрых старцев-кобзарей на площади слушают? Не там ли песни складывают — про подлых панов, про повстания козацкие да заднепровскую вольницу? *** Полны были возы крепкими, наливными яблоками, румяными абрикосами. Дух от них шёл такой, что кони ноздрями дрожали, губы вислые тянули. Черешня под рядниной лежала — тугая, жёлтая. Осиновики да берёзовики скучились, на бечеву нанизаны. Всё-то, что доспело уже, везли овражские люди на торг, на мощёной рыночной площади в Брацлаве похвалиться. Они с паном Станиславом позади ехали, смотрели, как обозы неуклюже поворот делают. Переговаривались о своём. А у ручья, на полдороге, встретился им жидовский шинок. Селяне тут пожелали горло промочить. Отрядили парубков возы стеречь да завели коней под крышу в стойла — тем, небось, тоже пить хотелось. Снаружи слышался только звон глиняных кружек да смех. Може, бойкая девка шинкарочка, столы обнося, облапана кем была. Або реестровые козаки жолд получили от пана круля — сукном-оружием, да и монетой немного тож. Кони-то богатые под навесом стояли, сбруя с чеканкой золотой. У простого люда таких не водится. Завздыхал пан Стась, стал коситься на дверь шинка жалобно. - Можемы въешч? - спросил. - Так не пущают ведь детей в заведения питейные, - пожал плечами Дарко. - Не наливают безусым. - Кто ест децкем? - разобиделся тот, засопел сердито. - Естем дорослы! Ноше шабля пши боку! - и ножны, отцом дарёные, в собольем чехле, приподнял. - Да уж знаю! - показал все зубы в широкой улыбке Дарко. - Дорослый ты спасу нет. Да только сдалека усы у пана шляхтича должно быть видно. Так, чтоб девки с коромыслами вёдра разливали, как его милость мимо скачет. Кивнул на это Стась, запоминая. - Дерек, еднак направдже хче пичь! Пшинешь ми воды пшинамней... Пуста бутелька у Стася, - пожаловался тот и потряс флягу на поясе. - Еге. А как я с глаз долой, ты сейчас с кобылы соскочишь и ну мёду у козаков клянчить? - покосился на него Дарко — знал уж больно хорошо. Тот только морду кислую состроил, что разгадали все его замыслы. - Ладно уж. Так и быть, дам тебе вина, - потянулся Дарко к меху, притороченному с другого бока — добр был пан воевода. - С пары глотков и дитю ничего не сделается. Ясно дело, хлопец как присосался к вину, так насилу он мех-то из цепких пальцев его и выдрал. Но Дарко ничего, не ругался — смешно ему было. *** Остаток пути ехали вдвох на Яське, стасеву кобылку под уздцы ведя. Пан Станислав лежал щекой у Дарка на спине, улыбался кротко — со хмеля да на солнцепёке разморило хлопчика. Но как стали подъезжать к городской браме в сажень высотой, так встрепенулся Стась, головой стал крутить. Близ самых ворот, в тенистом углу, сидел на деревянной скамеечке старик кобзарь в рваном, ветхом рубище. Капюшон низко на лицо-то надвинут, аж глаз не видать его. Наигрывал на козацкой лютне ладно, думу свою пел. А возле того старика холопство сгрудилось, шапки в руках держа. Не слушали — внимали, каждое слово его ловя. - Кто ест тен чловек? О чым он щепва? - сжал его плечо пан Станислав. - То кобзарь Нестор Дюкаленко, - отвечал Дарко. - Вестимо, о чём поет — как с Яковом Острянином да Дмитро Гуней бунтовал он три года тому назад против власти Короны. А после Острянин на Слобожанщину московскую от панов утёк. Гуню же четвертовали в Варшаве. - Означа, же ест бунтовник? - кивнул Стась на старца в окружении толпы. - Чему го не укаже? - Уж покарали его урядники коронные, - сурово глянул Дарко. - Себе на потеху, холопам в устрашение... - Длячэго укрыва очи? - не унимался пан Станислав. - Ма раны на тважи? - Хочешь видеть? - свёл брови Дарко. И, привстав в стременах, крикнул, - Батько Дюкаленко! Покажи молодому пану свои очи. Дзинькнули жалобно струны, отложил кобзу старик. Взялся зачернелой от