2. Криденс/Габриэль
29 января 2017 г., 18:15
Возможно, проблема была в том, что Геллерт был первым. Первым настоящим магом в жизни Криденса.
Была, конечно, Тина, спасшая его тогда от очередного наказания. Но с глазу на глаз до случая в метро он виделся с ней только один — тот — раз. И она ничего ему не рассказывала. Ничего не объяснила. А Геллерт…
Именно он нашёл Криденса, сообщил ему о существовании магического мира, о принадлежности Криденса к этому миру. Криденс помнил, какое сильное впечатление на него произвели чары Патронуса — Геллерт демонстрировал его как один из примеров волшебства. Пусть под личиной Персиваля: потом Криденс всё равно узнал и этот тон, и это выражение глаз, и жесты. И телесные ощущения.
Долгое время он хранил их в памяти, как редкие жемчужины, извлекая по одной и любуясь игрой света на гладкой поверхности. Тот день, когда почувствовал прикосновение чужой руки к своему лицу, поднимающей его подбородок, не для того, чтобы в следующий момент нанести удар, а для того, чтобы заглянуть в глаза — он не мог в то время ещё смотреть в глаза, все глаза были для него глазами Мэри-Лу, и тогда рука скользнула выше, погладив его по скуле. Или день, когда Геллерт привлёк его к себе — одна рука на затылке, другая легко касается поясницы, слабый пряный аромат дорогого пальто. День, когда он попросил Криденса показать свои ладони в первый раз, и день, когда вместо того, чтобы убрать шрамы, сперва слизал кровь из свежих порезов, и в тот же день он впервые поцеловал Криденса, прямо в губы, всё ещё в крови (это было страшно, Криденс запаниковал, но не смел сопротивляться. А потом стало хорошо). День, когда он застегнул на шее Криденса шнурок с подвеской, его дыхание на коже. День, когда Геллерт странно улыбнулся маской Персиваля и толкнул его к стене узкого тёмного проулка, а Криденс понял, что он уже всё знает, что он догадался — но ничего не мог поделать, моля бога дать ему эту возможность — умереть от руки мага, а не матери, поскольку кирпичи неровной кладки впивались в спину сквозь тонкую ткань одежды, и все полученные накануне раны вновь начали кровоточить, но бог в очередной раз оказался глух, не принял его жертву, а Геллерт был возбуждён запахом крови, словно хищник на охоте, и ему было плевать, что совсем рядом ходят люди, что холодно, плевать на грязь вокруг — он кусал губы Криденса до крови, он расцарапывал ногтями следы побоев на спине, и его глаза горели фантастическим лунным сиянием, так странно — карие глаза и этот свет, совершенно не сочетается… и та, последняя встреча — последняя встреча с Геллертом-Персивалем — после того, как Мэри-Лу уже была мертва, и Честити мертва тоже — эта пощёчина и показная провокация: в этот момент они уже оба знали, что Модести здесь не при чём, и позже Криденс понял, что Геллерт хотел убедиться… позже, позже… однако тогда всё чуть было не закончилось. Но даже эту пощёчину Криденс бережно сохранял.
Потом, в больнице, ему казалось, что он родился заново. В какой-то мере так оно и было. Сила Обскура перестала быть паразитической, исчез её постоянный гнёт, панический ужас перед неконтролируемыми вспышками постепенно растворялся в рутине одинаковых дней, в исцеляющих заклятиях и зельях, в ласковой редакции воспоминаний (у него спросили разрешения на редакцию, он согласился, что кое-что можно приглушить, но не убирать совсем. Это было так странно, что кто-то что-то у него спрашивает, а не делает сразу, просто потому, что сильнее и опытнее). Он подружился с Тиной — она защищала его права (оказывается, у него есть права), а затем и Куинни Гольдштейн, долгое время не в состоянии поверить, что действительно может быть интересен этой красавице с внешностью голливудской актрисы, что действиями людей может руководить нечто иное, чем жажда власти и тотального контроля. Впрочем, укоренившееся за годы жизни с Мэри-Лу подозрительное отношение к женщинам временами брало верх, и, замечая, каким печальным становится лицо Куинни, Криденс ощущал себя привычно виновным. Что-то знакомое. Что-то неизменное в этом новом мире.
