Розмарин

Проснулся Дарко дрожащим от сырости — так и тянуло ей от оконного проёма. Поднялся он с тюфяка своего, подошёл в исподнем к двойной решётке. А та наощупь мокрая, и разглядеть ни дидька не можно за ней — бо туман. Только видно, что лист платана снаружи прилип — жёлто-бурый на длинном черенке. Снял он с крюков резные ставни и затворил их. Что же, вот и осень пришла в Истанбул — третья его осень в турецком полоне... Свечи в стенных изразцовых нишах ещё не догорели — чёрные фитильки плавали в прозрачных лужах воска. Джафер-ага как-то растолковал Дарку, как топить здешний камин — самое время сейчас спробовать было. Повернул он костяную рукоять, что открывала печную вьюшку. Лучину зажжённую поднёс — язычок пламени так и тянулся трепетно вверх. Заглянул внутрь — а железная труба вся блестит, вычищена от сажи. Видно, долго корпели над ней дворцовые евнухи минувшей весною. Стал вынимать Хилчевский из ларя тонко наколотые ольховые поленья. Да таким манером укладывать: ряд вдоль, а ряд поперёк, чтоб пламя-то между ними могло разгуляться. Не напихивал, как в печную топку. В серёдку этого колодца всыпал сухой щепы и листьев, что хранились в горшке с притёртой крышкой. Сразу и занялся огонь, затрещал за кованой решёткой. Хорошо пахли горящие поленья, горький дымок шёл от скрученных листьев ольхи. Тут Дарий, наконец, согрелся — от ласкового тепла, что волнами шло от печи. Пришло время ополоснуть лицо и шею водой из рукомойника, привычно натереть зубы веточкой мисвака — из малой связки Дарко их брал, ниткой перетянутой. Зручно было это — не нужно отплевываться потом от соли. И до смаку он дуже звык. После стало можно трохи приоткрыть ставни, воздуха свежего впустить. Муэззин на ближнем минарете во всю силу своей лужёной глотки выкрикивал последний эзан. Слышал Дарко, из слепцов их набирали — дабы с высоты не пялились на жинок во внутренних дворах конаков. Венцемил с того смеялся: навпаки, говорил, слепнут хлопцы от жиночей красы, как на родине звонари завжди глохнут. Пожартувать тот ох любил — даже и рабом на будивництве привычку эту не оставил. Осенил себя крестным знамением козак. Губами едва шевеля, оченаш принялся читать. Отходил он потрохи уже после будивництва — вспомнил тут, что перед трапезой с куренными они Богу молились, и лишь потом за ложку брались. *** Запахнув на себе кафтан и перетянув как следует поясом, приготовился Дарко наблюдать привычное шествие — как люди падишаха выезжают в Эдирне. Их было ещё не видно, но зато слышно: цокали о камень конские копыта, бряцали о заклёпки на бёдрах рукояти сабель и мушкетов, позвякивала сбруя. Тявкали и нетерпеливо подскуливали собаки. Из многослойной кисеи тумана первым показался высокий, с орлиным носом шикер-агалары — начальник султанской охоты. Тёмно-синие богатые его одежды были искусно вышиты серебряной нитью; виски також благородным серебром отливали. Пышный плюмаж на шапке из перьев цапли покачивался, как переступал его конь. И до того гарно тот турок смотрелся в седле — ну хоть ты парсун с него пиши. Вот прошли через первый двор янычары орта загарджи с легконогими гончими на поводу. За ними — султанские рабы с собаками породы акбаши, кои умели брать крупного зверя. Громадные псины словно выплывали из ниоткуда — кудлатые, дымчато-серые, сливающиеся с туманом. Дальше следовали люди с палево-рыжими кангалами — любимцами пастухов. Баяли, кангалы могли без труда догнать волка и отбить украденное хозяйское добро. Сокольничьи важно ехали шагом. Это чтоб не тревожить покой накрытой клобуком птицы, что восседала, вцепившись в кожаную рукавицу когтями. Дарко втянул ноздрями — пахло осенней гнилью и прелью, лошадьми и мокрой пёсьей шерстью — трохи схоже на сечевой майдан. Только прилипчивой вони берёзового дёгтя недоставало. Порядком насмотревшись на это всё, розумел козак, отчего подданные зовут падишаха «Авджи». Охотником тот и вправду был перш за всё — а османским султаном уж потом. Дюжие хлопцы-бостанджи с ног валились после целого дня с Мехмедом — до того он их, бывало, загоняет. То матрак, то стрельба из лука, а то кулачный бой. Юный падишах терпеть не мог душных галерей Топкапы, где его мать за чашкой кахве смещала и назначала первых лиц государства. Султанские покои, роскошные беседки-кёшк Четвёртого двора — Багдадская, Эриванская, або Ифтарие не влекли Мехмеда. В садах Гюльхане под стенами дворца любил тот время проводить. Усмехнулся невесело Дарий — сказал бы ему раньше кто, что султаном османским будет цикавитись. А вышло вот как — поневоле любовался он здалека неугомонным мальчишкой. Давно заживший выпуклый шрам надвое делил лоб десятилетнего султана. Евнухи шептали: это власный татко, безумный султан Ибрагим, в дитинстве швырнул его в бассеин. Выхватил прямо из рук Турхан — хорошо, слуги дворцовые подоспели, не дали захлебнуться шех-заде. А Дарий-то к своему всё мыслями возвращался. К небожу Карпу вот, наприклад. Лет девять ныне сравнялось мальцу, поди. Да и шрамина на темени от сабли ляшьей тож вряд ли когда пропадёт. Где-то сейчас нелькин сынок? Чекает еще свого дядька? Ох, не зря ж тогда с оговоркою обещал навестить паланку Дарий. Как знал будто наперёд. *** Сонная громада Алай Мейданы была вся окутана белёсым туманом. Крики чаек, пронзительные, тоскливые, дратували Дарка. И без того было ему маятно. Ведь не приходил до него никто, кроме редких жалобщиков — так-то всё приходилось самотно сидеть в покоях. Якуб Темрен, товарищ его, всё не шёл у Хилчевского из головы. Как же привязался он к Якубу — каждый день, что не виделись, пропащим был, унылым. Всё вспоминал, как гуляли вместе, смеялись, суперечки шутливые заводили. Да как беседы вели — добре было с янычаром порассуждать, досвидом поделиться. А уж сколько знал всего Якуб, как рассказать умел — заслушаешься. Авжеж, в дворцовой школе Эндерун других и не держали. Уж вторую седмицу не навещал тот, не слал хаджу Абдул-Хамида. И не мог его Дарко за то винить. После того, что сталось на берегу, разладилось всё у них. Как и всякому осману, любов по принуждению Темрену была огидна. Дарий-то с ним тогда доехал до самого Алай Мейданы, ни словечка ни сказав. На прощание не обнял. Тошно ему было от себя-зрадника. Якуб всё понял — лицом помертвев, кивнул и вскочил в седло. Страшился Дарий, что уж больше никогда его не увидит. Хиба станет бравый янычар терпеть, как раб гяур с него знущается? Но не знал Хилчевский, как тут быть, чем дело поправить. Дуже сумувал только по товарищу своему. И как можно слепым дурнем таким быть? Уж обхаживал Якуб Дарка — иные и с наречёнными своими так не поводятся. Как вспоминал Хилчевский его поцелунки, сбивчивые признания шёпотом — так снова вздыхал тяжко. Теперь-то зрозумил Дарий, чем так незадоволена была Калима. Жинки, они завжди проницательней. Знать, могла предречь та уж заране, чем дело скончится — потому и намагалась отговорить давнего товарища. Но куда там. Шкода было Дарку, что так больно ранил того, кто добро ему делал. Щиро желал он Якубу, чтоб и тот своего человека тоже сыскал. Такого, с которым рука об руку всю жизнь бы хотел пройти. Хлопца с оджака, коего купу лет знает. Або дружину верную — ведь были у Якуба и девки, не чурался он их. Ну, а коли не схочет Дарка больше видеть — так на то воля Божья, так Хилчевский себя уговаривал. Хоть и сам как в воду опущенный ходил. *** Как-то раз давешний