Розмарин

Новое занятие Дарка потруднее было, чем прежнее. В тиши предрассветной как забьют на площади гулкие барабаны-давулы, знаменуя начало дневного поста — так и Хичевскому сниданок нужно кончить. Бо с ранней зорьки толклись под его окнами селяне из Анатолии, что привезли в столицу своих недорослей-сыновей. Так теперь в янычарский корпус пополнение набирали. Деревенские мальчишки — смуглые от работы в поле, с любопытно и дерзко блестящими глазами, очень хотели попасть в оджак. Приобщиться к могущественному корпусу, созданному ещё Баязидом, сыном завоевателя Константинополя. Уподобиться грозным «львам ислама», что внушали почтительный трепет уже одним видом. Стояли на жаре терпеливо, слонялись вдоль стен из жёлто-серого известняка — а пить в Рамазан нельзя было ни глоточка. Сиплые вздохи слышались со двора, перемежаемые тихими увещеваниями старых отцов. Дарко впускал какого-нибудь Эмре с сыновьями в узкую дверцу, приглашал усесться. Аккуратно заносил в длинный список имя просителя, название его деревни, род занятий. Как зовут будущих аджеми-огланов и когда, по бумагам муллы, те родились. Смотрел на мальчишек — чтобы были не увечные, здоровы на вид, в своём уме. Говорил с ними — совсем немного. Сам-то отбор был делом аги корпуса — тот вывешивал на ворота, кому надлежит явиться на ипподром Ат Мейданы к началу осени. Обитали рядом с ним в сводчатых галереях пристройки и прочие рабы — истопники, что дрова цельный день кололи. Табибы, лечащие недужных в янычарском шпитале, хлопцы из султанской пекарни. Стражники числом пятьдесят, что днём и ночью неусыпно охраняли вход в Топкапы. Да только людей вокруг и не помечал Дарий. Что ему было до дворцовых сплетен, свар жинок в гареме, до назначений и ссылок опальных чиновников? Ведь не здешний был Дарко — не хотел потурчиться, побасурманиться. *** Дён шесть это длилось — а на седьмой, уж готовый принимать новых огланов, распахнул Дарко наружную дверь галереи, изумлённый внезапной тишиной. И не обнаружил никого. Только урчала белая с чёрными отметинами кошка, разомлев от тепла. Жмурилась на нагретом мраморе, повиливая гладким блестящим хвостом. Этих животин турчины любили до беспамятства, холили, держали в неге. Говорили, что Пророк Мухаммед более всего любил кошек — потому им и по сию пору дозволяется входить в мечеть. Но тут послышалось бряцанье оружия и поступь подкованных сапог. Вскинул голову Дарий — и увидел того, кто с будивництва его вызволил. До чего же роскошно тот хлопец был убран — уж не в одяг янычара. Заслонить пришлось рукою глаза, так сиял жемчужный аграф на голубой блескучей чалме. Немного ещё видел в Истанбуле Дарко — однако ж понимал, каких денег стоит такая, с переливчатыми выпуклыми узорами, одёжа. Може, султан сам мог в это облачаться — да в глаза султана Мехмеда Дарий не видел. Аршинный ятаган, заткнутый за пояс, придавал бостанджи особо грозный вид. - Доброго дня вам, Якуб-эфенди! - спохватившись, вымолвил он. Отступил под каменную арку, руку от лица отнял. А янычар, слова эти услыша, так радостно ему улыбнулся — приподнялись густые, ровно подрезанные усы, обнажив полоску сахарных зубов. Очи у него даже смеялись — карие, словно загустевшая патока. - Здравствуй, - подошёл он, от лица даркова глаз не отрывая. - Как тебе живётся тут, Дарий? Не знал, что ответить на это, Дарко. Как живётся ему в полоне басурманском, когда сам ты себе не хозяин? Да только замерли у него на языке полные горечи слова, как на Якуба он посмотрел. Ведь хмурился тот обеспокоенно — будто в самом деле важно это, как оно гяуру в Алай Мейданы... - Добре, Якуб бей-эфенди, - руку он к груди прижал. - Да вознаградит вас Аллах за такое милосердие. Христианин я, мало в этом разумею. Но за добро всегда добром воздастся — это и у вас, муслимов, так... Отвёл тут глаза, ровно бы смутился, гладкий подбородок свой потёр. Здесь, в теньке, мог разглядеть его Дарко — да и одни совсем они были. Недвижные, словно из цельного куска туфа вырубленные стражники — не в счёт. Хорош собою был Якуб Темрен — гордо выпрямлённая спина, расправленные могучие плечи. Ликом тож был вовсе непоган. Ну так и не мог быть иным человек из орта Бостанджи — слышал Дарко, самых пригожих, рослых, сильных юношей отбирали для него аги. Ведь кожну седмицу к пятничной молитве в мечеть Айя-София сопровождали они хункара. - Благодарность свою не в силах я даже в слова облечь, - так Хилчевский ещё сказал. - Чем мне отплатить такой важной особе? Если надобность какая есть — с радостью я всё для вас исполню. Вздрогнул тут Якуб, ошалело на него посмотрел. Головой мотать стал, ладони вперёд выставляя. - Нет же, Дарий. Ничего мне от тебя не нужно. Это... - Грехи вы так в священный месяц поста замаливаете, - подхватил Хилчевский. - Знаю уж. Сам понял, да у хаджи ещё спросил. Облизнул обмётанные, сухие губы Якуб Темрен, и жаль его Дарку стало. Ну ж бо, по такой спеке цельный день не пить... - Хочешь отплатить? - вдруг усмехнулся янычар. Огляделся зачем-то по сторонам. — А айда со мной в город, Дарий? Нет у тебя всё одно сегодня дел. Покосился на Якуба недоверчиво Дарко — всерьёз ли спрашивает? Но тот и раздумывать даже не дал, руку ему протянул. - Идём же, - засмеялся, крепко стиснул его ладонь. - Показать хочу тебе то, чего никогда не видел. И не пробовал. Искать тебя не станут. Хаджа знает, что ты со мной. Не мог постичь Дарий — отчего янычар-бостанджи себе в попутчики раба гяура выбрал. Ужто больше не с кем было разделить свободные от несения стражи часы? Но не стал он противиться — ведь прав тогда был хаджа. Невыносимо было сидеть в четырёх стенах, вольного воздуха хотелось. Отпустил его руку тогда Якуб — понял, что согласный. Ступал Дарий следом за рятивником своим по первому султанскому двору, Алай Мейданы. Как во сне, проплыли перед дарковыми глазами шпиталь янычарский; осьмиугольное здание с конической крышей, где паши из Совета Дивана принимали просителей. Плоские «камни назидания» у ворот во второй двор, на которые клали головы приговорённые к казни. Высоко бьющий фонтан Джеллят Чешмеси, в котором мыли окровавленные руки палачи. Заслоняющий небо раскидистый платан подле него — Древо Янычар, под которым переворачивали полковые котлы в знак начала бунта. Обо всём этом Дарко слышал только — а своими глазами видел только сейчас. Вот минули они ворота с золочёной нишей в форме митры — а надпись арабскую над ними Дарий не умел прочесть. Завидев Якуба, давали им дорогу стражники Топкапы, и секиры их втыкались древками в песок. Вышли они на просторную площадь перед Святой Софией, построенной тринадцать веков назад императором Константином. Тут и замер Дарко, приголомшеный тем, что с ним сталось. Сбылось всё, что, сам того не ведая, балагур Щербина ему насулил. И янычар султанских побачил Дарий сблизи — да так, что каждую жилку на костяной рукояти ятагана мог рассмотреть. Каждый волосок на виске. - Идём, Дарий, джаным, - назвал его Якуб ласково. - Я покажу тебе кахвехане. Не знал Дарко, что это за слово. Слышал, може, но шелестело оно в ушах без значения, без смысла, словно трепещущие листья чинары. *** До ближайшего кахвехане идти оказалось всего ничего. Теперь Дарий видел, что эти заведения в Константинийе — на каждом углу. Якуб выбрал место под сенью оливы — хозяин, пожилой турок, угодливо улыбался ему, кланялся, самолично усадил. Всё вокруг было уставлено низкими, грубо сколоченными столиками. Сидели за ними пекари, пропахшие фенхелем, взиравшие на всех свысока сипахи из османской кавалерии. Янычарские аги с высоченными белыми плюмажами на шапках и седобородые старцы-имамы. Горемыки-переселенцы из Чалдырана; платные осведомители, скрывающие лица под нависающими капюшонами. Кого тут только не было! Казалось, весь Истанбул с его многочисленными ремесленными цехами и сословиями сошёлся на одном маленьком клочке земли. И всё ради кахве — тёмного напитка, наливавшегося в малесенькие чашечки. Что ж в нём такого надзвычайного? Якуб, расправив полы кафтана, устроился на длинной скамейке. Дарий — напротив, на каменной лаве у стены, прикрытой толстой джутовой циновкой. Вскоре расторопный хлопчик принёс ловко придерживаемый одной рукой полный поднос. Сгрузил и поставил перед Дарком: белую чашечку из страны Чжин. Высокий, с круто изогнутым носиком кувшин медный. Також в мисках прозрачный, прилипающий друг к другу боками локум с колотыми зелёными орехами фыстык. И ще другой, розовый, нарубленный на одинаковые кубы. Увидел это Дарий, когда приподнял хлопец резные крышечки, коими прикрывали всё от жары и мух. Пробовал раз уже локум Дарко — евнухи приносили. Не знал он, как и спросить — як же ж кахве ваше басурманское пьётся? Якуб смотрел, голову к плечу склонив — словно не писарь-шакирд с заросшей мордой пред ним сидел, а томная насурьмлённая ханым. Потом вроде ничего, осмысленно стал глядеть. - Кахве — напиток горький, - так Дарку сказал. - Да ты не этого не бойся. Бо дедами нам заповедано пить сей нектар вприкуску со сладостями. Гляди, - поднял он высоко кувшин и нацедил ему тёмной жижи в чашечку майже до краёв. За всяким движением якубовых рук Дарий глазами следил — слабость питал он ко всяким диковинкам, ровно малое дитё. - Делаешь глоток, - стал учить тот, - и сразу локумом заедаешь. Дарко кивал, смотрел, как двигаются под усами его губы. - Давай, попробуй, - щуря лукавый карий глаз, подначил тот. - Пей, пока не остыло! Поднёс Дарко