Америка после дождя/Конец игры

      Возвращение. Я выплываю из холодных вод, обновлённый. Боли нет. Я глубоко вдыхаю и выдыхаю. Это словно второе рождение. Второй шанс. Значит, до этого была смерть?.. Значит, смерть…       Чувства начинают раскрываться постепенно. Странный запах, заполняющий ноздри — что-то горелое, что-то острое и резкое, и, уходящей нотой, что-то тяжёлое и цветочное… ощущение твёрдой поверхности подо мной, структуры ткани, наброшенной на тело; звук тикающих часов — тиканье на «два голоса», размеренное и, поверх него, сумасшедшее, со своим собственным ритмом; почти полная темнота, на потолке пляшут тени, отбрасываемые вычурными канделябрами…       Я всё ещё у Беласко. Где же он?       Пробую голос.       — Граф? — получается даже ниже, чем хотелось бы. Прямо рычание.       — Мм. Парсефаль, — зелёные глаза материализуются из темноты. — Как себя чувствуешь?       — Отлично. Великолепно. Твоё средство сработало?       — Ещё как. Здесь было целое побоище. Можешь вставать, кстати. Ну или лежи, отдыхай.       — Это тебе, наверное, нужно отдохнуть?       — Мне? Не-эт, Парсефаль. Наоборот, я полон сил.       Я вспоминаю что-то про то, что Граф собирался «съесть» кровавые чары.       — Подкрепился?       — Ещё как. И на потом осталось. Хочешь взглянуть?       Я сажусь, завернувшись в парчовое покрывало. Небольшая слабость, и только.       — Давай.       В комнате становится светлее. Граф отходит к одному из каменных столиков, расставленных по углам комнаты, и, взяв какую-то бутыль, возвращается ко мне.       — Это… оно?       — Это они.       Я заворожено наблюдаю за странной, лунного цвета субстанцией, напоминающей то ли кисель, то ли густой туман, медленно кружащий внутри бутыли.       — Они?       — Она и он. Сложное взаимодействие. Поверь мне, встречается такая штука крайне редко, и тебе позволительно о ней не знать. Я и сам не надеялся встретить подобное заклятие…       — Надолго хватит?       — Да уж поверь.       — Для тебя это как какой-нибудь редкий вид сыра?       — Не совсем так… это не только гурманство, это ещё и жизнь.       Граф подаёт мне мою одежду. Когда я встаю на ноги, то обнаруживаю, что, всё-таки, слабость несколько сильнее, чем я думал. Шнурки на ботинках я завязываю при помощи заклятия.       — Не беспокойся, Парсефаль. Это всё пройдёт к концу дня. Хотя, конечно, я бы на твоём месте не рвался сегодня на работу. Могут быть… побочные эффекты.       — Беласко. Если всё прошло удачно…       — Не сомневайся. В противном случае, ты был бы уже мёртв.       — Даже так… хорошо. Что я тебе должен?       Он поднимает бутыль в жесте тоста:       — Ты уже заплатил мне.       — И ещё… Беласко, ты знавал Гриндевальда, когда учился в Дурмстранге?       — Нет, Парсефаль. Я учился в Дурмстранге задолго до того, как там появился Гриндевальд. Но я почти уверен, что знаю, какую именно секцию в библиотеке он изучил лучше, чем многие… кроме меня.       — Сколько же тебе лет, Беласко?       Он таинственно улыбается.       — Больше, чем ты можешь себе представить.       — Значит… до встречи?       — До встречи, Парсефаль. Напоминаю, что жду тебя в «Аду», как обычно, в пятницу. Займёмся уже твоими икрами.              Когда я выхожу на улицу, то в первые минуты оказываюсь вынужден прислониться к ближайшей стене: ноги внезапно подгибаются. Однако голова ясная. Такая ясная, какой она не ощущалась уже очень давно.       Я собираюсь с силами и, дойдя до ближайшей подворотни, трансгрессирую домой.       