солнца рукой и край капюшона своего откинул. Ахнул тогда панич, отшатнулся, за узду коня схватившись. Ибо на том месте, где у всякого человека глаза да брови были, зияли у козака Дюкаленка багровые, запёкшиеся провалы. Даже и бельм не было, как у слепцов иных. Усмехнулся кобзарь, чуб-оселедец седой его подняло ветром. - Любо паничу смотреть на бунтовника, хлопа непокорного? Сам казнить лайдака не хочешь ли? Заслонился тогда локтём Стась, головой замотал. Зареготали козаки, а кто-то и наземь смачно сплюнул. - Яки он ест винны? - тихо спросил пан Станислав, когда отъехали. - Не можно нам с тобой разговоры эти вести, - тяжело вздохнул Дарко. - Татусь твой мне сам наказание учинит, ежели что. - О, не, - махнул рукой Стась. - С дужей хмуры — малы дешч... Поведжь мне вшистко, Дерек. - Не станешь болтать? - исподлобья глянул он на хлопца. - Да шчоб я сгинув! - хмурясь и стиснув все пять пальцев тугой щёпотью, осенил тот себя крестом. - Неволили холопов близ города Лубны склониться до Унии. Служба, вроде, на греческом, а церквы уж другие, базилианские. С органами, без иконостасов православных. И Папе Римскому десятину платить надобно. Говорили так: раз уж сам митрополит Рогоза греко-католиком быть согласен, что ж вам, схизматикам, упираться? А какими посулами митрополита улещали, чем семье его грозили — про то молчок... Дюкаленко же с товарищи не хотели, за сабли похватались. Бунтовать с козаками пошли. - Як же был он караны? - поднял глаза пан Станислав. - Полосу железа, на огне калёную, перед очами водили — пока не замутнелись они. А там с гноем и совсем вытекли... - Кто ж то зробил? - тяжело сглотнул Стась. - Так Ярёмы Вишневецкого жовниры. Светлейший князь же только перешёл в католичество, дядей родным сманенный. А коль у него и власть, и войско, и богатства несметные — чего ж не прижать холопов в Лубнах своих и Вишневце? Долу опустил глаза панич, задумался. Дарко тоже молчал, в мысли его не встревая. Нестор Дюкаленко на площади зычно пел: «Батька-Днепр нам единый подмога, да привольные ветры степные». Складно, вроде. Но это глупый бы так услышал — мол, только вирши праздные. А всякий, кто про бунты козацкие знал — про Наливайка, Жмайла, да про Косицкого, тот подлинный смысл думки разумел. Пел бывший козак о том, что не сдюжить им против коронной Польши, коль союзников не будет у запорожцев. Что снова утопит шляхта в крови, коли не сговорятся с кем, будь то даже татарва. Но об том Ерониму Станиславу уж совсем знать было не надобно. И так и видел, и слышал он с избытком того, чего молодому пану не след. *** Рано, ещё до свету, тронулись они со Стасем в обратную дорогу, перед тем за постой заплатив. Люди же с возами все остались — а им двоим воевода день только в Брацлаве на откуп дал. Снаружи ни зги было не видать. Только там, где факелы смоляные на высоких шестах чадили, и освещал огонь скотные дворы да свиней, хрюкающих в корыта. Выехали они на широкую улицу перед площадью, и тут услышали пьяное пение. Да пели-то по-польски — знать, служивые короля або магнатерии хмельной браги перебрали. Дарко ближе к пану своему Яська подвёл, пальцы к губам приложил — тихо, мол. Молчал сонный город, потому и разносилась эхом по всей округе подлая песня, ляхами сложенная. Понимал Дарко польский, как свой родной уже, и горько ему было слышать нестройный хор упившихся жолнежей: Обуял страх чернь козачью Дыбом встали оселедцы Нынче князь решил иначе - Православной веры не хце. Не найдут нигде защиты Псы, презренные схизматы! Мы их с Речи Посполитой Срежем, как нарост проклятый! До того набрались в жидовском шинке бравые вояки, что, казалось, и жеребцы их о булыжники мостовой спотыкаются. И как разглядел получше их Дарко, понял: были те из князева ополчения. У