евнух из Каира, что кятибом к нему приставлен был, у Дарка в покоях прибирался. Начищал всё мокрой ветошью с горчичным порошком. Свежей белизной тюфяк его застилал, приносил просушенные одеяла. Поговорить с ним Дарко завжди любил — образованнейшими людьми были скопцы из девширме, сызмальства обучаемые в дворцовой школе. Во всякий закуток Топкапы вхожие, иные поболе пашей и визирей знали. - А ты, Дарий, к какому народу принадлежишь? Какой язык родной тебе? - Джафер-ага спросил, коренцы книг ганчиркою обтирая. - Так... с королевского народа, як то кажуть. Мовой говорю руськой, - отозвался он. - Руськой, как наша благословенная валиде? - прищурил евнух удлинённые кохлем очи. - Так. - Однако, не привык ты к нашим обычаям, как в своё время Турхан-султан. Вольным можешь сделаться, ежели примешь учение Пророка — Гасан-ага правду тебе говорил. Ан нет, ты всё держишься своей веры. Стало быть, надеешься выбраться с султанских земель и до дому вернуться? Поскрёб шею Дарко — возразить было нечего. - Что, дёру дать думаешь из султанской столицы? Отсюда, из Алай Мейданы? - рассмеялся тот, на него глянув. Дийсно, жарт смешной был. Понурился Дарко: - Знаю, що це цилком неможливе. От татар, бывало, люди с полону возвращались. А от султана чтоб — ни. - Так, да не так, шакирд, - задумчиво посмотрел евнух куда-то вдаль. - Мыслю, с людьми из Священной Римской Империи або с венецианцами ты разговоров не вёл... - Не встречал я жодного человека из земель круля Фердинанда, - кивнул Хилчевский. - Да и подданных дожа где сыщешь в Истанбуле? Ведь ведут турецкие войска много лет осаду Кандии, что венецианцам принадлежит. При султане Ибрагиме ще начали. Ну так... чего ж не знаю я? - Про московита Ивана Мошкина сотоварищи никогда не слышал? - поднял наведённые синеватые брови Джафер-ага. - Двести с лишним галерных гребцов утекли из столицы под его предводительством, галеас Апты-паши захватив. Да ещё фелюку близ берегов Сицилии. Было то десять лет назад — паша как раз возвращался от крепости Азак, кою не смогли добыть у донских казаков. В римской типографии Людовико Григнани летучие листки о побеге Мошкина изданы были — на итальянском и латыни. Так разошлась слава о дерзком побеге по всем державам. Ошеломлённо моргал Дарко, силясь понять. - Это что же они... не напрямки через Босфор, а через Дарданеллы по Эгедениз? - Верно, - улыбнулся краешком губ евнух. - Розумеешь, почему так? - Отож, добре розумею, - посмурнел Дарко. Путь на северо-восток, через Крым, токмо новым пленом для русинов мог кончиться — бо ещё Сулейман Кануни объявил Чёрное море внутренним турецким озером. Не знал Хилчевский такого способа, чтоб через ханские земли обратно до Украины возвернуться. Разве... снять с шеи крест и тричи произнести, что нет Бога, кроме басурманского. Полоняники бывшие всё потурнаками были — и с жахом дивились на них козаки. - Что же, добрались они до земель московского царя? - Дарий спытался. - Посечены турецкими саблями, ранены стрелами янычар, сдюжили они не помереть до порта в Мессине. Рим и Венецию видели беглецы, - краем следил за ним краем глаза Джафер-ага. - Королевство венгров и земли польские прошли, прежде чем пасть в ноги повелителю своей державы. Мыслишь, и тебе выпадет подобная удача? Крепко зажурился Дарко. А всё ж упрямая надежда не хотела умирать в нём. Гетьман войска запорожского вон тож два лета невзгоды терпел в турецком полоне. Языджи был, толмачом у тогдашнего капудан-паши. Жил в квартале Бейоглу, рядом с корабельней. Однако ж, на третий год до ридной неньки Богдан повернулся. А на расспросы людей досужих отвечал завжди так: «Господь Бог меня из неволи вызволил». - Справедлив закон Аллаха, и о ближнем всякий правоверный заботится — разве видел ты нищих попрошаек в Константинийе? - подал голос евнух, веничком ловко сметая с полок пыль. - Люди в этом дворце уж не глупей тебя, Дарий. Можно забыть, откуда ты родом, сызнова всё начать. Обучил бы тебя Гасан-ага правилам составления дефтеров. А с часом и сам бы ты кятибом янычарским сделался, должность это весьма почётная... И так схоже было оно с прельстивыми речами езуитов в коллегии — ажно фыркнул Хилчевский. Нет уж — схизматиком он был, в Схизме своей и помрёт. *** В тот день дождь словно обрушился на Константинийе. По свинцовой кровле дровяного склада непрестанно лупило. Гром грохотал так, будто закованная в железо панцирная кавалерия шла в атаку сразу всем строем. Сквозь щели в ставнях виднелись отсветы молний. Топить печь во время дождя воспрещалось дворцовыми правилами — но Джафер-ага, пыхтя от натуги, втащил низенькую закрытую жаровню. Перед ней Дарий и сидел, разглядывая уродливо искажённое своё лицо в медной полированной крышке. Дышал сладким миндальным маслом, коим евнухи все комнаты окуривали. Грел замёрзшие ладони. Да справа-то не в том была, что зябко — це дрибница. Безрадостной была жизнь его тут, в султанском дворце. А, помнится, на будивництве о чём мечтал? На земле твёрдой стоять — не на холерных шатких подпорках. А ще чтоб сухо, тепло, да есть бы досыта. И что же теперь, пан Дариуш? Залез кот на сало и кричит — мени мало? Изводил он этак себя и и не мог зупинитись никак — бо не с кого больше и спрашивать. Что, хорошо ли теперь тебе, шибко вумный Дарко Хилчевский — когда все бажания сбылись? Совсем одному, чтоб не с кем и словом перемолвиться? Уж на какой угодно мове говорить он был согласный — с паном Езусом, бывало, на польской. С Якубом на турецкой. Только бы был товарищ — без него на чужбине совсем погано. Свитки в украшенных бирюзой серебряных футлярах, книги, что стопками лежали на выступах стен, не могли заменить живого голоса, утешить в смутку. Что же, самому с собою спилкуватися? Так скажут, с глузду съехал гяур. Со вздохом прикрыл очи Хилчевский, про себя Господу взмолился: «А дай ты мне, святый Боже, хоть какого избавления — пусть и трудным будет оно. Не оставь милостью своей.» *** Разворачивая тугой свиток бережно, токмо краёв его касаясь, читал Дарий старовинны персидски вирши. На турецку мову сто лет как перекладенные, належали те перу Фирдевси. «Шех-наме» звались або «Книга царив». Говорил ему хаджа: без малого сорок лет писал Фирдевси эпос своего народа. Но тяжкий труд его при жизни оценен не был. Помер Хаким Абуль-Касым из Хорасана безвестным и вбогим. Расставил Дарий навколо себя светильников из разноцветных малых стёклышек — хорошо так было лист видно. Персам подражая, штилем насталик выводил неведомый шакирд округлые литеры — Дарко доси так не умел. Простой тростниковый калам, поди, для того и не годился — занадто грубый. На мягких миндерах лёжа, под неумолчный шум дождя ох и добре было читать... До чего ж яскраво, выразно описывал тот перс муки молодого Саваша, коего домогалась подлая мачеха! Вслух он прочёл, чужими виршами любуясь: Приблизила уста к его устам, Бесстыжая, забыла всякий срам. Не ожидал царевич поцелуя, Он покраснел, стыдясь и негодуя. «Меня, - подумал, - искушает бес, Но мне поможет властелин небес. Вовек не оскорблю отца обманом, Не заключу союза с Ахриманом.» Перелякано вздрогнул Дарко, громкий стук по оконной решётке услышав — видно, не в первый раз стучали. Отпустил он края свитка, и тотчас туго скрутился тот, за футляр завернувшись. Подошёл козак к решётке и глазам своим не поверил. Стоял там, на дворе, его знакомец янычар. Очелье шапки ярко блестело под дождём; сам же Темрен вымокший был до нитки. Червоный одяг майже бурякового колеру сделался. - ...