к губам чашечку с вершок всего — ну, ровно для гаремных одалисок она была сработана. Зажмурился и отпил... Ох, до чего же противным оказалось басурманское кахве! И в рот его было не взять. Но тут подсунул ему Якуб под руку миску с трясущейся горой, и сунул Дарий торопливо в рот кусок сладости. Разжевал. Сразу многим лучше стало — ровно сладость и горечь свой, неймовирный смак создавали. Вытаращился Дарко на янычара — а тот как захохочет! Да заразительно так, голову запрокинув. Только дёргалось на шее выступающее адамово яблоко-кадык. - Ну теперь уж наше кахве полюбишь! - глаза тот утёр. - Правду я говорю, джаным? И Дарку шматочек фыстыка, над верхней губой прилипший, пальцем снял. А Хилчевский только моргать ошалело мог. Голова шла кругом от крепкого, забирающего кахве, от нежданной этой свободы. От доброты свалившегося ему на голову янычара. - Да хоть чем я заботу такую да ласку заслужил? - подивился он. Думал, не услышит Якуб — неподалёку от них заходились визгом девки на праздничных качелях-лодочках, к дереву подвешенных. А тот придвинулся ближе и ответил, дивясь в очи прямо: - Как смотреть, что человека Знания, каламийе, на будивництве поганят? Вот я не смог. И погляди теперь — у тебя же пальцы все в плямах, в указующий перст чорнило въелось. И сейчас дивит к поясу приторочен. Любишь это дело. - Так каффир же я, - поднял брови Дарко. - Что тебе, янычару, до раба-иноверца? Покачал головой Якуб: - Так а я кто, по твоему разумению? Раб османской династии с десяти моих лет. Родился очень далеко от здешних мест. Не одразу правоверным был, Дарющ. Дозволишь ли звать тебя так? - Га? - опешил Хилчевский. - Зови. Да только... где же ты прозвание такое слышал? - Слышал, - лишь пожал тот плечами. Бровь почесал — как особа, которая правду утаивает. Но не стал допытываться козак дале. Нащо? Таемницы у всех свои. А пока прихлёбывал кахве, распробовав — понял вдруг, у Якуба-то прозвище говорящее. Бо «темрен» наконечник стрелы означало, что рассекает воздух, метя прямо в цель. *** - Сказывал хаджа, охоч ты до историй про времена минувшие? - подпёр кулаком висок Якуб. - О, так, - кивнул Дарий. - Что верно, то верно. - Хочешь знать, как кахве в Истанбуле появилось? - налил ему из другого кувшина янычар. Только с углей, с пышной коричневой пенкой. - Отож. Розкажить, Якуб-эфенди, будь ласка. Сощурился смешливо Якуб. Хмыкнул, по усам пальцем поводил. - Сто лет назад два купца — один из Алеппо, а другой с Дамаска, завезли в столицу зёрна этого растения. На их-то родине — Аравийском полуострове, давно оно было известно людям. Напиток с зёрен кахве выходил, что отгонял от глаз сон, вселял бодрость, иссушал потоки слёз. И очень он жителям Константинийе пришёлся по нраву. Сама хасеки Хуррем-султан каждое утро с чашки этой амброзии начинала. Четыреста кахвехане в Истанбуле было, и называли их «мактаб-аль-ирфан» — школы людей учёных. Бо много странствовавшие дервиши и воины время за кувшином кахве коротали, беседы вели премудрые. Да только прошло время, и при Мурате Четвёртом, что сыном Кёсем-султан приходится, сделалось кахве под запретом... - Так заслушался Дарко, что не заметил — уж чистую горечь без локума всякого пьёт. Шарит без толку по липким стенкам плошки — сласти-то все скуштувал. - Так что сталось при султане Мурате? - подался вперёд Хилчевский. - Ужто он кахве не жаловал? - Жаловал или нет, о том никто не ведает, - отвечал Якуб. - Може, николи и не пробовал. Вот только стал опасаться султан, как взошёл на престол, что бунтом грозят эти нечистивые кахвехане. Почто янычары со своими чорбаши цельный день там сидят — не его ли султанскую особу обговорюют? Може, замыслили с трона его свергнуть, чтоб от нового падишаха церемониальный бахшиш получить? Повелел тот своим фирманом: отныне всякого, замеченного за распитием кахве, могут хватать люди мухтесиба и, зашив в джутовый мешок, бросать в воды Бохазы... Кивнул Дарий — наслышан он был про этого османского правителя. Даже сами турки называли его Кровавым, бо уважение к человеческой жизни утратил шех-заде, слишком рано повидавший слишком многое. Ведь был он ещё мальчишкой, когда умер отец — султан Ахмед, был казнён старший брат... А другой брат — султан Осман, проигравший Хотинское сражение, замучан янычарами в крепости Едикуле. Чего же было ждать от такого хлопца, когда вошёл в возраст? Саме так: подозрительности и склонности к жестокой расправе... - По указу падишаха было и исполнено, - глядя вдаль, продолжал Якуб. - Выли бабы в Галате и Пере, заливались слезами вдовы возле мечети Рюстема-паши. Дюжина дюжин ослушников были умервщлены и подвешены за ногу, словно бараньи туши. Что же сталось с султаном Муратом, что забронил кахве пить? Да помер двадцати осьми лет от хвори печёнки. Бо вином заливался, как Пьяница Селим; в вине все печали свои топил. Кахве же снова стали пить истанбульцы. Снова играли греки на флейте, разносили служки горячие кувшины. Кахве переживёт всех султанов! - подмигнул Якуб. Расплылся в улыбке рот у Дарка — а язык-то у янычара оказался подвешен! С открытым ртом Дарий его слушал. - Сподобалась такая история? - глянул Якуб искоса. - Не хочешь ли на берег теперь пойти, поглядеть на наш Халич, что византы Хризокерас звали? Сглотнул только Дарий — как же давно не ступали его ноги по прибрежному песку, не глядели глаза на вольные волны. Но Якуб и ждать ответа не стал — а отсыпал поспешившему на зов дедку звонкой горсткой акче и поднялся из-за стола. - Но ведь будет сейчас полуденный намаз, - огляделся вокруг Дарко — люди к Кибле лицом разворачивались, все дела свои оставляя. - Верно, не знаешь ты, что у янычар всё наособицу, - приобнял его за плечи Якуб, повёл прочь. - Учение хаджи Бекташа иное нам велит. Совершаем намаз лишь единожды, до восхода солнца — так малым я со всеми рано вставать приучался. А не подымешься сам — возьмёт за ухо начальник оды, чорбаши, и потащит через весь двор фалакою наказывать. Я-то скоро привык — и посейчас в тёмную предрассветную пору просыпаюсь. *** Пока шли к заливу, Якуб купил для него у торговца корзину шефталú — николи таких плодов Дарий не видел. Гарные они были — розовые с рдеющим бочком, словно засоромленая дивчина. Нежным пухом манили, тугой спелостью — хоть и не знал Дарко, каковы на вкус. Стащил Якуб высокие, жёлтого колеру сапоги. Снял и Дарко свои папуши с подковой на пятке. Светлый песок ласково щекотал босые ноги. Залив, бирюзово-зелёный у берега, дальше синел, густел к горизонту. Солнце ярким бликом горело ровно посерёдке — насмотреться на всё это не мог Дарко, истосковавшись по вольным просторам. На той стороне Галатского моста еле различимы были конаки пашей и здания складов. Шумело море, накатывало высокой волной под крики парящих чаек. Хилчевскому снизу хорошо видно было их распушённые грудки и поджатые красные лапы. Сел с ним на песок Якуб. И не шкода ж было ярко-синего, с серебряной вышивкой кафтана, пурпурных шаровар. Из корзины тот плод достал и Дарку протянул. Вонзил в него зубы Хилчевский — и заполнил рот ему кисло-сладкий сок. На кость ребристую в жёлтой мякоти наткнулся и выплюнул в ладонь. Поглядел на него Якуб — с рожей, шефтали перемазанной. И такой стал задоволеный — улыбается, а у самого аж влага в очах. - Ешь, Дарющ, - корзину ближе к нему придвинул. - Вижу, по нраву тебе. Если ли что схожее в садах Рутении? - Ни, эфенди, - Дарко головой помотал. - У нас абрикосы растут. Тоже сладко, но другие совсем, гладкая костка. Тут, в Истанбуле, их вялят, сморщенными на пазаре продают. Смотрел он, как сливается у городских стен Босфор и залив Золотой Рог — с берега такого, с коего козаку лучше моря и не видеть. Уж давно минуло то время, когда лихие хлопцы Петра Сагайдачного грабили прибрежные черноморские города, забирая с собой золотые чаши-кубки и дев турчанок. Не хаживали ныне козацкие чайки даже и к Трабзону с Синопом — такие времена настали. Якуб Темрен сидел рядом, только взглядывая коротко. Не говорил напрасных слов утешения, и за то шибко благодарен был Дарко. - Ежели не против ты, ещё зайду потом, Дарий, - взглянул на него Якуб из-под загнутых чернющих, как смоль, ресниц. - Даёшь ли добро? - Так, бей-эфенди, - усмехнулся Дарко. - Любо было рассказы ваши слушать. Да и нету товарища у меня. Знамо дело, до самого Алай Мейданы должен был довести его Якуб. Только шли они отчего-то долго вдоль лодочных причалов и садов с осыпающимися розанами. Мимо белых кружевных павильонов-кёшк и фонтанов, подле которых сидели измученные жарой ученики медресе. Не доходя до ворот, остановил его Якуб Темрен. Локоть Дарку сжал, по плечу хлопнул. - Скоро свидимся, Дарий, джаным. Звучало это слово по-особенному: не «дж» как джерело, не «ч», как в слове чайка. А что-то между ними — чуть шероховатое, как прикосновение бархатной ткани. И лишь когда остался один в своей каморке, лицо и руки прохладной водой омыл, вспомнил Дарко, что «джан» по-турецки — «душа». «Душа моя» — вот что говорил ему с утра чужой совсем человек. Эмине, что мове османской учила, сынка темноголового так звала. *** Потом потянулись дни, заполненные тягучим бездельем. Словно запамятовал о нём кятиб-эфенди. Редко-редко приходил до Дарка человек — просьбу свою агам корпуса высказать, а он, шакирд, чтоб записал. Разного свойства то были прошения: жалобы гончаров с «рынка вторника», Сала пазар, на янычар орта 56 за бесчинства и порчу товара на девяносто пять