кого ещё сыщешь шапки меха лисьего, пучками орлиных перьев украшенные? Ножны золотые все... Подъехали те близко к браме. И тут из-за нависших чёрных кустов метнулась тень. Ухватилась жилистая рука за узду коня панского. Просвистел в воздухе пудовый посох-костурец — и передний всадник, захрипев и страшно забулькав, навзничь повалился с коня. Загремела о камни его шабелина — выхватить-то её поляк успел, в рубануть уж не сподобил Господь. Оцепенели в ужасе жовниры князя Ярёмы, глядя на вмятый в лицо, проваленный нос мёртвого сотоварища. Рядом стоял кобзарь Дюкаленко, кровь ляшскую о траву отирая. Покоен он был — словно совершил дело важное, кое замыслил уж давно. Но тут набежала с факелами стража, руки-ноги скрутила старику. Поволокла до урядника в окружении вопящих жолнежей. - Бендже набичь го на паль, - шёпотом сказал пан Станислав. Но оно было и понятно — кол для державного преступника, небось, уж и начал тесать усердный мужичок, что делом этим промышлял. Мог он хоть поострее, хоть тупым его сделать, хоть перекладинки набить для потехи. Оставалось только дождаться, пока прокричат петухи — казнь ведь при всем честном народе свершать подобает. Убитый лях так и валялся на булыжниках неприбран, а вкруг головы его медленно натекала чёрная лужа. - Тераз кобзар ест помшчоны... правда? - вздрогнул Стась горлом от волнения. Ничего не ответил Дарко — только ударил пятками жеребца да по тракту вскачь пустился. Надеясь только, что хватит хлопцу ума молчать о виденном — не то будет на орехи и ему, и Ерониму Станиславу. *** Редко бывал теперь дома Ицик, не помогал с хозяйством им боле. Грустно им с Нелькой от этого было. Так, кудри у Исакия льняные отросли — обрядишь в сорочку узорчатую, так свой хлопец будто с брацлавщины. А всё помнить было надобно: жидовской Ицик Лебенбаум веры, жидовской крови. Таким и помрёт. Что ж дивиться, если пропадает он теперь у своего Кшися, носа к ним не кажет? И Бога еврейского вспомнить есть с кем, и на языке идиш словом перемолвиться. Они-то с Нелей что? Почитай, родичи тем козакам, что местечки еврейские громили. Да и не было это совсем уж огульной ложью — дядя дарков родной, Петро, ещё юнцом зелёным на Сечь утёк. Видел он его только раз — при мамке живой, при отце. Но чего ж тут дивиться — нереестровые разбойные козаки банниции в Речи Посполитой подлежали. Любой староста мог их хватать да казнить по своему усмотрению. Так что дядька Петро в их местах и не показывался. Но как Лукавый будто мысли Дарка подслушал. И только солнце закатилось — застучали в дверь их хаты сразу две руки. Отпер он дверь, вышел на порог — а там двое стоят, лица шлыками от шапок завесив. Инкогнито, значит, хотят быть, от жида-управляющего скрываются. - Кем, людоньки, будете? - спросил он, светильник-каганец у самого обличия держа. Масла в него с Нелькою, роззявы, подлить забыли — того гляди, угаснет неровный огонёк. - Дарко! Это ты, что ль, так вымахал? - позвал тот, что был повыше ростом. - Я это, Дарусь. Петро Хилчевский. Со мной малой тут, Леонтием звать... - Лёнька Данбар буду, - заговорил второй. - Так пустите нас до хаты-то? Чи на дворе ночевать, как паршивым-чумным? - Входите уж, - посторонился Дарко. - Сейчас и на стол соберём, голодные ж небось? Нельку дядя вовсе не помнил — та ещё палец сосала, как гостевал он последний раз в Овражках. За тайной этой вечерей сидели они вчетвером. Леонтий знай борщ с салом наминал, да глазами по хате шарил — а нет ли ещё у них съестного. А пока Неля им поесть варила, плеть-канчук из воловьей кожи, что Дарко пуще глаза берёг, рраз — и за пазуху ловким движением сунул. - Канчук верни, Лёня, - заметил дядя, головы не поворачивая. - Свои это. Повесил тот чужую вещь на место с явной неохотой — видно, привык