***

             15 февраля, время идёт к четырём часам вечера. Сколько же я проспал у Графа?       Никаких следов Габриэля. Никаких его вещей. Записку я обнаруживаю на диване в гостиной — всего несколько слов на листе бумаги:       «Я не вернусь. Не ищи меня. Габриэль».       Я смотрю на буквы, зная, что за ними стоит почти четырнадцать месяцев наших отношений, и понимаю, что теперь я уже ничего не могу сделать для Габриэля. Для Криденса. Если и была такая возможность, то она осталась где-то в прошлом. Я понимаю, что он действительно ушёл. И что его действительно не имеет смысла искать.       Но, всё-таки, мне нужно время. Можно убрать заклятие, но не память…       Можно убрать и воспоминания, но я не хочу терять прошедший год, даже такой, каким он был. Нет.              Всё, что я могу сделать сейчас — это попытаться уже на свою обновлённую и свежую голову разгрести все гриндевальдовские завалы, которые почти погребли под собой Персиваля Грейвза.       И, кстати, я больше не ощущаю Гриндевальда. Равно как и Габриэля.       Связь исчезла.       

***

             Меня выводит из моих размышлений серебристый перелив сигнала зеркала, которое мы используем с Серафиной для быстрой связи. Я сажусь за столик и провожу рукой по идущей рябью поверхности.       — Грейвз! Что это значит? Вторые сутки пытаюсь выйти с Вами на связь…       Она явно рвёт и мечет.       Я устало подпираю подбородок рукой.       — Серафина. Мне кажется, нам лучше обсудить все наши дела при личной встрече. Я намереваюсь сделать заявление.       — Что?! Что Вы себе позволяете, Грейвз! Какие «наши дела», что…       — Буду через полчаса в Конгрессе.       