акче. Нижайшая просьба вдовы Манукян отвадить от её дома рыжего Гючлю — оглана, что повадился ходить под окна к дорогой доченьке. Да только Дарко не думал над ними много — а, калам наклонив, выводил, что скажут. Начинал каждый лист справа налево, уж привычно: «Подразделение секбан, орт 18». Люди знания, каламийе то были в янычарском оджаке. Прочие-то все звались сейфие — люди меча. Правду молвил Якуб Темрен, по сердцу ему была писарская справа. Унимало это душевную боль. Бывало, выводит он так литеры, над ними крапки, какие треба, выставляет — и вспомнит, как в Запорожье писарь их пан Капуста пером водил. И будто снова Дарий там, в белёной полковничьей хате, крытой сосновым гонтом — а не в Константинийе на Босфоре. Хаджа давно уж не объявлялся. Якуба також не было — но оно и понятно. Лепше пойти в таверну с товарищами по оде, как обыкновенно это янычары делали, чем я гяурами якшаться. Евнух Джафер-ага как-то заметил, мечтательно заведя глаза вверх: «Кахве, опий, табак, вино — четыре подушки на диване удовольствия.» В тавернах босняков, греков и сербов, разбросанных по обоим берегам Золотого Рога, уж с избытком того было. *** Маялся Хилчевский от нудьги, отросшие ногти ножицами с позолотой подрезая. Падали роговые пластинки полумесяцами в медный тазик, звенели тонко. И всё-то тут, в Туреччине, полумесяцем рогатым было... Брови у девок, зелёные от травы усьма. Навершия у железных крышечек, коими блюда с едой прикрывали. Даже и ногти цирюльники стригли на такой манер. Как-то раз выспросил Дарко всё у Джафера-аги и сходил с ним в хаммам — дворцовый, для мужской обслуги. В горячей воде поплескаться, в белом паре разомлеть добре было... Хоть и так блюл Дарий себя в сугубой чистоте. Но тут раздался слева от него стук будто. Отложил тогда ножицы, поднялся с подушек Дарко. Подошёл к окну, сквозь двойную решётку в виде резного звёздчатого орнамента наружу поглядел. И тогда увидел близко блестящие чёрные усы и смеющиеся глаза Якуба. - Дарющ, - позвал тот. - Выходи. Гулять с тобой будем. Иду я с джума-намаза, на коем сопровождали мы хункара, султана Мехмеда. Свободен теперь. Замотал тогда Дарко жёсткий ёжик волос на голове тюрбаном — в два счёта уже он это делал. Обулся, кушаком широким перепоясал свой кафтан — и из прохлады галереи наружу, в спекотную духоту вышел. Ох, и сподобалось ему о прошлом разе с товарищем гуляние. Нажаль, с Венцемилом так по Истанбулу пройтись Дарко не мог... Шибко рад был его видеть Якуб. Как вышел из ворот, на немилосердно яркий свет щурясь — так взял тот за плечи и крепко-крепко обнял. По щеке, зранку голёной, попестил Дарка. И хорошо от этого на душе было — ведь сколько времени никто с ним так не обращался. Даже кошке потребно, чтоб ей хоть иногда кто рукою вдоль хребтины провёл... А он что? Тоже, небось, человек живой. - Ну, идём. Задумал я показать тебе такую диковинку, о коей в Истанбуле немного кто знает, - зыркнул на него тёмным глазом Якуб Темрен, идя к фонтану. - А далеко ли ходу до неё? - Ни, Дарющ, - обождал, пока догонит, хлопнул ладонью меж лопаток Якуб. - То место на площади Султанахмет, возле Айя-Софии. Совсем рядом — да о нём люди-то не ведают. И пока шли они по вымощенной обкатанными булыжниками площади — голосом притишеным Якуб ему всё рассказывал. Как, завоевав византийскую столицу, понастроили османы рядом с переделанной в мечеть Софией своих конаков. И кто бы знал, что самым основанием стоят те будинки на крыше древней цистерны. Да размеров исполинских — мабуть, с весь ипподром Ат Мейданы. Ведь был это когда-то неприкосновенный запас воды на случай осады города — ещё со времён императора Юстиниана. - Звыдки же про ту цистерну тебе известно, Якуб? - подивился Дарий. - Всё потому, что орт мой — бостанджи, - блеснул глазами тот. - Одним только стражам дворцовым ведомо, что вода источников Белградского леса, текущая по акведуку, в цистерну эту частью попадает. Другая часть сбегает по желобу прямиком в Топкапы — ею поливают сады падишаха. А про подземную базилику известно агам уж целый век — с тех пор, как заезжий франк наткнулся на водное хранилище. - Как же прознал тот франк, что делается под полом? - Обожди чуток — сейчас сам узнаешь... Обойдя богатые особняки пашей, обнесённые высокой каменной оградой, углубились они в сплошные заросли сирени. За ними вышли к каким-то развалинам. Повернули за угол покосившегося конака — уж верно, давно не жил там хозяин. В труху грозили рассыпаться деревянные подпорки-столбы для второго этажа, зияли занозистые пробоины от камней в оконных решётках. У основания конака был спуск в подвал — кривая, с растрескавшимися ступенями лестница туда вела. Тут обернулся Якуб, руку ему молча протянул. Взял его за руку Дарко, и повёл янычар вниз по заросшим мхом ступеням. И сначала-то свет сверху пробивался — потом же темно стало, хоть глаз выколи. Сырость, затхлый застоявшийся запах — сам бы Хилчевский в такую дыру не сунулся. Но Якуб, видно, был тут не впервой — вёл за собой уверенно. Тут наткнулся Дарко руками на осклизлую стену — и Якуб тож остановился. За пазуху себе полез за огнивом... Вспыхнули фитильки у масляных ламп, что за ручку были подвешены на крюки, и обомлел Дарко от увиденного. Ох, не сбрехал ему новый товарищ! Дальше обрывались ступени и плескалась там тёмная вода с мелькающими серебристым боком карпами. К толстой железной скобе была привязана канатом плоскодонная лодка. Не качалась она даже, бо откуда в водохранилище взяться течениям да ветру? Вёсла от неё у стены стояли — да будто на треть обычных короче. - Рыбу видишь? - спросил Якуб Темрен. - Вот так франк именем Пьер Жиль о подземной базилике и узнал. Сто лет назад это было — ещё при Сулеймане Кануни. Паша, что жил здесь, сквозь щели в полу обыкновение имел окуней и краснопёрок выуживать. А отчего ниспослал ему Аллах такую благодать, и в голову не брал... Ну что, Дарющ? Не хочешь ли по цистерне на лодке сплавать? Он головой покачал только — ще б пак! Грех такое пропустить. Подтянул Хилчевский прочно свитый джутовый канат к себе — так, что лодка бортом о камень стукнула. Якуб же вёсла взял и первым в чёлн ступил. - Лампу с крюка сними и давай её сюда. Иначе самой цистерны не увидим. Сделал Дарко, как велено — и сам в лодку зашёл. Поставил Якуб зручный, в виде вытянутой латунной капли светильник на дно лодки. Напротив уселся, вёслами пару гребков сделал — тут и зрозумил Дарий, отчего они коротки. Были они с Якубом в прездоровом подземном дворце — со всех сторон ряды толстенных колонн в бесконечность уходили. Расстояние между ними — две с половиною сажени, не боле. И колонны-то разные будто — одни ордеру ионийского, иншие дорического. Капители у всех свои — словно с разных мест свозили их сюда для строительства, из портиков древних храмов кощунственно выламывая. - Хаджа сказывал, будто дюжина рядов их тут. Да по двадцать осемь колонн в каждом. Знает только Создатель, на сколько они вниз, под воду уходят, - благоговейно произнёс Якуб. Стал грести он снова — осторожно, движеньями выверенными. Дарий же, как зачарованный, на воду глядел. Бо отражались в ней древние византийские своды с поперечными балками, стены из плинф, известью промазанные. Стайки быстрых пескарей с чёрными крапками на желтоватых боках проносились мимо, возмущая покой базилики. - Нравится, джаным? - Якуб у Дарка спытался. - Всю седмицу, что стража моя была, хотел тебя сюда привести. Раньше бы пришёл, коли б мог — да человек я подневольный. - Красно дякую, Якуб бей-эфенди. Николи в жизни своей такого места я не видал. Ведь император Юстиниан одиннадцать столетий назад жил — а теперь и я тайн Константинополя причастился. - Вот и хаджа твердит: «Не тот умён, кто долго жил, а тот, кто много видел.» - Давно хаджу Абдул-Хамида знаешь? - Да, почитай, всю мою жизнь, - положил вёсла вдоль бортов Якуб. - Мы же дети девширме — так налог кровью с христианских народов зовётся. Хаджа тогда был в должности румели агасы, отвечал за сбор налога в Румелийском эйялете. В каждую деревню на Балканах заезжали его грозные сюрюджу. Раз в пять лет они мальчиков собирали... Как сошёл я с грузового судна-карамюрселя на пристани Бахчекапы — его первого и увидел. Выстроили нас, все двести человек — а хаджа называл имя и сличал приметы по списку, что сборщик составлял. Это чтобы не сталось никакого подлога... - Вот оно как, - сочувственно нахмурился Дарко. - А знаешь ли ты, откуда родом? Кто семья твоя была? - Так, - янычар кивнул. - То хаджа, как покинул корпус, поведал мне... Родом я серб из места Крагуевац. Отец мой Драган, мать Живана. Сестру меньшую звали Пламенка. Но всё то, как зыбкий сон, что тает к утру. Ведь помню я только корпус, муштру с утра до вечера, огромный котёл с пилавом. Будто там, в оджаке, я и родился. - А имя своё знаешь? - не удержался Дарко. - Хаджа помнит, что был я когда-то Аранджел Белич, - задумчиво проговорил Якуб. - Да имя это чужое для меня. - Аранджел — это у вас гяуров хорошее значит что-то. Он так говорил. - Архангел, - кивнул Дарко. - Чин ангельский. - А ты, Дарий? Ты про семью свою знаешь что? - Знаю. В земле они все. Лучше не будем о том. Взял Якуб снова вёсла, опустил в недвижную воду — и медленно поплыли они меж высоких мраморных колонн в полной тишине. Где остались сходы и путь назад — то по дрожащему огоньку вдалеке понять было можно. - Якуб тоже гарное имя. У вас, муслимов, это пророк... Не знал Дарко, зачем