грабувать. А Дарко смотрел на дядьку Петра во все глаза. Помнил он его хлопцем весёлым, шебутным — только чёлка кудрявая вьётся. Теперь же и глядеть на того Петро было жутко. Бо взгляд у дяди был ровно как у ката, что кости обухом топора перешибает. И не одна-то жилка не дёрнется у палача, что в этом деле поднаторел — привычно ему губить людей. Знал Дарко многое, что о низовых запорожцах сказывали. Но только сейчас понял, что правда-то много хуже может быть. Вида дядько Петро и Данбар были устрашающего. У дядьки оселедцец долгий на лысом блестящем черепе; усы такие, что за уши аж заправлены. У Леонтия ж густой клин светлых волос на голове оставлен. Джура он пока, науку запорожскую проходит, сразу видать... Кресты, что распятия, у каждого весом в пол-фунта будут. И табачным зельем ой крепко от них несёт. - Опасно вам тут, дядь Петро, сами знаете, - склонилась к родичу Неля. - Что же решились вы в Овражках появиться? Сверкнул Лёнька Данбар зубами в улыбке: - Дело у него тут давнее есть. Счёты кое с кем свести надобно. - Молчи, сопля, - ровно сказал дядя. - Не тебя спрашивают. Притих нахальный тот хлопец — видно, спорить с дядькой чревато было. - Отомстить за кровь пришёл я, небожи мои. Уж несколько лет случая выжидал, чтоб за смерть сестры своей Тали и семьи её воздать. Настал тот час. Знаю я, кто овин своею рукою запер, железом заложил. Кто Карпо, Иларию со свету сжил и Орину с дитём её. - Дай Бог, не в Лисьем Овражке особа та живёт? - прижала руку ко рту Неля. - Не тревожься, милая, - покачал головой Петро. - Не будет вам ущерба от нас. Не из этих мест вражина моя. *** К утру, как рассвело, обоих и след простыл. Зато возвратился из фольварка Чарнецких Ицик их блудный — уж много дён ведь его не было. И сначала Дарко даже глазам своим не поверил — до того был тот томный да счастливый, улыбался всё чему-то. А потом как в речной глади себя увидел — сразу после свидания с паном Стасем. Особливо, коли не разговоры у них умные про шляхту да козаков. А коли Дарко за стогами его поваляет от души, всего зацелует под кошулею... Хотел было ущучить братца названного, да не было нужды. Ицик ему сам всё и выдал. Как сидели они на берегу Буга ввечеру, трепыхающуся рыбу из невода вынимая, молвил тот: - Выбачь, что над тобою насмехался, Дарко. Ипатом тебя попрекал да ещё паном Станиславом. Дурень я был. - Что же сейчас насмехаться передумал? - Да потому, что закохався я тож, - вспыхнул румянцем Ицик. - И Кшись на меня знаешь как смотрит? Ох, Дарко... Он мне руку вот так на шею положит — а у меня и глаза закрываются. Вас вот совсем забросил — только бы с ним всё время быть. - А хочет ли он тебя на всё-то время? - Дарко главное решил узнать. - Об том и речь я хотел вести. Сказывают, в Люблине, что у нас Ерушалаим-де-Полин зовётся, есть целая община таких вот выкрестов. Анусим, «принуждённые», ибо не по своей воле христианское крещение приняли. Не стали убивать себя, губить священный дар жизни, как другие иудеи. Говорят, и таким даже нечестивым Господь Бог Израиля прощение может даровать. Дарчику... вчера Кшись просил меня до Люблина с ним и Катрей идти, веришь ли? - Отчего нет, Ицик? Везуч ты, коли так. Скоро ли в путь? - Так я ведь сначала у тебя спозволения хотел спросить. Отпустишь меня? Как вы вдвох с хозяйством управитесь? Кшись не сказывал пока панне Йеннифер, чтоб управляющего на его место искала. Грыз Ицик ноготь — видно, и вправду мучила его совесть. Но Дарко рукой махнул только. Если б его пан сердца позвал с собою до Люблина! Плюнул бы и пешим ходом ушёл, не раздумывая. - Иди. Вернитесь оба к своему Богу и будьте, наконец, добрыми жидами, - усмехнулся он. - А то, понимаешь, живут тут, людей православных из себя корчат. Ицик только пихнул его в