***

             Через полчаса, проглотив всё, что могло сочетаться без побочных эффектов, из арсенала тонизирующих средств, я вхожу в кабинет госпожи Президента. И очень плотно запираю за собой дверь.       — Мне удалось выйти из-под контроля. — Я снимаю пальто и небрежно перебрасываю его через спинку одного из стульев.       — Грейвз, о чём Вы говорите? — Серафина, стоящая возле стола, прикрывает глаза и явно считает мысленно до десяти.       — О том, — я подхожу ближе, — что весь прошлый год рядом с тобой, Серафина, действовал Гриндевальд.       — Чушь…       — Фина, дорогая, если ты и дальше намерена закрывать глаза на то, что происходит в непосредственной близости, то я, вероятно, усомнюсь, стоит ли снимать свою кандидатуру с будущих выборов…       Она распахивает глаза.       — Что ты сказал, Грейвз? Повтори. Про кандидатуру.        Так, она перешла на «ты». Обнадёживает. Как можно мягче, я повторяю:       — Я собираюсь снимать свою кандидатуру с выборов. Вся моя программа — это Гриндевальд чистой воды.       — Но… но Персиваль, ты не можешь…       — Почему же?       Её взгляд меняется. В нём ощущается отчаяние.       — Потому что… кто же, кроме тебя? Я вижу, что происходит. Люди хотят идти за тобой.       — Не за мной, Фина. За Гриндевальдом.       — Но ведь ты — не Гриндевальд!       — Теперь — нет.       — Грейвз, Вы абсолютно…       — Нелогичен? Вовсе нет. И давай на «ты», Фина. Здесь только мы вдвоём.       Вдвоём и в опасной близости. Серафина за прошедший год не получила не единого знака внимания с моей стороны. Это уязвило её гордость. И всё-таки она берёт себя в руки. Не сдаётся пока.       — Хорошо, давай на «ты». Весь прошедший год ты только и делал, что поднимался наверх, хотя и оставался на своём прежнем положении начальника Аврората. Я не «закрываю глаза», Персиваль. Я вижу всё даже слишком хорошо. Ты — харизматичная и обаятельная личность, прирождённый лидер. А я… не смогла удержать Гриндевальда… не перебивай, Грейвз! Это моя вина! Я слишком хотела сохранить лицо, удержать целостность нашего сообщества. Ты не боялся говорить правду. Не знаю, что это было — действительно ли какие-то чары или ещё что-то… ты не боялся ничего. Тебе было плевать на то, что скажут о тебе с Криденсом, а, поверь, люди говорили. Ты просто продолжал работу. Пойми, Персиваль, если сейчас ты снимешь свою кандидатуру — за кого они, все эти люди, не способные по-настоящему оценить своё положение в дни всё возрастающего… гнёта… со стороны немагов — за кого они будут голосовать?       — Ты была неплоха два срока подряд.       — Но третий — вряд ли… — Серафина горько усмехается. Такая сильная — и хрупкая одновременно. — Ты нужен нам, Персиваль. Ты нужен людям. Нужен мне…       Она снова прикрывает глаза, на этот раз устало, и я обнимаю её за плечи.       — Персиваль... — Её голос звучит глухо. — Просто не делай глупости… не делай этой глупости…       — Шшшшш, Фина… — Я начинаю немного покачиваться. Потом отстраняюсь и начинаю целовать её, сперва совсем лёгкими поцелуями в лоб, скулу, щёку… наконец, добираюсь до губ, и Серафина подхватывает поцелуй и отвечает на него.       Сколько же она ждала?..       — Стой, стой! А Криденс? — Теперь она отстраняется.       — Его больше нет. Нет здесь. Мы расстались. И вообще, это всё было… — «Странно», добавляю я про себя, но не вслух. — Он уехал. В Европу. — Не знаю, отчего я так говорю. Просто само получается. — Вместе со своим отцом.       — Вы нашли его отца?       — О да… это оказался… маг.       — Ну вот и хорошо…       — Ничего не хорошо, Фина, но так уж оно происходит.       —Ты пессимист…       — Пришлось им стать.       — И циник!       — Только с тобой, Фина…       Мы снова целуемся, и снова Серафина прерывает поцелуй.       — Постой… — Она делает движение волшебной палочкой, вроде росчерка. Я ухмыляюсь, так как знаю, что это означает: с той стороны двери появилась табличка «Не входить! Чрезвычайное совещание!» Затем — ещё одно движение, направленное куда-то вниз и сопровождаемое почти неразличимым шёпотом. Что-то новое? Я не хочу об этом думать, привлекая её к себе. Я ощущаю, как внутри меня снова разгорается пламя, и что это пламя окончательно приводит меня к себе. Я подхватываю Серафину и сажаю её на стол, продолжая целовать выгибающуюся шею и тонкие ключицы, а потом — снова губы, и губы, и губы… я срываю тюрбан с её головы, и чудесные платиновые локоны рассыпаются по плечам, я накручиваю их на пальцы и перебираю. Одну за другой расстёгиваю пуговки на блузке. Серафина прижимается ко мне всё теснее, с губ срывается тихий стон. Время перейти ко второй стадии. Сегодня на Серафине, к счастью, не брючный костюм, а плиссированная юбка чуть ниже колен, и я, задрав подол, просто запускаю под него руку. Тут становится понятным действие второго заклинания: бельё волшебным образом пропало. Серафина восхитительно гладкая и уже мокрая. Я помню, что на вкус она — как пряный мёд.       — Гадкая девчонка, — шепчу я, начиная действовать рукой. Серафина откидывается назад и прикрывает глаза.       — Но… ведь ты… этого… хотел… — выдыхает она синхронно с моими действиями.       — Мы оба этого хотели…        Я ласкаю её, доводя до умопомрачения, до того момента, когда её голос становится хриплым, и она начинает просить меня, с каждым разом всё настойчивей, пока, наконец, не впивается острыми наманикюренными ноготками мне в плечи, а сам я не ощущаю, что полностью готов к третьей части.       Тогда я убираю руку и не спеша расстёгиваю брюки. Полностью вставший член исключительно меня радует.       Я снова прижимаюсь к Серафине, и она обнимает меня своими восхитительными ногами, обутыми в туфли на шпильке.       — Ну же!       Я всё ещё медлю.       — Фина… как насчёт того, чтобы выйти за меня замуж?       — Сволочь, — восторженно выдыхает она.       Добро пожаловать в реальность, Персиваль Грейвз!       Я вхожу в неё одним рывком.

КОНЕЦ.