и брякнул такое. Но Якуб засмеялся, вскинул голову: - Машалла, всё-то ты знаешь, джаным! Хорошо говорить с тобой. После развернул лодку его товарищ. Прошли они меж двумя колоннами слева и в обратную сторону двинулись. - Наши аги называют это «Йеребатан сарниджи» — «затонувший дворец», - доверил тайное знание янычар. - Так и правда ведь на палац схожий. Смотрел Дарко, как мощно двигаются якубовы плечи, как проплывают мимо ряды мрачных колонн. И думалось ему: вот бы показать цистерну Йеребатан пану Стасю. Да только где пан Стась, знать бы ещё. *** Подходил к концу месяц поста басурманского — два денька осталось всего. Стояла нынче великая ночь Кадыр Геджеси, когда архангел Джебраил явился в пещере Пророку. Вкусив поздней трапезы ифтар, просили мусульмане прощения за все свои грехи и Куран в мечетях читали. Совершали совместную долгую молитву таравих. Дарку не спалось. Дивился козак за окно, на здоровенную красно-рыжую луну, висящую над Алай Мейданы. И в сонной его голове толклись и мешали друг другу мысли. Что нынче минул и православный Успенский пост, и люди, верно, наливными яблоками разговляются. И яблоко-то куда вкуснее приторного, с долгой косткой финика, коими тут голод утоляют. А ещё думал он о пане Езусе — нашёл ли тот в далёком Измире способ на волю вырваться? Как же грезил о воле Венцемил — всё рассказывал Дарку, как станут они листы друг другу писать, да в гости заезжать, коли случится оказия... Вспоминалось ему лицо Якуба — смуглое, с малиновым румянцем, проступающим сквозь загар. И как ярко-розовые уста охватывали мундштук турецкой трубки из камня люлеташи. Как медленно плыли вверх синие дымные кольца — залюбуешься. Пил Якуб крепчайший табак — дурно это делать в Рамазан, но ты попробуй янычару запрети. Ему також предлагал — да не стал Хилчевский. Не хотел он сызнова к зелью привыкать. Ведь пока до Бакчесарая пишки волоклись, да в первый месяц на будивництве — ох, и скверно было без люльки с тютюном... А сейчас — так и даром его не надо. *** В первый день месяца шааваль проснулся Дарий ещё до восхода солнца. До того, как призвал муэззин к утреннему намазу. Что-то тревожное снилось ему. А как привстал на своём тюфяке — так и понял Хилчевский, что не обманулся. - О, Аллах! Наша Кёсем-султан, горе-то какое! - переговаривались стражники возле дровяного склада и у фонтана. - Убиенная Валиде ныне отправится в Барзах, - бормотали евнухи в галерее. Из глубины третьего двора слышался будто гул огромного улья. То читали что-то заунывно, нараспев жинки в гареме. Да столь много тех жинок было, что различимы становились слова: «Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Хвала Аллаху — господу обитателей миров, милостивому, милосердному, властителю Дня Суда!» Припомнил теперь Дарий — была то первая сура Курана, кою после поховальной молитвы муслимы читали. На пути в Крым, когда мурза татарский дорогой помер, слышал он её... Подошёл Дарко к окну — тут и увидел сквозь решётку, что верхушки двух ближайших минаретов наглухо затянуты чёрной тканью. После полудня пришёл до него хаджа Абдул-Хамид, кого Хилчевский давно уже не видел. Али нарочно с евнухами оставил, бо был это разговор не для чужих ушей. Рассказал хаджа, что случилось в глухой предутренний час в первый день праздника Ураза-Байрам. Трижды в своей жизни была регентом Кёсем — не случалось такого никогда до неё и, верно, после не будет. А последний раз — при внуке, дело неслыханное! Долго сносила Турхан-султан то, что старуха заместо неё государством правит. Да вышло терпение всё. Задушили Мах-Пейкер люди главного чёрного евнуха, кизляр-аги. Прямо в гаремной галерее, накинувшись на неё вчетвером. Сильна была ещё жилистая старая султанша, хотела жить — да перетянула ей чёрная удавка горло, и рассталась с телом душа. - Как же попустил это ваш Господь? - схмурившись, Дарко хаджу спросил. - Как хватило совести у валиде пожилого человека губить? - А ты послушай, что скажу, Дарий, - подложив под спину ещё подушку, сощурил хаджа морщинистые веки. - Може, поймёшь. Падишах Ибрагим Дели, коему Кёсем матерью была, только две отрады в жизни имел: женщины и терпкие кипрские вина. Николи положенной правоверному умеренности не знал — ни в том и ни в другом. И приключилась с султаном двадцати семи лет беда — ослабла у того способность заронить семя, и не рожал никто в гареме. А ведь не было у османской династии тогда ни единого наследника. Всполошилась Кёсем-султан. Упросила дочь младшую, Атике, отдать из прислужниц своих самых юных, едва созревших рабынь. Так попала в гарем и Надя двенадцати лет, кою подарил династии тогдашний хан Крыма. И случилось так, что из всех, кто на султанском ложе перебывал, зачала первой девочка эта. Понесла от безумного султана — ведь много лет Ибрагим провёл в глухом заточении в павильоне Кафес, пока брат его Мурат правил. А ведь коли не Турхан бы — угас османский род. Уж боялись улемы, что правление к крымской династии Гиреев перейдёт. Шло время, маленький шех-заде Мехмед рос. И несколько лет назад рассорился со своей валиде султан Ибрагим, перестал уважение ей выказывать. Собственных сестёр сделал служницами для любимицы, черкешенки Хюмашах, а земли их да имущество раздарил одалискам. Не снесла такого Кёсем. И янычары скинули падишаха с престола, усадив на трон с перламутровой инкрустацией семилетнюю дитину. Ибрагим же, как полагалось поступать с членами династии, был шёлковым шнурком удавлен. - Тяжко пришлось Турхан, много она страдала, - сглотнул Дарко. - Но коли сын её уже падишах — может, не стоило рук кровью марать? Много ли прожила б ещё старуха? - Дарий-Дарий, - цыкнул языком хаджа. - Та старуха много крепче меня была. Да справа-то не в том. Имелись у султана Мехмеда соперники. Одночасно с Надей попала в гарем Ибрагима сербка Экатарина. И четыре месяца спустя, как родила Турхан, появился и у неё сынок — шех-заде Сулейман. С рождения заточённый в павильоне Кафес, не видящий никого, кроме безмолвных слуг-дильсиз, к десяти годам сделался он вконец малахольным. Всё молился только да посты держал. И вот этого-то мальчика задумала Кёсем на трон возвести вместо внука своего Мехмеда. Бо мать его Катица покорной, безропотной была — не то, что Надя-Турхан. Коли удалось бы это старой султанше — лежать бы в табутах, в белый саван завёрнутыми, и Наде, и сыну её. - Выходит, сына единственного Турхан защищала? - отвёл взгляд Дарко. - Скверная это история, хаджа. Нету тут правых... грешники все. - Может, и так, - руками хаджа развёл. - Однако же, есть у нас ныне здоровый султан Мехмед, что в своём уме. Да и валиде у него жинка до знания жадная. С пашами всё совещается — иншалла, наступит эпоха процветания в государстве... Сидели они с хаджой, брали из мисы орешки в загущённом виноградном соке. Чистой водой запивали. - Якуба не будет осемь дён от сей поры, - пригладил бороду Абдул-Хамид. - Бо перемены большие грядут, ухо держать лучше востро. Затем и пришёл я нынче до тебя — упредить, чтоб не ждал понапрасну. Повесил голову Дарко — радостного чего же тут. - А как... Олеся-то в господарстве вашем поживает? - несмело спросил он. - Довольны ли вы новой рабой? - С моей Гюльнуш на одном лижке она теперь спит. Днём каждый шаг проказницы стережёт. На диво серьёзной и послушной оказалась девочка. Потому нарекла её моя дружина Эмине — «та, что доверия заслуживает». Лоб осенил крестом Дарий — так вот каков был божий промысел... Выходит, замест одной, умыкнутой некогда Эмине получила земля турецкая воздаяние. *** Отзвучал и истаял в воздухе голос муэззина после молитвы Ятсы. Выходили звёзды, золотом сияя в небесных сотах-мукарнах — он кусок этого великолепия сквозь решётку видел. Плоской галькой к каменному подоконнику поприжав, переписывал Дарий при свечах пожелтевший, рассыпающийся свиток. Двенадцатилетней давности это был набор — один из последних в Румелийском эйялете. После уж в корпус не стали брать гяуров — а набирали своих из Эрзурума, Сиваса, Диярбакыра. Выводил Дарий каламом: «Милован Драшкович из местечка Лозница, одиннадцати полных лет». А сам думал: что-то поделывает сейчас его знакомец-янычар? Десять дён минуло, как заходил к нему хаджа — коли правду сказать, сумувал он за Якубом. Как к хорошему привыкнешь, так потом тяжко отвыкать — хоть тютюна это, хоть чего касаемо. - Джаным, - вдруг услышал он близко шёпот. - Это я, Якуб. Выйдешь ко мне? Забилось сердце радостно. Приблизил Дарко лицо к резному экрану: - Вечер добрый. Что же так поздно? Куда мы в такую пору — ведь ходят по улицами люди мухтесиба, хватают тех, кто праздно шатается. - Мухтесиба боишься? - тихо рассмеялся тот. - Ни, Дарющ. Никто нас удерживать не станет. Нарочно пришёл я поздно — идём мы в место такое, где к ночи только двери и отпираются... Но хочешь ли ты со мной? Або втомленый и в сон тебя уже клонит? Любо это было Дарку — что товарищ так о нём печётся. Очерствел ведь он за эти три года. Как сухая скрюченная корка будто стал — неловок, неотзывчив. А людыну ты, как сухарь, в воде швыдко не размочишь. Добре, что терпел его Якуб, возился отчего-то — другому бы знудило... - Вовсе даже не устал. Дремал до полудня бессовестно — в эти дни работы, почитай, и не было. Свитки переписывать — для того много ума не надо. - Выходи скорей, - Якуб шепнул, очельем шапки янычарской в дерево уткнулся. - Не мог я дочекаться, пока сюда приду. - Отож, - кивнул два раза Дарко. - И я вспоминал