кучу хвороста для костра, да глаза рукавом утёр. *** Вернулись Петро и хлопец тот Лёнька через два дни на третий. И, видно, были в шинке — вестимо, не близ Овражек, чтоб не схватили их жовниры польские. Пьяные оба в дымину — чуть под ноги Дарку не свалились, как он дверь им отпер. Волосы подпаленные, сами сажей все, как черти, перемазаны — но он и спрашивать ничего не стал. Его хата с краю... Те уж лежали по полыкам, а Дарко всё уснуть не мог. Слушал, как шумит ветер, как псы в ночи перелаиваются. И потому замер, когда Лёньки Данбара голос услышал. - А точно ли она это была, Петро? Може, напрасно мы курву-то порешили? - Экий ты смешной, Леонтий, - почти ласково ответил дядька. - С огня ведь говорила. А с огня, мой свет, не врут... Даже самые косноязыкие. И сам я её с Кодака помню. *** А как продрал глаза Дарко, пусты полыки были. Не было и следа гостей нежданных. Однако, и канчука своего он не досчитался тоже — видно, шибко приглянулся тот дядькиному подручному. Стал было гадать Дарко, что ж за баба могла семью его извести. И о том ли говорил дядька Петро. С Нелькой посоветоваться хотел. Да только растворилась тут дверь и в хату вошёл Ицик, бледный, как полотно. Рукою дрожащей о косяк опёрся. - Что стряслось? - тут же отставила квашню с тестом Неля. - Говори, Ицик, не томи! Беда какая? - Ох, беда, - еле ворочая языком, выговорил тот. - Катря-то... того дня домой не вернулась, Кшись уж сбился с ног, везде искал. А нашли мещане её в лесу... Матонька моя! Что же с ней сотворили! - Ссильничали? Ножом порезали? - нахмурилась сестра. - Ой, ни, - обхватил Ицик голову руками, закачался. - Далеко от фольварка была она, уж на границе с Гжибовскими. За руки подвешена на две пяди от земли, ремнями сыромятными до осины привязана... Косы вкруг ствола. - Как же умерла она? - вздохнув, спросил Дарко. Хоть не знал он Катри, а всё жалел её — судьба-то какая злая у дивчины. Силился выговорить слово Ицик и не мог. Потом уж, когда отпоили его травами да на полык уложили, поведал он всё. Как увидела прогоревшую плешь во мху мещанка, с подругой грибы собиравшая, так и хлопнулась, туесок свой уронив. Сомлела. А всё потому, что ноги у девки, на осине подвешенной, как окорок запечённый были. Не иначе, как жиром густо до колен смазаны. Стопы обуглены, а повыше только докрасна зажарены блестят. Бо не доставало туда так сильно пламя уже. От муки глаза у Катри из орбит повылазили, рот в кровавой слюне. Крестились мужики, жильные путы на руках покойнице перерезая — за какие грехи её, дурненьку, наказывать было? А ведь покарал мишугене Катрю кто-то смертию, тут уж как пить дать. Встал Дарко. Растворил дверь и пошёл из хаты, куда глаза глядят. Как через поле рассветное брёл, как зашёл в шумящую листами дубраву, и не помнил. Только теперь открылась ему вся правда. Знал он уже, чем закончилась история про жидовку Кэттуру и сотника Петра. И почему он пятнадцати лет сиротою остался. Пал Дарко на колени посреди вековых дубов, к небу очи поднял. И ничего-то он Господу сказать не мог. А только просил слёзно, как его когда-то панёнок Стась: «Не зоставай мне, проше...» *** Спешно собирался Ицик, укладывая в высокий короб свои пожитки. Дарко не трогал его в горе. Даже Неля не вязалась с расспросами. И так ведь ясно: будут они с Кшисем хоронить Катрю, как иудеям положено. Нет братьев-евреев в помощь, кагал жидовский их знать не хочет — ну так и вдвоем сдюжат. А как закрыл Исакий крышку берестяного короба, да присел на дорогу, решился Дарко: - Как вы дальше-то? Что делать будете? Покусал Ицик губы, в сторону глядя: - Омоем её к вечеру, черепками закроем глаза да в тахрихим, саван облачим. Мужики уж могилу за оградой еврейского кладбища копают. Доску нижнюю из гроба вынет Кшись — и