Якуб? - тихо позвал Дарко. - Так кто ж ещё беспокоить тебя придёт, - грустно усмехнулся тот. Карие глаза его были сповнены суму, как дворцовый фонтан водою. Сам бледный, очи с красной каймой — будто мучило его что, глаз сомкнуть ночами не давало. - Я... Якубе, чекав. Весь цей час, - прижался лицом к решётке Дарий. - Так долго тебя не было. Думал, уж всё. Набрыд пану янычару. Пречистая дева, как же худо было Дарку без Якуба — без улыбки товарища, без слов его приветных. - Что, пустишь к себе, Дарющ? - криво тот усмехнулся, вытер рукавом мокрые усы. - Входь! Застуду схватишь так, не дай Боже, - брякнул Дарко. Ну яка, к бису, застуда? Ведь часами несли свою стражу султанские охоронцы — в любую погоду, какую ниспошлёт Аллах. В коридоре послышались ахи и бормотание евнуха-привратника. Верно, хвилювався, что вымок господин. Знали все тут Якуба Темрена. А как растворилась дверь и зашёл Якуб — сначала стояли оба, как в землю вросли будто. Не выдержал первым Дарий — и, ближе шагнув, в объятия дурника этого сгрёб. Шапку, что мешалась, двома руками снял и наземь кинул. Мокрую его голову прижал к себе. Зажмурился, как Якуб стиснул его со всей силы, за спиной руки сцепил. Носом холодным уткнулся в шею. - Ох... Думал, справлюсь с собой, сдюжу. И Кали говорила: не трогай ты его, ради Аллаха! А хаджа мой вот что присоветовал: «Слушай своё сердце, Темрен, а не слова других людей.» Посмотрел ему прямо в очи янычар. Руку Даркову к груди своей прижал — поверх мокрого плаща. - Не могу без тебя, джаным. Не люб я тебе, ну так... что ж тут поделаешь, - с трудом выговорил Якуб. - Другом стану — ежели позволенье дашь. Он губы покусал только, кивнул. Сам же думал оторопело: чи жартуешь ты, Якубе? Последняя-то их зустрич дружеской была — дали нема куды. *** Особливо делу помогало, что роздягаться Якубу треба было — в мокром же ты не станешь сидеть. Совлёк с себя янычар тяжёлые одежды, в долгой рубахе да исподних штанах зоставшись. Просушить всё волглое было надобно — евнух в дверь сунулся, из рук ворох и забрал. На пол, на кылым персидский сели они подле жаровни. Якуб спочатку и говорить не мог. Всё смотрел ему в лицо, по отросшим волосам, по щеке щетинистой гладил. И рука дрожала у него. Знал Хилчевский, что не выйдет ниякой дружбы у них. Ить закоханый был Якуб, як та скажена собака. Три седмицы терпел и дале уж не вытримал. Но ведь и Дарку без него было невесело, что там говорить. Долго они просидели так, один одному пересказывая, как жили, что делали — всё тое время, что не виделись. Про Шех-наме и всё таке побалакали — много знал учёный евнухами из Багдада и Александрии янычар. Выявилось, что для штиля насталик и впрямь струмент особый нужен — перо о двадцати четырёх ослиных волосках, томар называемое. Чего только не выгадают люди. Тут евнухи и сниданок принесли. И от тихого стука в дверь ажно почервонел Якуб — будто непотребным они заняты чем. Смешно стало Дарку. А вот после... после-то уж ни. Приметил он, как засматривается на якубову мальчишескую улыбку. На мускулистые плечи, прикрытые белым муслином. Придвигается ближе невольно. Тело-то, распобовав, ещё желало вот этого сладкого, тягучего варенья, что навить с ложки не ползёт... Бо добрым коханцем был Якуб — этого не отнять. Якуб, авжеж, не только не отодвигался — а сам потрохи тесней прижимался к нему. Ще полупрозрачные виноградинки с грозди брал губами, глаз с Дарка не сводя. Будто бы чуял всё, рожа окаянная. Потом на языке фарси Шех-наме стал ему рассказывать, бо учился и этому в Третьем дворе Топкапы. Цей фарси при дворе османов считался языком высокой поэзии. А Дарий-то вечно сам не свой до мов иноземных — хужей, чем наргиле, дурманили его незнакомые присловья, звучание их... Якуб же так читал старинные бейты, что очи сами закрывались. Голос его то гудел нежным шмелём, а то звенел от ярости — коли так треба было. Аж зубами скрипнул с досады Хилчевский. Черти бы взяли тех янычар с их гарным обличием та едукацией! Одни они сидели в уютном полумраке. Дождь всё так же бил по каменным плитам двора. Якуб теперь рукам воли не давал — но смотрел с такой страстной тоскою во взгляде, что глаза отводил Дарий. Ведь хотелось уступить, курво. Справди хотелось. Потому и сказал козак, с зевком потянувшись: - Щось втомился я, бей-эфенди. Ночью плохо спалось. - И сам уж пойти собирался, - пожал плечами Якуб, облизывая пересохшие губы. - То ж я так... проведать зашёл. Стукнул тут евнух в дверь. Передал с рук на руки просушенный плащ и прочий одяг. Неслышно за собой дверь затворил. - Когда увидимся? - спросили одночасно они оба. Засмеялся от радости Якуб: - Через три дни снова объявлюсь — уж придумаю, чем тебя потешить. Столь много ещё тебе показать хочу! Дарко только молча глаза вскинул — никак было не звыкнуть до такой заботы о своей особе. Зашнуровал Темрен на поясе малиновые шаровары. В рукава долармы руки вдел. - Благодарю, что не выгнал. Дружба твоя очень важна мне, Дарющ. А сам за обе руки держит — хоть так дотронуться, раз инакше нельзя. Проводил его Хилчевский, затворил створы. У дверей стоя, выдохнул. На прощанье обнялись, так у него аж хрен дёрнулся стоячий. Хорошо, под кафтаном не видно. От она дружба, щоб ей шляк трафив...! После уж навзничь на тюфяк свой лёг, бечеву на штанах развязав. Не было больше терпежу. Уж и забыл он, когда в остатний раз рукоблудию предавался — а сейчас-то какой збужденый, спантеличеный был.... Закрыл глаза козаче, в руку слюны набрал поболе — и, взяв свой хер в кулак, ласкать стал неспешно. Вишь, насолоду хотел растянуть. Но майнуло перед Дарком видение — как Якуб меж розовых своих губ его елду берёт, засасывает смачно. Горячий ведь темноглазый турок был, до ласки жадный — Дарко добре это помнил. Задышал он тут чаще и... в руку тут же себе спустил, ось как. После лежал, сам себе огидный, в выпуклую стелю из сине-белых изразцов глядел. «Что, мерзото, полегчало тебе?» — так спрашивал, под усами испарину утирая. Кали-то не дарма просила его не чипать — сама девка знала, каково оно в полоне. Робишь то, чего вовсе не хотел — да обставины змусили. *** Якщо чесно, ждал Дарко нового свидания. Но одночасно и страшился. Однако, не стал выгадувать Якуб хитростей никаких — а в султанские сады Гюльхане одним вечером повёл его гулять. Да ставился с повагою до Дарка. Вовсе не трогал, как справжний товарищ бы — ходил рядом с ним по расчищенным евнухами дорожкам, руки за спину заложив. Даром что раздушен был, как наложница-гёзде — так и хотелось ворот его понюхать. Хороши были сады падишаха даже и сейчас, когда отцвели. Пышные, гарно подстриженные кроны пламенели в лучах заката — тирским пурпуром, жёлтой охрой. Ровные дорожки мелким песком были засыпаны. Каштаны и вязы роняли скрученные, усохшие листья в прозрачные воды пруда. Пара чёрных лебедей с огненно-красными клювами общипывала листья ивы, клонящейся к воде. Эти не перелётные были — здесь, в Истанбуле зимовали. Дарий и гнездо их у берега приметил — огромную кучу из травы и тростника. Сказывал Якуб, днём царственно ступала тут сама Хатидже Турхан-султан в окружении большой свиты жинок. Навещала сына-падишаха — бо добрые стосунки склались меж Мехмедом и его валиде. Няньки дивчинку-султаншу Гевхерхан порой развеяться выводили — девяти лет та