все розмовы наши. Тут-то со мной евнухи не шибко беседами морочатся. Вышел он в тёмный двор, пристройку обогнул — тут и обнялись крепко они с Якубом. Ажно не хотелось отпускать — хорошо это, коли тебя вот так к сердцу прижимают. И Якуб Темрен тож за затылок его взял, по шее огладил — и вправду стосковались они друг по другу за это время. Пахло от Якуба чистым, здоровым телом. А возле стянутой шнурком горловины рубашки — терпким кедром и мускусом, усиленными драгоценной амброй. Дуже приемно — Хилчевский ажно носом глубоко втянул. - Куда ж мы держим путь? - видя во тьме только синеватые белки его глаз, спросил Дарко. Дыхание Якуба было горьковатым от мисвака, свежим — уж не таким, как у человека в пост. - В Эйюп идём, севгилим. В таверну. Знаю там одну ханым — Калима её звать, Кали. Всё время, что я в орте бостанджи, мы видимся — почитай, уж с десяток лет. - Теперь-то понятно мне, навищо масла ароматные, - отступил от него на шаг Дарко. - Девки любят, коли для них стараешься. Показал зубы в усмешке Якуб Темрен. За пястье его перехватил, повёл за собою — мимо стражи у внешних ворот дворца, что молча раздвинула блеснувшие лезвия секир. Мимо Айя-Софии, рядов чарши, на ночь затянутых холстами и войлоком. Живых дышащих гор — верблюдов, устроившихся на ночь подле хане, где заночевали хозяева-персы. Тут-то и приметил на ём Дарий повный янычарский одяг — алое всё, приметное. Да как ладно-то сидит, будто с иголочки. Так и мухтесиба можно не страшиться — за всякий проступок янычары лишь пред своим судом ответ держали. Добрались до караван-сарая у Капалы Чарши. Постучал янычар затейливо в окно — вочовидь, манером условным. В свете факелов ночных сторожей вывел какой-то горбун Якубу тёмной масти жеребца, придерживая под уздцы. Глазам своим поверить не мог Дарко — ужели доведётся верхом ему...? А Якуб всунул ногу в стремя, на коня вскочил. Тот сразу затанцевал аж на месте. - Назад садись ко мне, - Якуб велел. - До Эйюпа близко, вдоль побережья ровная дорога. Цела будет у коняги спина. Взялся Дарко за протянутую руку, да за заднюю луку седла. Взобрался на коня тож. Да тут припомнил, что двум-то всадникам ближе держаться надо — инакше второй на нырки лошади давить станет. А это место слабкое, там у коня ребёр нет. Придвинулся тогда он ближе к товарищу своему, грудью в спину Якубу вжался. Нёс их жеребец вороной по пустынным улицам Истанбула, звонко подкованными копытами отбивая. Овевал Дарку лоб горячий южный ветер, и забытое ощущение скачки холодком восторженным чуялось в груди. Не знал он, как Якубу радость свою выказать — тому обхватил двумя руками за пояс и ткнулся лицом в складки чалмы на затылке. Шибко нравилось ему, как пахло от товарища-янычара — недаром же тайной великою были иттры, благовонные смеси арабского Востока. - Без ума девки с таверны от твоей особы будут, - так сказал Якубу он. Тот вздохнул истомлённо только — видно, не терпелось уже. *** Прав оказался Якуб Темрен — не успел оглянуться Дарий, как выросла перед ними среди высоких тополей кюлийе, посвящённая Эйюпу аль-Ансари, знаменосцу Пророка. Вдалеке она виднелась, бо не дозволено мухтесибом было строить таверны в мусульманском квартале, правоверных в искус вводить. Осадил янычар жеребца, шагом пустил — было слышно, как ступали четыре копыта поочерёдно по каменистому грунту. Сам же руку Дария своей накрыл ободряюще. - Греческая это таверна, Дарющ. А заправляет всем старая баба Лефтерия — вестимо, грекиня с острова Кипрос. Мыслю, тебе понравиться должно. Лучшее это место во всём Эйюпе. Кормят так, что плошку ты дочиста готов вылизать. Есть у них вина родосские и кипрские, кахве и дурманные наргиле. А сверх того обольстительные девы всех мастей — свежи, доглянуты, одна краше другой... Хотел спросить Дарко — да на что мне те курвы? Сроду приятности в бабах я никакой не находил. Однако ж, молчком он речи все те перенёс. Бо кто понимает, тому и говорить не надо — а кто нет, и во многих словах не объяснишь. Вочовидь, наскучили Якубу Темрену подлые рожи хлопцев из оджака — ить не один десяток лет друг друга знают. Вот с каффиром и решил тот привычный досуг разделить. Въехали они на высокий холм, вдоль которого вилась дорога — отсюда ещё лучше джамию Эйюпа-эфенди было видно. - Как же возможно, что девки гулящие соседствуют со святым местом? С первой мечетью, что султан Фатих в Константинополе выстроил? - подивился Дарко. - Э, джаным! - рассмеялся Якуб. - Рассуди сам: ведь тащатся сюда паломники с Карахисара и озера Ван, Коньи и Анкары. Хрустящие песком на зубах, уставшие от зноя, вонючих караван-сараев и жизни в седле, достигают они желанной цели пути. Припадают лбом к прохладным плиткам джамии. Но что же дале? Разве не взывает измученное воздержанием тело к своему хозяину, прося удовольствий? Полуобернувшись, глядел он на Дарка, словно ответа ждал; но даремно. Что есть эти удовольствия, кроме примитивных самых, и забыл уж Дарий за годы в басурманском плену. Для него-то тёплая сухая постель, чистой воды вдосталь, мясо и овочи уже роскошеством были. О прочем Хилчевский и помыслить не мог — да как объяснишь это счастливчику с элитного турецкого полка? Но словно почуял что-то Якуб — руку его сжал двумя своими: - Если обидел я тебя — Аллахом молю, не сердись, джаным! Дай загладить свою вину. Всё наикрайще сегодня для тебя, Дарий... Дарющ. Было что-то в его словах смутно знакомое — в том, как поводился, как с Дарком говорил. Но так отупел от рабского житья Хилчевский, что не в силах стал припомнить, что всё тое значит. *** Когда только подъезжали они к двухэтажной, из желтого известняка таверне — издали услышал Дарий звон цимбал, глухой стук барабанов бендир. Резкие и пронзительные звуки, что издавал схожий с походной сурмой армянский дудук. Окна были забраны двойными, заслоняющими покои от любопытных глаз решётками. Но пламя свечей изнутри озаряло их, и казалось — таверна украшена сотнями светящихся золотистых полумесяцев и трикутников. До них доносился мужской раскатистый хохот, хмельные выкрики, девичий заливистый смех. А ещё духом съестного тянуло — ядрёным чесноком, пряным базиликом, горечью муската. Сглотнул невольно Дарко — в месте таком и сытый захочет яств греческих отведать. Теперь-то понимал он, о чем толковал Якуб — проезжая мимо таверны Лефтерии, только сугубый праведник мог бы удержаться и не завернуть на огонёк. У дверей подбежали к ним с двух сторон, друг друга опередить намогаясь, два армянских хлопчика с большими очами навыкате. Схватили узду коня — и каждый не желал отпускать. - Аллах велик, Якуб-эфенди! Ждёт ваша хатун. Вам мусаку або пастицио лучше? Наргиле? - пристал один, как банный лист. - Да ты верно ослеп, так много на женщин пялишься, Арам! - издевательски протянул второй. - Якуб-эфенди сегодня не один. Как ваше имя, бей? - склонил он голову перед Дарком. - В таверне «У Лефтерии» рады всем. - Дарий я, - пожал он плечами неловко. Завсегдатаем шинков да прочих злачных мест никогда ведь Хилчевский не был. - Что Дарий-эфенди желает? - вклинился снова Арам. - Каких ханым любит — юных або постарше? Грекинь, персиянок, венецианок чернокудрых? Многих земель у нас девы есть. - Коня в стойло отведи, бестолочь! - прикрикнул на него второй. - Без тебя вырешим. Хилчевский тож покосился неприязненно. Дожили — Дарий-эфенди уж стал. Дальше только Аллаху поклоны класть. Он оглянулся — Якуб смотрел на него, склонив голову, выжидающе. Словно жаждал услышать, какие ж хвойды по нраву Дарку. Но скривился он только — товарищами для него жинки могли разве стать. Однако ж, не для товарищувания Якуб в таверну эту пришёл, не для того тонкой стеклянной палочкой шею свою мазал... - Кали зови к нам, Баграм, - наконец, приказал тот. - И Изабель пусть придёт с ней, коль не занята с другими гостями. Пастицио для нас четверых, наргиле, как я люблю. Дальние самые покои — те, с окнами в сад. - Сейчас же доложу хозяйке, Якуб-эфенди, - закивал Баграм. Растворил перед ними тяжёлую, с рядами железных засовов дверь. Простёр руку, склонившись низко, и перед собою пропустил. *** Провел их армянский хлопчик мимо комнат, занавешенных лёгкими тканями цвета розы и бузка со свисающими по краю длинными стеклянными бусинами. За ними можно было разглядеть силуэты танцовщиц — поднятые руки с позванивающими, надетыми на пальцы сагатами. Люди, сидящие на подушках, ели холодную греческую мусаку с бараниной. Запивали гранатового цвета вином. Услаждали взоры, глядя на изгибающийся девичий стан. - Идём со мной, Дарющ, - взял его Якуб за руку, свои пальцы меж дарковых просунув. Повёл вверх по лестнице. Безделица, вроде — но так давно его за руку никто вот так не брал, что ослеп и оглох на время Дарко, только чуя, как руки их друг друга касаются. А потом крепко сжал товарищу ладонь в ответ, стиснул. Не разумел Хилчевский, что такое творится с ним — а словно болело и ныло что-то в его теле, ужаленное злой осой. В просторном покое за зачиненным дверями оказался цельный накрытый дастархан — как у татар Дарко некогда видел. Расставленные по всем углам свечи десятками огоньков ночную темень освещали. На полу среди подушек стояли диковинные сосуды стеклянные — с длинными, кольцами свивающимися трубками не пойми из чего. Да гарные какие — с позолотой, мелкими вспыхивающими на свету камушками. Отливали пузатые склянки зелёным и померанчевым — знать, с цветного стекла умельцы делали их. - Это наргиле, - Якуб