зароют тогда. Надрежем одёжу с ним в знак траура. Зажжём свечу, Каддиш станем читать. - За упокой души молитва? - участливо погладила по плечу Нелька. - Что ты, - грустно улыбнулся тот. - О величии Бога Израилева. И ещё о том, чтобы всеобщий мир наступил... - Что же с волосами твоими? Если задумали снова жидами делаться. Пейсы будешь ли растить, а, пан Лебенбаум? - придвинулся Дарко с другого бока. - Так и сами отрастут понемногу. Тридцать дней — шлошим, не можно резать нам волос. - А там пойдёте до Люблина? - Пойдём в конце элуля. Уж знает панна Чарнецкая, что жид Кшись Зильберман последний месяц фольварком её управляет. - Не откажи в просьбе, Ицик, - поймал его взгляд Дарко. - Пусть Кшись придёт перед тем, как Овражки покинете. Разговор к нему есть. - Если нужно, он и раньше придёт — как шивá, первая неделя, минет. Уж скажу ему, не забуду, - кивнул тот. На этом и порешили. А чего Дарко говорить с Кшисем этим хотел, он и сам не знал толком. Погоревать разве об утраченном да утешение в том найти. Хорошо, оставил дядька Петро в живых Шимона-жида, не стал мстить. Дарко-то ему смерти не желал. *** В пору, когда жнут хлеба да собирают урожай, нет роздыху лошадям хрестьянским. День-деньской снуют тяжело гружёные повозки между полем и гумном, где молотьба идёт. Опять же, репу да брюкву на просушку в овин надо свезти. Снопы льна — до хаты, чтоб на подворье развешивать. И глины с оврага доставить, ежели кто мазанку новую себе ладит. Вот потому и был на селе обычай в ночное коней на выпас водить — после работы сразу кормить-поить ведь нельзя, худо животинам сделается. А как солнце сядет за пригорки, так хлопцы малые затыкают за пояс кнутовища и гонят табун в луга, росистой травой кормиться да сил набирать. Мальчишек на это отряжали, кто в поле не умаялся — им и в охотку было. Уж давно пан Станислав Дарка просил в ночное с ним сходить, да отнекивался он всё. Чего ж хорошего воеводича по ночам ещё незнамо где таскать? Будто дня этому Стасю мало. А видно, было мало — тот как прицепится однажды вечером. Взлез на Дарка, как на сосёнку. На шее висит, коленями обхватил, просит-умоляет. - Позвуль мне ехачь з тобэм и кони в ночи пости! Бендже бардзо послушны. Пониже спины он только шлёпнул озорника — послушный, как же. А Стась ноги наземь и спустил — на носках стоит, к нему прижимается. - Хче ешче една ночь с тобэм побычь, - и рукой ему по груди волосатой водит. Вздохнул Дарко, испарину под усами утёр. Святые угодники, ну как тут устоять-то? Верёвки из него мог вить пан Стась с таким обхождением. Но только не было никому в том обиды. Любил Ероним Станислав под ним с краем кошули в зубах лежать, глаза прижмурив. Но так ведь и Дарко сам не свой делался, стоило до панского тела дорваться. Уж ласкал его везде до стонов, до хрипов, до бёдер дрожащих. И руками, и губами нежил панёнка своего. *** Ночь окутала весь мир глухим покровом, серебряной вышивкой изукрашенным. Только искрились на небе каменья, коими тот покров отягощён был. Сиял хрустальный месяц. Они со Стасем сидели возле костра, жар его боками чуя. Трещали в траве неумолчно кузнечики, да слышалось ржание — то здесь, то там, за рекой. Бродили по лугу чёрные кони, свесив волнистые гривы. Траву щипали. - Вкрутце бендже пост схизматски, правда? - подёргал его за рукав пан Станислав. - Не можна ешчь менса? Ораз млеко, масло? - Так. А откуда ж пан шановный знает про то? - подивился Дарко. - Естещ схизмат! - развёл руками тот. - Хче веджечь вшистко о тобе. В ранку припомням ойцу о твоем посту. Же не высыла до чебе злы еджения. Усмехнулся Дарко, головой покачал. Никак не чаял он от панича католика такие речи услышать. Тепло в груди стало — будто кто камень горячий через рубашку прислонил. - А если б турком я