ныне была, помладше брата. Жаловалась проказница, что скучно ей в гаремном саду. В предвечерние же часы безлюдными делались тенистые аллеи. Только бостанджи и могли появляться тут — бо их это справа была, владения хункара стеречь. *** Стояли они на холме, средь пожухлой травы, слушая многоголосую перекличку муэззинов. Настало як раз время вечерней молитвы Акшам. Хрипло орали над головою чайки, дрались в воздухе, налетали друг на друга, хлопая острыми крыльями. Вид с того холма был — аж дух захватывало. Весь изгибающийся золотым блескучим полумесяцем залив был виден, как на ладони. Тот, кто городом этим владел, истинным владыкой мира почувался. Иной султан заставлял европейских послов месяцами дожидаться аудиенции — бо что такое ничтожные гяуры пред ним, тенью Аллаха на земле? - Что, нравится, Дарющ? - смешливо Якуб на него поглядел. - Стоило султану Мехмеду Фатиху из кожи вон лезть, чтоб добыть столицу Византии? - Отож, - буркнул под нос себе Хилчевский, глядя на чудный вид из-под руки — солнце уж больно глаза слепило. Из кожи вон — это верно было сказано. Ведь пришёл до султана Фатиха пушечных дел мастер, трансильванец Урбан. Поклялся, что отольёт за три месяца такой камнемёт — рухнут и византийские несокрушимые стены. Цену за свою работу заломил неслыханную. Но если бы не его чудовищная бомбарда «Базилика», что стреляла тридцатипудовыми ядрами — нипочём не сдали бы города ромеи. Одно дело было на картах телячьей кожи расположение Инстанбула видеть. И совсем другое — воочию. Только теперь понимал Хилчевский, на чём зиждется величие османской державы. Якуб же всё на него косился с улыбкой. Как дитя малое, радовался, коли Дария захопить якимсь дивом мог. - А для тебя родной Истанбул, Якубе? - Дарко спытался. - Или то село в Анатолии тебе до души, где подлетком турецкой мове учился? - Так, Дарющ, родной он мне. С осьмнадцати лет в Истанбуле. А до того в двух сёлах пожить довелось, пока не пришло время «капыя чикма» и не зачислили в аджеми-огланы. - Отчего же взяли тебя от одних хозяев и в иншее место отдали? - Так... шкоду я им учинил, - отвёл взгляд Темрен, и увидел Дарко, как заалели его щёки. - Непослушание тем селянам выказывал, або образил чем? - Сынка их младшего... в хлеву, в соломе валял, - сверкнул глазами Якуб. - Хоч и знал, что нельзя. Четырнадцатый мне тогда пошёл, усы уж вовсю росли. Хотелось очень, розумеешь? А голодный человек — он хуже сумасшедшего. - Отож, - хмыкнул Дарий. - Верно, и сын хозяйский был не прочь? - Первый раз-то долго уламывал. А потом Яман мне сам покоя не давал. И ночью растолкает, бывало. Одногодки мы были с ним. Помню, как он ревел, когда меня в Сулакюрт увозили. За телегой бежал, пока возница, староста наш, кнутом не огрел, - то и дело слюну сглатывая, пересказал Темрен. - Видел его потом? - Не, - помотал головой Якуб. - Хотя два раза в Каракёй заезжал, валиде Турхан сопровождая. Соседка, бабка старая, рассказала: похал Яман до города Эрзурума, лучшей доли искать. Пока слушал его Дарий, спивчуваючи, влажные руки их как-то друг друга нашли, крепко сцепились. Бо волновал его Якуб. - Проводить до Алай Мейданы, бей-эфенди, будь ласка, - попросил Хилчевский. - Годи, нагулялся. Вздрогнул тот, руку его выпустил. И до того растерянным был вид у бостанджи, что сердце краялось. - Да не гоню я, не думай! - на себя досадуя, сказал Дарий. - Якубе, мне... всегда тебя видеть хочется. Приходи ещё, как будет время. - Всенепременно приду, - серьёзно ответил тот. Видно, чуял, что не брешет. - Ну, идём до корпуса, джаным. Шли они до султанского двора, ногами шаркая по сухим листьям, и молчали оба. Соромно было Дарию. У них-то в Овражках как говорили: «Коли любишь, так женись, а не любишь — видчепись». По-хорошему, им бы с Якубом и не видеться. *** Сколько-то дней занятый был Якуб — но о том заране упредил. Знал Дарий, что много у него справ. Ведь главным тот был в своем бёлюке о тридцати особах — стало быть, за порядки отвечал. Законы янычарской оды строгие — сказывал хаджа, у них и сапоги все к утренней молитве начищены, и шапки до блеска надраены, и на дощатом полу ни соринки. Нету показного презренья к своему платью, как у запорожцев иных. Фитильные ружья с их копотью потому здесь не прижились — гишпанские кремнёвые пришлись больше по нраву туркам. Бо замок «микелет» легко можно очистить от грязи, чтоб одёжу не пачкал. Ещё успел узнать Дарко, что за всяким строительством на побережье Золотого Рога должны были следить бостанджи. Без их разрешения и первого камня не закладывали. Також растить плоды и овочи в садах падишаха, да по сходной цене сбывать торговцам на рынках. Развлекать беседой уставших от смертельного соперничества гаремных жинок. По приказу повелителя шаблю деревянную хапать и с ним в пару становиться. Не зазнавался в этом Якуб, но по оговоркам Дарий понял: порой и жизни кого-то приходилось лишать. Прежний-то султан, Ибрагим Дели, взял себе за правило десять невинных душ щодень губить. Любил сам стрелять из аркебузы по прохожим, стоя у зарешёченного окна дворцового павильона. А иной раз охоронцам своим приказывал. Но, вочовидь, на своём месте был серб из девширме Аранджел Белич — коль до девятого, найвысшего ранга дослужился в орте бостанджи. И много выше подняться мог — нередко назначали правящие султаны таких губернаторами крупных городов. А то и наместниками целых провинций. Кёпрюлю Мехмед-паша, что ныне был бейлербеем Анатолии, тож когда-то с карамюрселя в порту сходил... Порой удивлялся Дарий, до чего ж не схожи они Якубом. Ему-то буряки бы да соняшники в господарстве своём растить, политик не касаясь. Селянин Дарко с брацлавщины, что тут попишешь. А от Якуб — ни. Выпестованным, выращенным заботливо слугой династии тот был — словно сама жизнь готовила Темрена для великих государственных дел. Его послушав, столько о нравах дворцовых Дарий узнавал — навить достопочтенный Эвлия Челеби не описал бы лучше. Жинку б Якубу ещё добрую, щоб пидтримувала во всём — ить знамо дело, муж голова, а жена-то шея. Не дадут холостому янычару в руки власть — доверия таким нет, бо ничем не дорожат. Уж не времена султана Сулеймана, когда воинам жениться было неможно. Нынче детей янычарских в оджак с рождения записывали. Всего наикращого желал Дарий товарищу своему — да высловити это, нажаль, не мог. Одна надия — со временем сам всё поймёт упрямый этот баран. *** - Вам, эфенди, велено передать, - удивлённому Дарку евнух свёрток тряпичный в ладонь вложил. Мягко ступая, из комнаты удалился. Развернул Хилчевский — а там пензлик малый. Волоски упругие, нежные, да срезаны будто под углом. Тут и понял козаче, от кого подношение. Вот ты ж шельмо — ведь запомнил Якуб, как про штиль насталик они говорили. Да только от дорогого подарка была Дарку одна неловкость. Как же погано это, когда сердце своё ты даришь человеку — а ему не нать. Жаль ему было Якуба, что только катувал себя понапрасну. Дарию-то пощастило тут. Как Стаське всучил перлину в Збаражском замке — так до сих пор слово в слово ответ его помнил. Шептал в темряви, прежде чем заснуть. Стать бы Дарку чайкой, расправить сильные крылья. Шёлковое серое полотно Карадениз сверху побачить. Покинуть чужой город Истанбул, полететь к Стасю. Как думал о том Хилчевский — как от воды морской, щипало ему очи. Потому не думать старался — толку-то что с того. *** Не мог помыслить Дарко, что