взял за плечо, в глаза ему заглянул. - Так пьём мы томбак тут, в Истанбуле. Но это, коли желание у тебя есть — неволить же никто не станет. Шагнул он тут к Дарию и лба его своим лбом коснулся, большим пальцем руку неприметно огладил. Дарко близко-близко видел его полураскрытые влажные губы, синеву щетины на подбородке. - Пить хочешь, севгилим? - Якуб его спросил. Дарко только кивнул, сглатывая — в горле так сухо вдруг стало, что и слова не вымолвить. Сел Якуб на пухлые, малиновые с золотом миндеры и из глиняного ледяного кувшина налил ему шербета в кружку. После по подушке рядом хлопнул — мол, и ты садись. Устроился Хилчевский подле товарища-янычара, залпом выпил сладкое, утоляющее жажду. Рукавом рот вытер. Якуб свой кафтан снял, и Дарко тож — так оба только в шароварах да длинных рубахах зостались. Но тут распахнулись двери и вбежали в вихре алых шалей-паутинок две молодые, красивые жинки. - Ну, иди сюда, беспутная ты душа! - воскликнула старшая, с резкими чертами лица, подойдя к Якубу. Чуть курчавые чёрные волосы бесконечной рекой текли ей до середины бёдер, украшенные золотыми тончайшими нитями с подвесками. Подкрашенные кармином губы, изгиб блестящих чёрных бровей... Лик такой мог принадлежать деве персов. И хоть не жаловал Дарко жиночих прелестей, а всё добре было смотреть на эту — словно диковинный цветок она была. Тигровая лилия с осыпанными рыжей пыльцой тычинами... А Якуб на ноги поднялся и, подойдя, обнял её за плечи. - Кардешим, здравствуй. Как всегда, несказанно ты хороша — а с годами лучше только становишься, как греческая мальвазия. - А сам-то вон! - фыркнула та. - Разоделся, надушился... Красив, как Юсуф, Аллах мне свидетель. А пока смотрел во все глаза Дарко, как поводятся эти двое друг с другом, лёгкими шагами другая дева пересекла пёстротканный ковёр. Опустилась рядом с ним, подол шёлкового голубого платья расстелив, и зазвенели браслеты и подвески в ушах её. - Пусть будет лёгким и приятным этот вечер, эфенди, - услышал Дарий. - Я Изабель. Это Калима — мы здесь, чтобы до утра вас беседою и танцами услаждать. Також всем прочим... чем только пожелает господин. Голос её был, словно у горлицы воркующей. Поднял Дарко голову поглядеть на ханым — и застыл от удивления. Красы эта девушка была нездешней, на турчанку вовсе и не схожей. Толстые золотые браслеты обнимали смуглые руки с тёмным пушком — как на плодах шефтали. - Как называть вас, любезный господин? - улыбнулась ему чарующе Изабель. Блеснула белыми, аж в голубой отливающими зубами. - Дарий, ханым-эфенди, - как мог, церемонно ответил он. Бо славной девушка была — и хотел бы Дарко расспросить, каким же ветром занесло такую в Истанбул. - Так вот что ты, негодник, от нас прятал! - уперла Кали руку в крутой, словно греческая амфора, изгиб бедра. - Ласково просим, Дарий, в нашу таверну. Премного о твоей особе... Но и договорить ей не дал Якуб — а нахальным образом рот жиночке зажал. Зашептал что-то на ухо. - Давайте-ка сядем за трепезу, - со смешком янычара отпихнула она. - Ждали вас, как ты, Якуб, и просил — не пили, не снидали. *** Расселись все вчетвером вокруг дастархана. Якуб снял свою высокую шапку — коротким волос оказался у него, меньше вершка. Ятаган из-за пояса вынул. Дарий тож чалму свою тогда размотал. Взял Дарий ложку по примеру остальных, себе из большой мисы отложил. Послушать Кали, так греческое кушанье пастицио руками и неможно было есть. Было оно под корочкой запечёной, с томлёной в соку бараниной внутри. Понизу лежали трубки с галушечного теста, начинённые сыром и яйцом. До того смачным, сытным оказалось иноземное блюдо, что Дарий, только ложку облизнув, голову и поднял. Оглядел нарядный дастархан, икнув. Стояли там блюда с финиками и семью видами греческого сыра, синими маслинами и сладкой баклавой «бюльбюль ювасы»... Но уж наелся он и глаза не могли на еду глядеть. Якуб, что рядом сидел, голову его к себе приклонил, на свои колени уложив. По макушке, по колким волосам ладонью огладил. - Сподобалось, джаным? Он прикрыл глаза только — не хотелось говорить, так разомлел Дарко от пряной, обильной еды, от тепла чужого рядом. Открыв глаза, увидел он над собою полускрытое тенями лицо Якуба. Запах кедра и мускуса на нагретой коже стал будто сильнее, и зажмурился Дарко, его вдыхая. Спустя время припомнил козак, что давно вызнать хотел. Заговорил, ленивую негу превозмогая: - Был я давеча на невольничьем рынке... хаджу одного сопровождал. Есть у меня к вам, дивчины, пытание. Отчего считаются черкешенки самолучшим товаром на Эсир Пазары? Чем так хороши они, что по тысяче золотых дукатов стоят? - Любят их издавна турки, - подняла глаза Изабель. - Первой женой султана Сулеймана Кануни черкешенка была. И в Крыму татарская знать их всё жёны берет. - А знаешь ли, почему так? - отвела прядь волос от лица Калима. - Умеют черкесы так делать, чтобы лица их дев оспа не уродовала. Во всей Европе женщины мушки на лица изрытые лепят, масками прикрываются. А черкешенке и нужды в этом нет. Говорят, берут знахарки их гной больного оспой и тремя связанными иголками в разные места дитин колют. Чтобы смешался он с кровью — тогда не станут болеть. - Часта ли тут оспа? - Дарко тогда спросил. Оксану вспомнил из паланки, кою не пожелал взять за себя висельник Макар. - Так каждые полвека, хозяйка говорит, - поёжилась Изабель. - Мечеть шех-заде Мехмеда в районе Фатих о том напоминает — ведь помер сын хасеки Хуррем от оспы проклятой. - Хочешь, покажу тебе те мечеть, Дарющ? - огладил по щеке Якуб. - Плиткой с красным и синим орнаментом она отделана; а сколько там света! Как всякое творение Синана, она совершенна. Под полом есть бассеин — тому летом там прохладно, а зимой, как согреют воду, тепло... Поднял Дарко глаза, улыбнулся товарищу благодарно — на мечеть шех-заде поглядеть он был не прочь. Имя Мимара Синана, что её строил, и в Речи Посполитой известно было. *** Хлопнула Кали звонко в ладоши. Распахнулись двери и вбежали в покои три хлопца-подлетка — один с персидской трёхструнной кеманчой и смычком, другой — с щипковым барбетом, третий же с двумя небольшими барабанами-дарбуками под мышками. Уселись те прямо на пол в одном углу — во тьме их было едва различить. Раздались, все учащаясь, удары ладонью по натянутой коже барабанов — и Калима поднялась, выпрямилась во весь свой высокий рост, едва заметно бёдрами покачивая. Смотрел на неё сквозь полуприкрытые веки Дарко — как блестит цепка, свисающая с её полупрозрачных шальвар, как покачивается на ней прикраса-тюльпан из красных каменьев в тонкой оправе. А Якуб уши ему руками накрыл, голову назад запрокинул: - Ну, гляди. Хиба не хороша? Наклонился и задул свечи, что перед ними прямо стояли — так сгустился сильнее расцвеченный огоньками полумрак. Тонкая, обвитая лиловой шалью талия у Кали переходила в сочную, налитую грудь — ледь не вырывалась та из выреза шёлковой тесной горсетки. Как стала Калима вертеться на месте, постукивая одной ногой в сафьянце о ковёр — взметнулись её волосы чёрным, душным смерчем, пахнущим санталом. Тянулись вверх тонкие руки, звенели и сталкивались браслеты из серебряной проволоки, что привозили из Мардина мастера искусства телкари. Смотрел ещё Дарий. Выгнулась гибкая спина, как откинулась Кали назад — так, что нити золота в её волосах легли на толстый ворс хорасанского ковра. Острые соски темнели под лёгкой газовой тканью. Губы потемнели тоже, карминным румянцем окрасились щёки. Но вот выпрямилась, сбросила шаль, прикрывающую чуть выпуклый снизу живот с кроваво-красным гранёным карбункулом в пупке. Застучали громко давулы и начала Калима справжний свой танец. Стала раскачивать и зазывно вскидывать бёдра — да только главным зрелищем был нагой и смуглый её живот... Как только человек звычайный мог так чрево своё изгибать — не мог понять Дарко. Твёрдо у него в этом месте было, неподатливо — ну ровно из сосны стругано. - Видно, долгие годы Кали этому училась, - Якубу в темноте он шепнул. - Это ж сколько терпения надо, этак м'язами своими владеть? И не думал я, що таке можливо — покамест сам не увидел. Обнял его сзади за плечи Якуб и в место между затылком и шеей ткнулся горячими губами. Дивнувато это было от товарища, но Дарий смолчал. Може, захорошело Якубу от доброй компании да от вина... Дарий сам не шибко на вино налегал — плеснёт чуток и сильно водой разбавляет. Человеку, к питейным заведениям непривычному, швыдко захмелеть можно. Умолкла музыка — видно, подал янычар хлопчикам какой-то знак. Калима с раскрасневшимся лицом опустилась рядом на ковёр. После упала навзничь на пухлые бархатные подушки, обмахиваясь концом шали. Лоб у жинки блестел от выступившей испарины. - Може, танец нашей Изабель теперь желаешь увидеть? Хороша и она. Будь ласка, покажи Дарию своё умение, - дивчину Якуб попросил. - Отчего же нет? - улыбнулась, выгнула шею Изабель. - Арташес, а ну, «Александру» мне играйте! Задвигался смычок в руке Арташеса, и сразу же узнал Дарко мелодию, любимую греками на всём южном побережье Золотого Рога — от Галатского моста до развесёлых рыбных таверен района Фенер. Озорными были слова той песни — про дерзкую и ветреную девчонку, что ускользает из рук, словно хвостатая саламандра. Вскочила Изабель, взяла тихо позвякивающий бубен, подняв высоко над головой. И как примется выплясывать, плавно покачивая станом! Совсем не такой была эта девочка, как искушённая персиянка