был, Стась? Магометанскую веру исповедовал? Что бы ты тогда? Взял пан Станислав его за плечи. Потряс негодующе. - Длячэго пыташь, никчемны твуй морд? Знашь, же че кохам. Хочь схизматем, хочь туркем, хочь самым Диабелем... Дарко тогда его поцеловал — прямо в губы приоткрытые, богохульные слова говорящие. А Стась возьми да влезь к нему на колени. Дышит, как загнанный жеребчик, и так задом и елозит. По чему елозит — известно. У Дарка портки аж внатяг, так его хочется. Не стал уж он дожидаться, пока пан Станислав своё «Дерек, проше» заведёт. Руками дерзновенными бечеву ему на штанах развязал. Потом и себе тож. Спихнул Стася бережно, да спустил портки до колен, аж закрасневшись от непотребства этого. А панич не дурак, сам штаны догадался снять. Влез на него снова, бесстыдник, в кошуле одной тонкой. Ёрзает, притирается, от удовольствия глаза закатывая. Дарко и сам как ошалел — пятернями его зад сжал, к себе притиснул. Знал он, что грех это, а всё равно искусу противиться не мог. Да и как держаться, коли хлопец руку его к себе тянет? Обхватил Дарко их обоих сразу — и свой хрен, и стасев отросток, хоть не ждал от себя срамоты такой. Стал ласкать. Пан Станислав целует неотрывно, всем телом дрожит. По-взрослому любиться уж ему охота, какое тут дитё... В этот раз Стась Дарка за шею укусил, так его разобрало. Да на самом виду, как нарочно. Но как ты ругаться будешь, когда лежит он щекой на плече — тяжёлый, горячий, весь твой. Отдышался Дарко понемногу, руку о траву отёр. Ничем ему не хотелось этот зыбкий покой нарушать. Так и сидел с панёнком на коленях, вдоль хребтины его оглаживая. А кони уж сами по себе паслись - табунные животные умные. Notes: Антонов огонь — гангрена, некроз тканей. В контексте повествования — обычно вследствие ожога, огнестрельного ранения. Турецкий горох — нут (растение из семейства Бобовых). Witaj. Jesteś jego siostra Cornelka, prawda? Rozumiesz po polsku? — Здравствуй. Ты ж его сестра Корнелька, верно? Понимаешь по-польски? Może Derek mi wybaczyć? Jak myślisz? Ale... nie trzeba takiego Stasia? — Дерек может меня простить? Как по-твоему? Или... не нужно ему такого Стася? Ludzie mówią, że Derek będzie pomazany olejem świętym, bo jest chory... — Люди говорят, что Дерека будут помазывать святым маслом, потому что он хворый. Оn naprawdę zakochał się w ta podłа panna Jennifer? — Он правда влюбился в эту мерзавку панну Йеннифер? О! Nie byłem pewien, że to tak — О! А я не был так уверен. Nie chciałem go zranić. Byłem zazdrosny, rozumiesz? Bardzo zazdrosny... Czułem się jak umiera od poglądu tej panny z Derekem. — Я не хотел сделать ему больно. Ревновал ужасно, понимаешь? Жутко просто. Думал, сдохну, когда Дерека с той панной увидел. Dałbym wszystko, tylko niech Derek znowu mnie kocha, nazywa mój Staś — Всё бы отдал, только пусть Дерек снова меня любит, снова называет «мой Стась». Wysoki jak brzoza, a głupi jak koza — Высокий, как берёза, а глупый, как коза. Выбачь ми, проше, Дерек!! Благам... Кеды зобачилем чебе с панной, по просту ошалялы з заздрошчи... Розум страчил... — Прости меня, Дерек, пожалуйста!! Умоляю... Когда увидел тебя с панной, то просто с ума сошёл от ревности. Разум потерял. Не естещ хлоп... Естещ муй Дерек укохáный! Наилепший, наислодший, тылько муй едын на щвече! — Не холоп ты... Ты мой Дерек любимый! Самый лучший, самый милый, единственный мой! Естещ слоньцем на мым небе. Я не моге жичь без чебе — Ты как солнце в моем небе. Жить без тебя не могу. Як добже бычь с тобэм — Как же с тобой хорошо. Дерек, мам едно прощбем. — Дерек, у меня есть одна просьба. Поведжь таче, же не зоставишь мне. А не, загрóзил он выслачь мне до Люблина. — Скажи папе, что не бросишь меня. А то он в Люблин меня услать грозился. Чиша! Нич не