у Лефтерии будет снова — а поди ж ты. Сидел он вместе с гостями таверны на роскошном персидском кылыме. Мутного напитка, схожего на водицу с-под сыру отпивал — ракы его тут называли. Снятая чалма лежала на коленях. Толстых восковых свечей помногу толпилось в бесчисленных стенных нишах — инакше как ты непроглядный мрак ночи осветишь? Ще со стели висели на цепях деревянные круги на манер колеса, как в любой корчме або другом заведении. Под ними всё заставшими плямами воска было закапано — как ни возились девки со скребками. Якуба не было видно — как сквозь землю тот провалился, его с девками залишив. Люди вокруг тихо переговаривались, и навколо себя слышал Дарий часто поминаемое незнакомое слово: зейбек. А що це таке, он и гадки не мав. Заметив, как головой Хилчевский крутит, засмеялась Изабель: - Потерпи, бей-эфенди. Удивить тебя хочет Якуб, потому и не сказал ничего заране. Крупные серьги кольцами из огненного сердолика колыхались возле её лица. Шёлк тесно облегающего лифа был кроваво-красным с золотым отблеском — он аж засмотрелся на переливающиеся блики. - А ты, выходит, уже видела этот зейбек? - Как же, один раз на моей памяти было, - покосилась на него Изабель. Придвинувшись ближе, склонилась к его уху. - Когда Якуб танцует зейбек — тут уж всем ясно, влюбился. - А... тот-то раз он для кого? - разобрало любопытство Дарка. Отвела та мешающую прядь волос и тихо-тихо в самое ухо: - Вот скажу тебе, а Кали меня во сне задушит. И, захихикав, отстранилась. Вздохнул Дарий — сам-то Якуб, небось, тайн своих не выдаст. Поднял он голову — и увидел, как Арташес и другие мальчишки расселись вдоль дальней стены, струменты свои пробуя. У одного была свирель-гувал, что пастушьим рожком тут называли. У другого — глиняный барабан-дарбука в виде большого кубка, зажатый между колен. Третий турецкую лютню-саз строил на лад. Место посредине залы совсем расчищенным было. А народу в таверну набилось — шагу не ступить. Тут вернулась и Калима, принеся с собой знакомый аромат сантала. По другую сторону от Дарка села. Перевитую низками стеклянных бусин косу на сторону перекинула, расправила складки прозрачных зелёных шальвар. Её босые пятки, торчащие из туфель, казалось, никогда по земле и не ступали — гладкие, нежные. Зеленовато-голубой шёлк платья подчёркивал восточную жгучую красу. На Дария Кали хмуро посматривала, и чудово розумел её Хилчевский; за Якуба хвилювалась подруга. Но тут восторженные восклицания раздались в толпе. Заиграли все хлопцы-музыканты разом, и с лестницы под стук барабанов с высоко поднятой рукой сошёл Якуб. Да как он был одет! Штаны чёрной кожи такие такие узкие, что видать, как м'язи на сильных бёдрах играют. Сапоги до колен, белая шнурованная на груди рубаха. Гордая посадка головы, руки распростёрты — на хищную птицу сейчас Темрен был схож. - Зейбек — это танец ястреба, - подсказала Изабель. - Гляди: вот перша частина, «прогулка». Право слово — танцевал Якуб майстрово. Так, что притихла вся огромная толпа и все очи только на него глядели. Дарий и сам пялился заворожённо, как под грозную, тревожащую мелодию по кругу тот медленно прохаживался, высоко поднимая одно колено и безупречно держа равновесие. И одна рука во время танца была высоко поднята — другая же за спину заведена. Резкие, но одночасно плавные движения вымуштрованного янычарской дисциплиной тела, когда покачивался он на носках с полузакрытыми глазами... А то резко приседал, почти касаясь одним коленом пола — и двумя пальцами от ковра отталкивался. До чего был Якуб сейчас хорош — девки иные поблизу Дария и не дышали, пальцами губы прижав. Мужчины с завистливой миной следили. Тут перестали играть музыканты и было слышно только гомон и приглушённые разговоры. Якуб же руки опустил, прошёлся немного. А затем снова отмашку дал. - Смотри, теперь справжний танец начнётся! - пихнула его острым локотком Изабель. Грянули струны саза и барабаны, знаменуя начало другой частины. Покрасовался спочатку Темрен, повильно прохаживаясь по кругу — чтобы уж все его стати рассмотреть могли. На лбу у Якуба блестела испарина, густой румянец проступил на скулах — и Дарку тоже жарко было, душно, и ниби больно на него смотреть. В сенсе, в штанах тесно. Но хиба не для этого затеял це всё Якуб? Спокусити его чтоб. Гарный танец был зейбек — теперь-то Хилчевский это разглядел. Кисти сгибал Якуб так, что острые, хищные когти те напоминали, что впиваются добыче в бока. Длинные косые тени на полу только усиливали тревожные почутия. А когда подбрасывал своё тело, ноги распрямляя приёмом «козацкий спас» - после по-ястребиному приземлялся, тенью своей узорчатый ковёр накрывая. И вроде бы совсем не докладав зусиль Темрен — а само всё у него получалось. Пригубил Дарий хмельного ракы — а там на дне уж и нет ничего. Изабель заметила, из малого кувшина ему ещё налила. Смолк пастуший рожок и затих перестук дарбука. Люди же из толпы монеты бросать стали в знак, что сподобался танец — и кылым по краю скоро заблестел от золота. Проворные девки-гречанки стали нагибаться, в глиняные горшочки монеты собирать. Кали с Изабель как ветром сдуло — и не приметил он, когда те ушли. Расходиться стали помалу после зейбека: кто-то поднялся по лестнице наверх, кто-то в комнаты первого этажа увёл хохочущих девок. Иные совещались, не пойти ли подышать в сад. Якуб же сквозь это столпотворение пробираться стал к нему — расступались почтительно люди, красавцу-янычару дорогу давая. Присел тогда товарищ рядом на шёлковые подушки. Прижался боком — горячий, как печка, и пахнуло на Дария терпким, свежим потом. Повернул он голову, посмотрел на Якуба — а у того губы ярко-алые припухли, взгляд осоловевший совсем. - Понравилось тебе? - тот спросил, за руку Дарка взяв. И погладил пальцем снутри — как о прошлом разе, когда в таверне были. Ничего-то сказать козак и не мог — так сподобалось, что штанину шёлковых шаровар хрен ему натягивал. И полы кафтана, как назло, разошлись — весь этот срам глазу был виден. - Пойдём, джаным, - помог ему встать на ноги Якуб. Руку его крепко сжал и повёл куда-то — скудно освещённым масляными плошками коридором. Куда пойдём, чому — не спрашивал даже Дарко. Как втолкнул его Темрен спиной в какую-то скупо освещённую комнату, да дверь захлопнул — так они друг на друга, как бешеные, кинулись. Вот такое товарищувание было у них — взасос, да херами бесстыже потираясь друг о дружку. Дарко только чуял, как якубовы руки на нём пояс развязывают. Трясло его прямо — так изголодался. Сколько себе в этом отказывал. Вот упал наземь серый его кушак. Темрен же, как нещодавно в танце своём, на одно колено опустился. Дёрнул на шароварах витой шнурок — тут дарков хер и качнулся у него прямо перед лицом, по щеке ударил. - Что, хочешь гяурского хуя? - Хилчевский так его спросил, за волосы горстью взяв. - Не пробовал необрезанного, а, Якубе? И о губы прямо концом своим влажным потёрся, сам придерживая. Якуб же задохнулся от слов таких, почервонел аж до корней волос. Еле дыша, в свою руку взял, оттянул с головки плоть. - Подобается тебе? - сквозь зубы спросил козак. - Так возьми до рота, бей-эфенди. Курво, а ведь и впрямь Якуб об этом мечтал — по всему было видно. Взял — и так жадно, слюной причмокивая, сосать ему стал, что стонами аж заходился Дарко. Ох, не в первый раз это было у пана янычара... В глаза смотрит, а сам до корня принимает, не