Калима. Кружилась, звонко смеясь, разбросав руки в стороны — только реял подол голубого платья. Завесившись ровно текущими каштановыми волосами, поводила голым гладким плечиком. Притворно удивляясь, лицом своим подвижным играла. Словно она и есть противная Александра, что ловко взбирается вверх по прибрежной насыпи, подобрав юбки. Стал хлопать себя по ляжкам Дарко в такт биению барабанов — так захватила простая, понятная мелодия и танец этой дивчины. - Приятно тебе, Дарющ, смотреть на неё? - снова Якуб спросил. - Так. А не змерзне голуба? Плечи вон голые совсем. У меня мураши ползут, а она? Ковдру бы ей, чи шо. И вправду нежарко было Дарию — уж пали ночные росы, и воздух наполнился сильным благоуханием сада. Засмеялся от слов его Якуб, потрепал Дарка по затылку. Кали же так от регота закатилась, что аж дышать не могла — ровно забавное что ляпнул Хилчевский. - Мыслю, кончены на сегодня танцы, - отсмеявшись, Калима сказала. - Чего ещё возжелаете, Якуб-эфенди? Какие будут повеления? - А... наргиле тащите, девки, - махнул рукой янычар. - Арташес, выйдите все вон. Затворили двери с той стороны хлопцы-музыканты. А Калима с Изабель поставили на вытканное на ковре персиянское «древо жизни» три прихотливых сосуда с извивающимися змеями трубок. И про змей-то правильно он подумал — бо всамделе были те покрыты узорчатой, плотно прилегающей чешуёй... Дарко потрогал даже — гадюча шкура, как есть. - Помню я, что не хотел ты сызнова к зелью привыкать. - обернулся к нему Якуб. - Ну так, може, один-то раз дозволишь показать тебе, как наргиле наше пьётся? Пожал тут плечами Хилчевский — не знал он, как и быть. Да любопытство пересилило. - Нехай, - решился козак. - Показывай. Смотрел он, как льёт в цветной сосуд Якуб не воду — но розовое кипрское вино. После берёт из шкатулки пригоршню, смачивает, мнёт в пальцах. Это чтобы липким сделался турецкий томбак, схожим на густое варенье. Рядом раздались щелчки кресала — это Изабель высекала огонь над горшком с дубовыми углями. Вмяла в резную чашу и Кали свой массил, пропитанный мёдом. Изабель кончила с этим раньше, и уж, горку небольшую сделав, положила на вершину щипцами тлеющий уголёк. А после взяла медный колпак и накрыла сверху всё. - Теперь обождать полагается, - Дарку она разъяснила. - Недолго, чтобы сверху только томбак схватился. Дымно тлеет он — для того сверху колпак и одевают. Но были в том колпаке отверстия крохотные — и через них начал скоро сизый, едкий дым сочиться. Зажмурил от этого Дарко глаза — а Якуб к себе его притянул, за плечи обнял, подбородком уткнулся в шею. - Буду учить тебя, как меня когда-то Калима учила, - так посулил. - С непривычки дым наргиле сильным может быть — голова почнёт болеть ещё. Сквозь сизую, плавающую в воздухе завесу дыма не мог он различить лица Кали. Только смех её слышал — хрипловатый, низкий. Якуб дышал ему в шею, носом уткнувшись, будто и Дарий был иттрами надушенный. Поперёк живота лежала его рука, горячим пекла и сквозь сорочку. И давешние почутия вернулись снова — тягучей болью где-то в теле, сильной сухостью во рту. Горящими, как в лихоманке, скулами. - Джаным... шекерим, - шептал тот, жарким дыханием обдавая. Только хуже от этого делалось Дарку. Ажно стон невольный сорвался с уст. А высвободиться из рук якубовых словно недоставало сил, до того сладкой была неизведанная боль. - Якуб! Ради Аллаха, - недовольно цыкнула языком Кали. - О чём мы с тобой говорили, дурья твоя башка? Тот примолк — только слышал Дарко его вздохи за спиною. Вынули девки из бархатного заглубления шкатулки по красноватому коралловому мундштуку. Якуб потянулся, взял тоже, да на конец длинной трубки наргиле насадил. И пальцы у него подрагивали, когда поднёс мундштук к лицу и крепко затянулся. Дарий только услышал, как забулькал конец трубки, что плавал в вине — мягче так табачный дым делался, говорят. Взяли турки привычку упиваться ароматным дымом наргиле у соседей, персов из державы сефевидов — а от кого персы, бис его знает. - Иди сюда, ну, - позвал Якуб между затяжками. - Рот открой, Дарий... да не хвилюйся. Ничего дурного тебе не сделаю. Забулькал он наргиле, и розовое вино поднялось с пузырями в померанчевом сосуде. А потом взял его Якуб за шею и губами к удивлённо раскрытому рту приник. Выдохнул прямо Дарку в рот клубы горячего, терпкого дыма. Аж занемел Хилчевский, до того на лобзание это было схоже. А Якуб отстранился и снова сунул мундштук себе между зубов. Вдохнул теперь сам. - Что, нравится тебе наргиле? - из-под ресниц, глядя он спросил. - Ещё желаешь? Кивнул Дарко — так ведь едва распробовал. А что от такого манера дуреет, как от крепкого вина, это не сказал. Сколько-то длилось это наваждение: вот смыкаются их губы и чует Дарко в самой гортани горечь дыма. Вот отпускает его товарищ — ошалевшего от дивных поцелунков, от табака, от музыки из соседних покоев, звоном сагат отдающейся в ушах. Девки, что с ними сидели, и не видны были за плотным, синеющим дымом. Только смех их и приглушённые разговоры Дарий слышал. Но тут поднялась Изабель, наргиле, стоящие на ковре, обошла. - Отдай ты его нам, Якуб. Дарий нынче наш гость — беседою обещала его развлечь. Пойдём, в саду посидим с тобою, - ласково обратилась она к Дарию. - Вижу, уж нехорошо тебе от дыма. На товарища-янычара покосился Дарко — но тот рукой махнул, идите, мол. Надел тогда Хилчевский сызнова кафтан, полотнище чалмы вкруг головы обернул. Взяла его Изабель за руку и увела прочь из покоев, Якуба с Кали там одних залишив. Что же — оно было и понятно, с коханкой своей товарищ наодынци остаться хотел... *** А пока сидели в резной альтанке, в тёплые верблюжьи ковдры завернувшись, многое Дарко про девок узнал. Да такого, что душе его созвучно было — ведь и Кали, и молоденькая Изабель обе в полон турчинами взяты были. Не по своей воле здесь, в Константинополе. Кали тринадцать лет назад пленили — вскоре, как вошла победоносная османская армия в Багдад, отрешив его от государства Сефевидов. А как в Инстанбул привезли — на третий день хозяйке, Лефтерии и продали. Сама ходила с кетхюдой-мусульманином на Эсир Пазары опытная баба. Никому выбор девушек не доверяла. Ведь бакшиш ей девы приносили, и немалый — такую ночь, как сегодня, не каждый в Константинийе себе позволить мог... И в первые годы тосковала смертно Калима по своей Персии. А сейчас-то так уже обвыклась, что и язык подзабыла свой — как заговорит, слова с турецкими мешаются. После услышал Дарий и самой дивчины сумную историю. Родилась Изабель в далёком гишпанском городе Альмерия. Дивчинкой десятилетней схватили её на берегу берберские пираты. Часто они на побережье за добычей наведывались — в прибрежные рыбацкие деревушки. Бо ненасытная столица османского государства всегда требовала ещё больше — амбры, мехов, вин, прекрасных юных женщин... Продали и её на Эсир Пазары — и первые три года была дивчинка джарийе в доме старого бея. А как помер тот — вдова всех прежних рабов гуртом продала. Так увидела Изабель на рынке Лефтерия — взяла, цену торговцу ишаками перебив. Долго говорили они — хотя, больше-то Дарко слушал. Ведь кому расскажет девка из таверны, как важко ей на свете живётся? Кому откроет неизбывную тоску по отцу и матери, навсегда потерянной родине? Сердце всё будто выплакивала Изабель, когда на плече у него ревела. Можно было это — ведь вся ночь у неё выкуплена была. Так-то красноносой, непривабливой на глаза гостям не покажешься. Строго их держала старуха Лефтерия — учила, как лучше голод мужской утолить, как плод нежеланный вытравить. А воли никакой не было девкам. Всё, что видели они — четыре стены в таверне, деревья в магнолиевом саду да кюлийе Эйюпа-эфенди, видную с холмов. - Да мы ещё ничего, хорошо устроились, - улыбалась сквозь слёзы Изабель. - У Лефтерии на широкую ногу всё поставлено. Лучшие блюда, вина, кого попало хлопцы-вышибалы не пускают. Знаю я уже в лицо всех, кто приходит, привычки их помню. А бабка нас вон одевает, как султанш, ты посмотри. Таверну из камня выстроила — пусть хоть весь Фенер дотла выгорит, она стоять будет... Так их в тёмный предутренний час и застал вышедший в сад Якуб: Дарко на скамье сидел, голову Изабель себе в колени уложив. По волосам дивчину гладил. - Машалла! Я уж решил, в паломничество тоже вы отправились. Нейдёте назад уж сколько времени. А вы вон как угнездились. Вышла тут к беседке и Кали, из неё янычара за руку вывела. Зашептала ему что-то — да с обличием сердитым, негодующим. На Дарка кинула взгляд — и снова покачала головой, с жаром объясняя что-то Якубу. Но упрямой была складка меж сведённых бровей — не соглашался Якуб Темрен со своею коханкой. Сказала тогда Калима смурная: - Скоро уж рассвет. Покидают таверну гости — и вам, Дарий, пора идти. - Идём, Дарющ, - поманил к себе Якуб. - Заплатил я бабке Лефтерии сполна, ничто нас здесь не держит. Доволен ли ты походом в таверну? Не знал, как ответить лучше, Дарко. Посмотрел в исполненные надеждой карие очи — и кивнул. - Дякую, Якуб-эфенди. Хорошо я время провёл. - Прощай, Дарий, - опустила Кали глаза. - Даст Аллах, увидимся ещё — но навряд ли. - Зачем говоришь так? - гневно раздул ноздри Якуб. - Ещё придём! Изабель молча обняла, привстав на цыпочки, чтоб дотянуться. - Пусть хорошо у тебя всё будет. Да хранит тебя Господь. После вывел заспанный Баграм вороного жеребца. Уселись они с Якубом на прежний манер. - А хочешь, в море искупаемся, а? - полуобернулся