мувь. Не хче о тым мысличь. — Молчи! Ничего не говори. Не хочу об этом думать. Патшче, Дерек! Мост тенчовы! — Смотри, Дерек! Радужный мост! Ечь, Дерек. Иначей бенджемы пужьно — Едь, Дерек. А то мы так опоздаем. Од давно хчал зостачь с тобэм пшез чала ночь. Не веджялям, як попросичь — Давно хотел пробыть с тобой целую ночь. Не знал, как и попросить. Хче бычь з тобэм аж до щвиту, кохане — Хочу быть с тобой до самого рассвета, любимый. Не злошч ще. Направдже хче зобачичь, як малы жребак роджи ще. Пшисенгам Панем Езусом! — Не злись. Я правда хочу посмотреть, как маленький жеребёнок родится. Богом клянусь! Заченло? Тераз кляч бендже родзичь? — Началось? Теперь кобыла рожать будет? Добраноч, Корнелю. Тераз иджешь спачь? — Доброй ночи, Корнеля. Ты же сейчас спать идёшь? Яки слодки жребак! — Какой жеребёнок милый! Як го назывеме? — Как его назовём? Дерек бендже мне хроничь, тато! Он мне не позостави — Дерек будет меня охранять, пап. Он меня не бросит. Можемы въешч? — А мы не можем войти? Кто ест децкем? Естем дорослы! Ноше шабля пши боку! — Кто тут дитё? Я взрослый! Вон саблю ношу на боку! Дерек, еднак направдже хче пичь! Пшинешь ми воды пшинамней... Пуста бутелька у Стася — Дерек, но я правда ужасно пить хочу! Принеси мне хотя бы воды... Пустая фляга у Стася. Брама — главные ворота города или села. Кто ест тен чловек? О чым он щепва? — Кто этот человек? О чём он поёт? Слобожанщина — область поселения южноруссов в землях московского царя, которая существовала уже с начала XVII века. Означа, же ест бунтовник? Чему го не укаже? — Значит, он бунтарь? Почему ж его не накажут? Длячэго укрыва очи? Ма раны на тважи? — Зачем он прячет глаза? Раны на лице, что ли? Яки он ест винны? — В чем его вина? О, не. С дужей хмуры — малы дешч... Поведжь мне вшистко, Дерек — Да нет. Собака лает, да не кусает (в ориг. С большой тучи — маленький дождь) Уния — решение ряда епископов православной Киевской митрополии о принятии католического вероучения и переходе в подчинение римскому папе (с сохранением богослужения византийской традиции на церковнославянском языке). Акт о присоединении к Римско-католической церкви был утверждён в 1596 году на униатском соборе в Бресте. Состоявшийся в то же время собор православного духовенства отказался поддержать унию, подтвердил верность Константинопольскому патриархату и предал отступников анафеме. Як же был караны? — Как же его наказали? Кто ж то зробил? — Кто же это сделал? Бендже набичь го на паль — На кол его посадят. Тераз кобзар ест помшчоны... правда? — Теперь кобзарь отомстил... так ведь? Жолд — жалованье. Ерушалаим-де-Полин — польский Иерусалим. Небожи — племянники. Использовалось наряду со словом сыновцы. Позвуль мне ехачь з тобэм и кони в ночи пости! Бендже бардзо послушны — Пожалуйста, разреши мне ехать с тобой и коней ночью пасти! Я буду хорошо себя вести. Хче ешче една ночь с тобэм побычь — Хочу ещё ночку с тобой побыть. Вкрутце бендже пост схизматски, правда? Не можна ешчь менса? Ораз млеко, масло? — Скоро будет православный пост, так ведь? И тебе нельзя есть мяса? И молоко, масло тоже? Шановный — уважаемый. Естещ схизмат! Хче веджечь вшистко о тобе. В ранку припомням ойцу о твоем посту. Же не высыла до чебе злы еджения. — Так ты ж схизмат! А я хочу знать всё про тебя. Утром напомню отцу о том, что у тебя пост. Чтоб не отправлял еду, которую не положено. Длячэго пыташь, никчемны твуй морд? Знашь, же че кохам. Хочь схизматем, хочь туркем, хочь самым Диабелем — Зачем спрашиваешь, подлая твоя рожа? Ведь знаешь, что я тебя люблю. Хоть схизматом, хоть турком, хоть чёртом с рогами. Песня жолнежей про князя Ярёму взята из стихотворения польского барда Яцека Кочмарского «Kniazia Jaremy nawrócenie» (День Рождения князя Ярёмы).