заперхав — это ж, в гаспида, как у него выходит?! Так и видел Дарко, как молодой Якуб у начальника оды в рот елдень здоровую берёт. А мужик матёрый тот по сторонам озирается — не застукал бы кто с огланом. - Сколько ж ты сосал в своём оджаке, прирва ты ненасытная? Не думал уж Дарко, что несёт — а, обеими руками голову Якуба сжав, на свой хер его ртом насаживал. Напоследок затылок его в себя вдавил — и отпустил только, как руками в бёдра упёрся янычар. *** Тот и воздуха набрать сначала не мог — задыхался, весь красный, со вздувшейся жилой на лбу. Потом утёр пузырящееся на губах концом кушака. На ноги поднялся. А Дария как отпустило чуток — так совестно ему сделалось. Невже варто было Якубу такие слова говорить? - Ты выбачь, що я с тобой так, - смиренно он покаялся. - Давай, допоможу? - Да не надо мне... допомогать, - в лицо не глядя, сердито Якуб отвечал. - Сам справился уже. Снял он себя замаранные штаны. Через голову совлёк рубаху, нагим к рукомойнику пошёл. Засмотрелся тогда козаче с открытым ртом — вот так же на клинок работы Ахмеда Текелю на пазаре он глядел. Невиданно прекрасное створение — токмо не про его, даркову, честь... Так и приметил у него на левом плече Дарий тёмный чернильный рисунок. Подошёл ближе — и разглядел силуэт верблюда, на котором восседал погонщик с кнутом. - Слышал я, запрещает Аллах изображения на теле. - Так то правоверным, суннитского толка нельзя. А нам, янычарам, можно, - не оборачиваясь, разъяснил Якуб. - Это знак орта бостанджи. Тебе воды оставить? Тут и мыло есть, бери — оливковое бабка Лефтерия для девок привозит. Вытерся янычар отрезом полотна, что на гвозде поряд висело. Потом за низ дарковой рубахи взялся, до шеи её задрал... Авжеж, очень ему хотелось Дарка роздягнути. - О, Аллах! Что с твоей спиной, джаным? - воскликнул янычар. - Что за нечестивец такое тело посмел поганить? Сглотнул Дарий — а, видно, побачил тот шрамы от панского канчука, коим его знатно отходили. - Так то... на войне было, - хмуро глянул он через плечо. - Пять лет назад. - Я-то думал, писарем ты служил. Хмыкнул Дарко — як же ж, самая писарская справа у него была под Корсунем, когда на троих ляхов в глухом закоулке наткнулся. Концежа шляхетного под рёбра пожалели ему паны. Нагайкою решили исхлестать, как пса визжащего — покуда от боли не обмочится. - На чьей же стороне ты воевал тогда, Дарий? - Якуб захотел узнать. А сам шрамы эти сухими губами целует. Лицом к ним прижимается, дышит тёплым. - Чи не говорил я, что запорожский козак буду? - несподивано для себя сказал Дарко. - На стороне козаков и воевал с крулем Речи Посполитой. - Козак... - только и сказал Якуб — видно, не знался николи с запорожцами, ни с донцами. - Козаки крепко побили нас под Хотином. А при штурме крепости в Азаке янычар полегло больше, чем при взятии Багдада... Отчего же вы, лучшие воины во всей Европе, против короля Лехистана и Рутении пошли? Почто перевернули свои котлы? Злым смехом рассмеялся на это Дарий: - С янычарами ты нас не сравнивай — общего между нами мало. Знаешь ли, почему бунтуют ваши курды-джелали со времён султана Ахмеда? Бо народ у них свой, и язык свой, и обычаи. А клочка земли своего у них нет, как Мидию разрушили Ахмениды. Вы да сефевидские персы меж собой всё поделили. Так и с нами, козаками — клочка искони нашей земли не хочет отдать король. - Сколько ты, наверное, горя успел хлебнуть, - сумно молвил Якуб, погладив его ладонью вдоль хребта. - Не противно трогать тебе? - Дарий дёрнул плечом раздратовано. - Как продавали меня в Бакче-Сарае, так через тряпицу только генуэзские перекупщики товар щупали. Потом сам понял, какую дурость сказал, стулил пысок. Темрен же отошёл от него. В рот набрал воды из кувшина, горлом побулькал да в рукомойник сплюнул. - Ты ополоснись, Дарющ. И пойдём в тавла играть — умеешь же? С девками посидим, как освободятся. А пока Дарко думал, порылся тот в сундуке, что стоял за дверью. И чистые шаровары стал одевать, прыгая на одной ноге. После сидели они на кошмах в большой зале. В нарды играли, кои турчины называли «тавла». Чудово сработанной была доска из грецкого ореха — со вставками посветлее, инкрустированной слоновьей костью окантовкой. Хлопцы с куреня бы рты поразевали. Да ще называл Темрен комбинации не абы как, а на фарси. Два к одному давеча сыграли — так это было «ики-бир». Стучали кости по лакированному дереву. Глядел Дарко исподлобья на Якуба — гарным тот был, що неможна и сказати. А всё свой Стась ему гарнишим сдавался. Як кацапы кажуть: «Не по хорошу мил, а помилу хорош» — ось це про них с паном Станиславом було. Де ж ты теперь, Стаську? Маеш ще мою перлину на шее? Шкода, что не мог никто видповесть Дарку на его пытанья. *** Вдвох в садовой альтанке с Кали они сидели, чашки с остывающим кахве в руках держа. Тьма была кромешная — только пылал вдали, у самой кромки моря маяк. Был он в высокой башне, что некогда составляла крепостную стену византийского Константинополя. - Напрасно он снова тебя привёл, - уронила в тишине Кали. - Жениться ему надо, вот что. - Иншалла, и женится, - наслушавшись евнухов, по-басурмански ответил Дарий. - Зачекай, а... ежели потом дружина до тебя не пустит? - Да лучше пусть так, чем... - не договорила Калима, махнув рукой. - А законную супругу я приручу. Сама ещё станет бегать за советом. Нрав-то у нас крутой, - хмыкнула она, зарылась носом в кафтан рысьего меха. - Ох, когда ж наступят те времена? Сил моих нет эту рожу несчастную видеть. Уж выбрать наш Якуб умеет! То дочка жида-ростовщика, то пират из Сале. Теперь ты. Крякнул только Хилчевский — ось це гарные новины. - С жидовкой осемь лет назад никях совершить хотел — да её отец старый упёрся и ни в какую. Нельзя это йехуди — стыд и срам на всю округу. - А пират берберский? - Тот в море ушёл и больше не вернулся. А я сразу говорила, что так будет. Почто он всегда горя да слёз себе ищет? Хоть бы раз взаимно полюбил. Вздохнул важко Дарий — с ним-то взаемно у Якуба не выйде. - Да вижу я всё, не дура, - цыкнула на него Кали. - Полоняника не много и спрашивают, чего он хочет. Молчи и терпи — вот наш удел. Так и говорили целую годину, покуда не рассвело и не стали Арам с Баграмом шумно гостей выпроваживать. *** Шли они с Якубом мимо бедестена, по сторонам глазея. Всем, что душа забажае, торговали ремесленники с крашеными бородами. От ряда, где зброя всякая разложена была, долго не мог оттащить его Темрен. Не в дарковых это силах было — мимо таких зацных пистолей, мушкетов и иншего пройти. Хоть и знал: даже и малого поясного, как у жинок, кинжала иметь ему зась. Неможно было носить оружие каффирам Константинополя. Майстор, что знаменитые луки турецкие делал, важно столпившимся зевакам рассказывал: - А доходить хорошему луку нужно год, не менее. Бо о четырёх составляющих он. Перво-наперво — гибкие ветки татарского клёна. Пластинка с бычьего рога, втиснутая в желобок вдоль тела лука. Расчёсанные сухожилия с ног быков, кои ровно вдоль выгнутой спинки выкладывают. И потом уж слой бересты и древесный лак. А тетива у меня из сушёных бараньих жил. Пробивная сила такая, что нет другого оружия над этим луком — клянусь бородой Пророка! На, прикоснись своей рукой, челеби! Не чета хлипким гяурским. Доставал тот разного достоинства луки — и для простого йолдаша, и для богача-паши. Бережно на руках держал, гладил сухими, морщинистыми