тот, как зарысил жеребец по дороге. - Халич на рассвете посмотришь. - Можно. Отчего ж нет? - согласился Хилчевский. Обхватил его за пояс, а Якуб аж задрожал отчего-то, выдохнул судорожно. - О, Аллах, - пробормотал янычар себе под нос, - ты всемогущ. Что же мне делать? Видно, что-то терзало его товарища — да спросить о том не смел Дарко. *** Стреножив вороного, оставил Якуб его объедать стебли сочного портулака на каменистом склоне. Рассвета ещё не было, но ночная тьма рассеялась, став туманной мглой. Тут застучали во всей округе давулы, и раздался в тишине возглас муэззинов с высоких башен, многоголосое: «А-аллаху акба-ар!» Сел тут на пятки янычар, повернувшись к морю спиной, стал совершать утренний намаз о двух ракятах, прижимаясь к серому камню лбом. Подымался, стоя на коленях, ладони обращал к небу — и снова поклоны бил. Перекрестил себя и Дарко, произнёс одними губами «Господи, помилуй, спаси, сохрани». Може, не забыл его Боженька — а с умыслом такие испытания даёт? Но вот кончилась молитва Сабах, поднялся на ноги Якуб. - Бежим вниз! - азартно он рукой махнул. - Давай наперегонки! И как припустили они с высокого, крутого холма к белой пене прибоя! Длинное полотнище позади янычарской шапки Якуба трепетало, как воинский прапор. Полы его долармы раздуло ветром — распахнулись они широко, как крылья птицы. - А-аааа! - заорал во всю глотку Дарий, опьянев от чувства свободы, руки раскинув. Ветер свистел в ушах, ноги чуть завязали в мягком песке, как сбежал он к самой кромке воды. - Скидай всё, пошли купаться! - крикнул Якуб. И первым гудзики из больших петель вынимать стал. Брякнула оземь янычарская шапка с золочёным очельем, зарылась в песчаный холм костяная рукоять ятагана. Дарий тож швыдко раздеваться стал — в море-то ведь ни разу не окунался, цикаво было. Снял уж Дарко через голову сорочку, оставшись в одних только шароварах. Тогда и увидел, как ослепительно вспыхнул на востоке первый солнечный луч. Золотой край солнца показался над горизонтом и всё вокруг вмиг обрело краски. Вода стала густо-синей, как дорогая фарба с лазурного камня. Ярко-розовыми — пышные заросли тамариска наверху песчаной гряды. - Иди сюда, Дарющ! - помахал ему руками Якуб, стоя уже по плечи в воде. Зайдя в море, сразу покрылся мурашами Дарий — холодным был залив в начале вересня, ажно икры сводило. Волна подобралась исподволь, вздулась горбом и плеснула в лицо, окатив брызгами. Солоно сделалось на губах, и крепко зажмурился он, бо защипало очи. После лёг Дарко на воду и короткими гребками поплыл — как в речке, бывало. Чудово было столь лёгким, бесплотным себя ощутить! В морской воде всякое движение легче было. Сделав глубокий вздох, головою вниз он нырнул — и широко раскрытыми глазами увидел россыпь белёсых ракушек на дне. Вьющихся меж разлохмаченных лент водорослей подвижных рыбок. А как вынырнул на поверхность да отдышался — опрокинулся козак на спину, руками да ногами чуть шевеля. В небо, по краю зелёное, глядеть стал. Даже не верилось Хилчевскому, что с ним это всё видбувается. И всамделе купается он в заливе Золотой Рог в стороне турецкой. Долго ему так дозволил пробыть Якуб — покачиваясь на волнах, не думая вовсе ни о чём. Слышал Дарко только мерный плеск волны и писк чаек. Потом очнулся от этого оцепенения, поплыл к берегу — далеко его, оказывается, отнесло. - Дарющ! - увидел его Якуб, обрадовался. Тот стоял в воде, и пена окатывала его до самой шеи, как прибивала к берегу волна. Доплыл Дарко до того, что на твёрдую почву можно было ногами стать. Тут-то и увидел, что товарищ его стоит в море нагой по пояс. Поглядел на густую чёрную шерсть на груди, сквозь кою розовые соски проступали — и не смог отвести глаз. А как поднял голову, подойдя — так на жадный взгляд якубов наткнулся. Смотрел тот на губы Дарию, сглатывая, и кадык прокатывался по шее. Вышел Дарко из воды по бёдра — а Якуб ближе шагнул, руки ему опустил на плечи. - О, Аллах... Не могу я больше, джаным. Не могу! Сказал — и, взяв его за шею, губами Дарку в рот впился. Коротким, сильным, голодным поцелуем — так, что будто дух вышибло из него. А как схватил его Якуб рукой между ног — так и понял козак, что за место у него ныло да болело. Бо хер его выгнутый, стоячий сжимал Якуб Темрен сквозь мокрый, облепивший шёлк. И так желанно, сладостно это было, что запрокинул Дарко голову и на поцелуй его ответил. Обнял, тесно к себе прижал, бедром чуя большой и твёрдый, настойчиво трущийся об него елдак. Как же хотел его Якуб! Целовал с такой страстью, что губы заболели. Тело его ласкал-оглаживал, зад вожделенно сжимал обеими руками, тискал. Развернулся, к берегу стал пятиться Хилчевский, чтоб из воды-то им выйти — так очутились на гладкой полосе, которую лизал прибой. Дарий, за нижнюю губу укусив, взялся за напряжённый его хер, ощупал. Тяжёлый тот был в руке, ладный собой, длинный. И таким долгим, вымученным стоном отозвался Якуб, что толкнул его в грудь Дарко и на мокрый песок завалил. Что творит он — даже и не думал Хилчевский. Одного только хотелось — ещё целовать, не отрываясь. Всовывать ему между бёдер, мощные предплечья к земле придавив. Стонал под ним глухо янычар, глаза закатывались у Якуба, как тёрся его хрен о дарков живот. Нашарил тот как-то конец шнурка и шаровары Дарию распустил. Залез под бечеву и как начнёт его щупать... Да так хтиво, зад волосатый широкими ладонями лаская. Задыхающимся голосом еле выговаривая: - Хайятым... нефесим, биртанем! Значит: «жизнь моя», «моё дыхание», «единственный мой» — эти-то слова он понимал... Задурел от ласк этих Дарко. Крепко в губы его поцеловал, рукой бесстыдно за елду ухватил — тут же и почуял, как горячим сквозь шелка прожгло. Только два раза потёрся он о Якуба своим — и померк перед глазами свет, долгой судорогой всё тело прошило. Сколько лежали они так, распластавшись бок о бок на песке, Бог его знает. Волной окатывало ноги и живот, чтобы медленно схлынуть. Даже чутка пошевелиться Хилчевский не мог. А Якуб и сейчас за руку держал, будто отпустить совсем боясь. Но исподволь наполняла всё его существо смутная тоска. Бо какой же Якуб ему товарищ, коли закоханый он в Дарка? Слова такие ведь только от сердца говорят. Ох, негарно это было — что не смог Хилчевский себя утримать. Как те утомлённые долгим воздержанием паломники, о которых Якуб нещодавно толковал... Notes: Ат Мейданы — Ипподром, буквальный перевод византийского названия этого места. Ода — янычарское общежитие. Фирман — официальный указ правящего лица (султана, хана, шаха). Чорбаши — янычарский полковник. Буквально это слово означало «повар». Впрочем, все чины в оджаке, кроме самых высших, были на пищевую тематику. Пьяница Селим — османский султан, правивший примерно за век до описываемых событий. Не был в прямом смысле слова пьяницей, однако был известен в народе любовью к употреблению вина. Одним из мотивов завоевания Кипра Селимом был беспошлинный ввоз греческих вин в столицу. Дивит — писарский футляр, содержащий перо и чернильницу. Носился подчинёнными кятиба на поясе. Эйялет — административная единица в Османской Империи, соответствует провинции. Карамюрсель — двухмачтовое грузовое судно, окрашенное в чёрный цвет. Усьма — растение, которое в Речи Посполитой называлось вайда красильная. Используя в числе прочих ингредиентов его сок, ткани окрашивали в синий цвет. Однако, на востоке сок усьмы использовался для стимуляции роста бровей и ресниц. Джума-намаз — пятничная молитва, самая главная на неделе. Люлеташи — белый поделочный камень сепиолит. Барзах — мусульманский аналог Чистилища, где души ждут Судного Дня. Ибрагим Дели — «Безумный Ибрагим». Такое прозвище султан получил потому, что ввиду 17-летнего одиночного заточения в павильоне Кафес действительно стал невменяем. Слово Кафес буквально означает «клетка». Дильзис — особая категория дворцовых рабов, которые были немыми или глухонемыми (при этом нередко обучены грамоте). Табут — гроб. Кардешим — сестрёнка/братишка. Севгилим — дорогой (с оттенком любимого). Кюлийе — комплекс сооружений, обычно включающий мечеть, медресе, хаммам, фонтаны, приют для старых и немощных. Возводилось кюлийе обычно на деньги богатого человека, которые тот жертвовал безвозмездно, получая в ответ благодарность единоверцев. Сагаты — маленькие (сантиметра 2 в диаметре) металлические тарелочки, прикрепленные к бечеве с двух сторон. Одевались на пальцы и использовались как звуковое сопровождение танца. Красив, как Юсуф — считалось, что пророку Юсуфу Аллах дал половину красоты Адама, остальную же распределил между всеми людьми. В христианской традиции красота Юсуфа упоминается в библейской истории про Иосифа и жену Потифара. Бюльбюль ювасы — «гнездо соловья». Мимар Синан — самый известный османский архитектор, который в начале своей карьеры был янычаром. Султан Сулейман Кануни заметил его способности, когда в походе нужно было в очень краткие сроки построить мост через реку. Фенер — район на южном берегу Золотого Рога, получивший называние от греческого «фанари» — маяк. Греки, населявшие район, традиционно назывались фанариотами. Шекерим — мой сладкий. Ракят — последовательность молитвенных движений и поз, составляющая цикл. Каждый намаз из пяти предписывает определённое число ракятов. Иншалла — говорят, когда что-то задумывают, и хотят чтобы это исполнилось. Машалла — выражение восторга или удивления. В обоих словах присутствует обращение к Аллаху.