пальцами. Дарий с открытым ртом на это смотрел, обо всём забыв. Только слышал козак раньше об оружии тюрков-кочевников — тетива у него роговым кольцом на большом пальце натягивалась. Потом-то опомнился, вздрогнул. Обернулся назад — Якуб стоял у него за спиной с ликом незадоволенным. - Что, добрых луков в вашей Рутении нету? - насупясь, тот сказал. - Чего ты на них уставился? Мы на Халич с тобой шли смотреть. А у самого усы аж дёргаются от обиды. - Так... к зброе неравнодушен с малых лет я, Якубе, - слегка пожал плечами Хилчевский. - Выбачь. Не хотел тебя невниманием образить. Оттаял тогда Темрен, залучился снова улыбкой: - Кабы не запрещал шариат, я б тебе, Дарющ, кинжал персиянский подарил. Краше того, что ханские собаки отняли. А сам Дарка за пояс, значит, приобнял и повёл прочь от прельстительного деда с его речами. В другой ряд завернул, где свёртки тканей горами громоздились, и толкались одни калфы гаремные с евнухами. Да ще иноземцы с Европы, судячи с их коротких штанов и чудернацких сабель. И смешно, и досадно было Дарию — вот же власник какой! А Якуб рядом с ним идёт, руку держа на рукояти ножа, и по сторонам грозно зыркает. Косился на него Дарко и думал: «Бидна, бидна жиночка твоя дружина майбутня, пан Якив. Укутаешь ведь в три слоя тафтой, щоб и очей гарных было не видать.» Не заметил козак и сам, когда Якивом про себя стал товарища называть. *** Поглазели они и на ткани тож. Ясна рич, не видал Дарий безудержной роскоши такой — бо с чем может сравниться восточный базар? Торговцы же тканями сами словно живой вывеской были — одяг их из самолучших, искрящихся на свету материй кроился. Так покупателю понятней, что берёт. Пощупать також не возбранялось. Якубу нецикаво оно было — табак тот в сторонке с люльки своей пил, крепко, с наслаждением затягиваясь. Горячий дым согревал ему горло, а то ж... зябко становилось осенней порой в Истанбуле. Стоял Дарко рядом с лавкой, что торговала женскими шапочками-хотоз, да яшмаками ещё. Все мусульманки в городе этот предмет носили; черкешенки называли чадрой, старые турчанки говорили «пече». Два светлых муслиновых плата жинкам голову укрывали — один волосы и лоб до бровей, другой — грудь, шею и нижнюю часть обличья. Но муслин тонкий, и смутно проступали сквозь него женские черты. Потому знатные ще вуаль с конского волоса поверх носили. Рядом калфа дородная с чёрным рослым евнухом совещалась — зараз брать тафты на головные покрывала, або погодить. Скучный был у неё одяг, серенький, как у всей челяди дворцовой. Сверху накинута широкая, складчатая фераджа. Глаза в просвете яшмака водянистые, не пойми какого цвета. Одним словом — не баш-кадина. И тут вдруг как ахнет та калфа, да на него зенки вылупит! Ничего понять не успел Дарий, когда вцепилась на жинка в его кафтан да заголосила: - Матинко, Дарий! Ты ж мий Дарчыку, скилькы я Богородыци молылась, щоб тебе зустриты! А згодом ще Аллаху. Це колы вже потурчылась лыпнем... От звуков ридной мовы, коих не слышал козак со времён Эсир Пазары, забилось сердце, застучало давулом. Но не мог он вспомнить, где раньше этот голос слышал. - Невже не бачишь, Дарусю? Соломия я! - отвела жинка от лица нижнюю половину яшмака. На одну сторону та повисла. - Солошка! - протянул ей руки Дарий, улыбаясь во весь рот. - Любо моя! Как же твоё имя нынче будет? - Да уже теперь-то... Саадет зовусь, - дрожа нижней губой, отвечала та. Соромно было, что приняла поганую басурманскую веру, как та Маруся с Богуславу. А сама держится за его запястье, ниби тонет. - Как ты, Соля? - по щёчке круглой её попестил Дарко. - Одяг, бач, как у калфы дворцовой. До какого чина ты, дивчинонько, дослужилась при султанском дворе? - Так молодша калфа, верно, Дарчику. Не простая «джарийе». Любит меня мала султанша Гевхерхан. Може, и «пейк» я стану, особой ея доверенной. Она така смешна: всё торочит, упрямица, що лишь с капудан-пашою одружится... - Что же не рвёшься ты в одалык, султана турецкого зазнать не хочешь? - поиграл бровями козак. - Та яке там, султана. Не с моей наружностью, Дарусь. А ты що? Потурчился теж? Хто твой господарь — он той, сердитый? Ким служишь? - Шакирд я нынче. Православной веры по сию пору, - молвил Хилчевский. - А тот бей не хозяин мне. Скориш друг, заступник... - Але... чому он на меня так смотрит? Потворой вважает, га? Ну вже выбачте. Я не дорога наложница, а служница непоказна. Поправила Солошка свой яшмак, концы вкруг головы обмотала — одни очи теперь виднелись, кохлем обведённые. В Топкапы узнал Дарко, что токмо для красы это делается — от запалення глаз помогал чёрный порошок «сюрме». И немовлям матери оченята подводили. - Бывай здоров, Дарусю! Мне-то до гарему повернуться надо. Вон стоит евнух, на меня зыркает. Ох, будет мени прочуханка! Как говорила девка — тонкая ткань возле её рта отставала от дыхания. Обнялись они коротко на прощанье и разжал руки Дарко. Солошка же... тобто Саадет теперь, поспешила к человеку кизляр-аги. Подошла, голову повинную опустила, руки на животе сложив — знать, выучилась за два года. Да как будто ещё она погладшала — теперь уж видел Хилчевский. Чом б и ни, на таких-то харчах. Калфою быть непогано, добренько — никто из наложниц и кадин не намогается тебе горло перегрызть. А лет через осемь, коли будет верой и правдой служить, замуж выдадут за почтенного сановника — обыкновенно с калфами так поступали. Глядел Дарко на дивчину, весь в своих думках, пока не пошли Саадет с евнухом прочь от Бедестена. Потом обернулся — хотел, нарешти, товарищу разъяснить, що це таке було. Тут-то и побачил якубово лицо. Сколько знал его — ни разу не видел Дарко такой неприязни, такой зневаги на гарном его обличьи. Подошёл к нему янычар и в грудь раскрытой ладонью как пхнёт! Пошатнулся Дарий — не ждал он такого. - Так вот тебе какие по нраву? Коровы толстозадые, да рожа чтоб как лепёшка непропечённая? Вот кого милуешь, ласковыми словами называешь? Весь кипел янычар от гнева — дрожащие ноздри, злобный оскал. Так вот какой он был — с теми, кто перечил. - Плохо же следят за гаремом аги, коли калфа с шакирдом знается! - сузил Якуб глаза. - Кто ж тебе любовные послания от неё передавал? А, не говори — я и сам дознаюсь. Уши отрежу и нечистивцу скормлю. Клянусь чёрным камнем Каабы! - Якуб, - лоб потерев, молвил Дарко. - Полонянка она украинская. Один татарский чамбул нас взял ясырём — там, на моей родине, возле реки Роставица. Повязали сыромятными кожами и в мокром овраге держали всю ночь. Вот такое у нас с Соломией коханне. От таки... любощи. И ответно в грудь товарища пихнул во злобе — да двома руками одразу. Повернулся спиною к нему Дарко — подлой влагою изошли очи, как припомнил тое всё. Тихо-тихо стало — только слышно было, как урчит кошка. Да бормочет старческий голос суру аль-Фатиха, снимающую сглаз. А потом якубовы руки плечи его крепко обхватили. И полным слёз голосом сказал янычар то, что Дарко вовсе от него слышать не хотел: - Сени чок севийорум... джаным беним. И турецкой мовы не зная, Хилчевский бы понял. Любил его Якуб — щиро, всем пылким сердцем потерявшего свой дом мальчика с Балкан. *** Бродили они по южному побережью залива. - Здесь я уже всё видел... А давай, Дарющ, выше, - предложил Якуб, утягивая его за руку на взбирающуюся вверх тропку. Бурые листья налипали на голенища Дарковых сапог – для папушей надто холодно нынче было. Взобрались они на обрывистый холм в торчащих корягами узловатых корнях пиний. Красноватый песок с шелестом осыпался, сглаживая собой бугры, делая холм покатым. Выбрались на плоское место — оголена там была скальная порода. Молча встали рядом, дивясь на штормящее море, над которым нависло серое небо. Дул порывистый ветер, развевая латаные рыбацкие сети, развешанные на берегу. Руки их тыльными сторонами соприкасались, сберегая толику тепла. Но вдруг в шуме накатывающих на гальку волн послышался Дарку жиночий голос. Нежный такой, слабый — только одну строчку донесло до них с Якубом: Никт не вем, никт не вем, без кого ми тенскно... Сглотнул Дарко: по-польски девка та пела. А он жодного польского слова три месяца не слышал — как востанне розмовляли с паном Езусом. Обернулся Хилчевский — тут-то и увидел за каменным забором невольницу, что дитя на руках укачивала. Самой-то дитины Дарко не видал, бо прикрыта она была тёплой шерстяной перевязью. Вполоборота стояла нянька-нине, и из-под платка виднелись у ней туго заплетённые косы — белые, как лён. Укачивала полонянка маленьку дитину бея, что хозяином ей был. Позади неё меж самшитовыми деревцами виднелись крытые изниковской плиткой стены конака. Темрен глянул на него, лоб наморща — он-то ни слова не понимал по-польски. - О чём поёт эта нине? Знаешь такой язык? - Знаю, эфенди, - кивнул он. - Поёт, что... жених бросил, носа не кажет. Проводит время с другими ханым в таверне, - как мог, Дарко вполголоса ему пересказал. Не знал ведь янычар слова «корчма». И не было обычая у турков с жинками своими танцевать. Это в польских воеводствах хлопы под руку отплясывали так, что пол ходуном ходил — всеньке село в воскресный день. Слушал Якуб — и помалу делалось его лицо опечаленным. Ведь не за якимсь там Ясем сумувала дивчина — а за своей жизнью загубленной. - Откуда она — с твоей Рутении? - С Лехистана. Полячка. Дозволь мне... послушать ещё, - Дарко попросил. - Авжеж. Слушай, джаным, - кивнул янычар. - Я подожду. Подошёл Хилчевский к каменному забору, спиной к холодной кладке прислонился. А дивчина скончила песню якраз. Думал Дарко, сейчас снова про Яся что-нибудь заведёт. В половине польских песен поминалось это имя. А нине присела на лавку возле той самой стены, где козак ховался. И тихо стала выводить, задушевно: Иде, иде сен вечорем, Тоне, тоне щвят ве мгле. Слонко зева по-над борем, Бо йму щпачь ще хце... Света невзвидел Дарий. Сполз он спиною по камню, сукно кафтана обдирая. Лицо руками закрыл. Но и с зажмуренными очами видел козак своего Стася. Да и не забывал Дарий его николи. Византийской смальтой по золотому полю были выложены в памяти любимые черты. Ведь лежал он когда-то головою на стасевых коленах, очи примружив. Потрескивал рядом костёр, сильно пахло печёной рыбой. И басовитый, ломкий голос пел ему про вечер, и про солнышко сонное. Зажал он уши, придавил пальцами сильно — не было сил дальше слушать. Так и сидел, сжавшись в комок, беззвучно воя. Голоса не было — только сип с горла выходил. - Дарий, что? Что случилось, джаным беним? - Якуб за плечи его затряс. Сел прямо на голую землю рядом, обнял, к себе прижимая. А он только раскачивался и кричал немым, страшным криком. *** После, когда смог снова дышать без хрипов, повернулся Дарко к товарищу. Сказал внятно, покойно, как к плахе приговорённый: - Колысанку эту пел хлопец один, поляк. Он мне в целом свете всего дороже. А не виделись мы два года и два месяца. - Поляк? - переспросил Якуб. Он хмурился, будто силясь понять — який поляк? И что такого может дать тот гяур, чего нет у него, Якуба? Смотрел Дарко в его застывшее от горя лицо. Ох, и давно козак не почувався такою сволотою! Але, як не дивно, навить легше было ему. Notes: эдИрне (Андрианополь) — город в европейской части Османской империи. Сюда из Бурсы в 1377 г. была перенесена столица турок-османов — до завоевания Константинополя и превращения его в столицу империи. Азак — Азов. Упоминается в связи с т. н. «Азовским сидением» — обороной Азова донскими и запорожскими казаками от турецкой армии в 1641-1642 гг. Кандия — столица острова Крит, ныне город Ираклеон. Осада Кандии (1648-1669) — осада Османской империей основного опорного пункта венецианцев на острове Крит. Длилась с 1648 по 1669 год и завершилась падением Кандии. Капудан-паша — адмирал султанского флота. Саваш — по-русски этот персонаж Шах-наме звучит как Сиявуш, но турки и персы называют его Саваш. До сих пор весьма популярное в тех краях имя, означает «чёрный конь». Гёзде — наложница привелегированной категории, что хотя бы раз была с султаном. Село в Анатолии — в описанное время мальчик-оглан продавался крестьянам за символическую плату в два золотых алтуна. За раба полагалось платить ежегодный налог «йоклама акчеси» размером в 80 акче. Но это освобождало их от всех чрезвычайных налогов, которых к середине XVII набиралось с десяток. Словом, эти люди получали молодого, крепкого помощника по хозяйству и уменьшение налогового бремени. Так что переселение Якуба в Сулакюрт было для семьи событием совсем не радостным. Капыя-чикма — «выход на службу». Так именовалась процедура отбора янычар основного корпуса среди аджеми-огланов. Эвлия Челеби — османский путешественник, что более 40 лет странствовал по Империи и сопредельным государствам. К 1653 Эвлии было 42 года. Он уже создал несколько томов из 10-томного описания своих странствий. И успел поучаствовать в Азовском сидении вместе с турецким гарнизоном. Ахмениды — династия древних персидских царей с 7 века до нашей эры. Сале — город в Марокко. В 1627 году становится логовом берберских пиратов и центром пиратской республики. Турецкий лук — сложносоставной лук, сформировавшийся и использовавшийся в Турции. Стрельба из него была спортом султанов и требовала большой силы и выносливости. Йолдаш — рядовой янычар. Буквально означало «странствующий товарищ», напоминая о том, что султанские слуги происходят из девширме. Челеби — «уважаемый». Вежливое обращение, к XVII в. уже устаревшее (его заменило «эфенди»). Калфа — статус женщины из обслуживающего персонала дворца, следующий за простой рабыней (джарийе). Калфы обучали и могли командовать джарийе. Их карьерный путь исключал близость с султаном. Тафта — разновидность глянцевой плотной тонкой ткани из туго скрученных нитей шёлка. Слово «тафта»— персидского происхождения и означает «сотканное». Тафта давала возможность создавать пышные силуэты, объёмные драпировки. Фераджа — верхняя женская одежда, открытая спереди, с длинными и просторными рукавами, длиною до пят. Рукава спереди скреплялись вместе и полностью закрывали пальцы. Пейк — доверенное лицо валиде или султанши. Им платили очень хорошее жалованье, даже больше, чем у опытных калф. Статус пейк был наивысшем в гареме, которой могла добиться простая наложница, не имевшая отношений с cултаном. Исключение составляла хазнедар — администратор и казначей гарема. Одалык — джарийе, прошедшая обучение и подготовку. Кандидатка на султанское ложе. Кадина (кадын) — титул «жён» султанов Османской Империи. На самом деле, редко какие султаны устраивали официальный никях со своими женщинами. Кадинами считались те, кто сумел завоевать очень прочное положение при дворе. Саадет — позитивное имя, означающее «счастье». В отличие от Яман — «плохой, дурной», которое давали от сглаза. Seni çok seviyorum, canım benim — Люблю тебя, мой хороший.