Когда он впервые увидел Персиваля Грейвза, это было подобно удару под дых: он помнил и не помнил, узнавал и не узнавал этого человека. В первую секунду Криденсу показалось, что это — очередная провокация, и он уже был готов на что угодно, даже на вызов Обскура, лишь бы эти глаза не смотрели настолько безразлично, но на месте Обскура оказалась пустота, а затем одежда Грейвза вспыхнула. Криденс так и не понял, как ему это удалось. И реакция мужчины (а это оказался незнакомый ему мужчина, несмотря на внешность) тоже была странная: Криденс слышал, что он кричит, видел, как пытается рефлекторно вытащить волшебную палочку (которой в тот момент не было) — и в то же время мужчина оставался, как был — стоял столбом и бессмысленно смотрел в стену за спиной у Криденса, делая неловкие движения рукой. Позже он узнал, что это действительно Персиваль Грейвз, и даже сам смог убедиться в этом: Патронус Грейвза не имел ничего общего с Патронусом Геллерта. За исключением количества лап.
Криденсу было и странно, и интересно. Этот настоящий Грейвз был другим. Не тем Грейвзом, которого он вспомнил в ситуации шока, к которому он привык за их не слишком долгое знакомство. Этот был в чём-то жёстче, резче. И он абсолютно точно не стал бы его целовать первым. Когда Грейвз попытался отстраниться — наверное, глупая была затея, тот поцелуй под омелой — у Криденса что-то оборвалось внутри. Он и сам бы не смог сказать, на что надеялся. Этот Грейвз ничего о нём не знал. Может быть, какие-то факты из досье, которое ему приносила Тина. В любом случае, он не знал Криденса изнутри так, как его знал Геллерт.
Всё изменилось после ночи на Рождество. Какое-то необъяснимое чувство заставило Криденса встать с постели и прокрасться в комнату Грейвза за пару минут до того, как там появился другой — демон. Сперва он никак не мог увязать всё в один образ: разговор, голоса, действия. Ему казалось, что его сознание двоится. Оболочка и содержание существовали отдельно и творили то, о чём Криденс не мог мечтать в самых смелых фантазиях, уверенный, что бог всё слышит. Кровь прилила ему в голову, стучала в ушах. Он с трудом понимал, о чём идёт речь, но уловил имя — «Геллерт». Этот Геллерт был явно демоническим и страшно знакомым. (В то время Криденс ещё не знал, что так зовут Гриндевальда: в разговорах обычно упоминали только фамилию. Гриндевальда, который, по словам Тины, «его использовал», с чем Криденс не был согласен. Кроме того, он подозревал, что часть воспоминаний у него исчезла вместе с Обскуром. Или была хорошо заглажена специалистом по работе с памятью. Но не жемчужины, их он прятал особенно хорошо.) Когда другой покинул комнату, Криденс не удержался и подошёл к спящему — усыплённому — Грейвзу, ощущая одновременно гордость оттого, что тот сопротивлялся до конца и непонятное разочарование: всё можно было сделать намного проще и быстрее. Без провокационных «красивых» фраз. Или, может быть, Грейвз просто не может иначе? Или таково воздействие сил демона?.. Ведь демонам очень сложно противостоять. А Грейвз даже не пытался молиться.
Следующий день мог бы быть самым счастливым в жизни Криденса: у него, наконец, появилась собственная волшебная палочка. Но тень от пережитого ночью заставила активизироваться память, и память брыкалась, куски воспоминаний перекрывали друг друга, и у него абсолютно, абсолютно не получался Патронус. Зато Грейвз был внезапно чуток и даже нежен, и Криденс спрашивал себя, не последствия ли это прошлой ночи? Предположение Грейвза о том, что он выпил лишнего, показалось Криденсу не настолько забавным: если ты аврор, ты не должен позволять чему-то постороннему влиять на свою боевую способность. Но когда Грейвз пообещал «выбить челюсть демону», и, в особенности, когда он начал отвечать на поцелуи Криденса, и даже сам перехватил инициативу, всё произошедшее стало восприниматься, как дурной сон. Если бы не манера Грейвза переходить от поцелуев к работе, сразу и без предупреждения. Работа была для него всем, и в больнице Грейвз больше всего страдал от собственного бессилия, от отсутствия экстрима и конфискованной палочки, с удвоенной энергией обучая Криденса всему, что знал, и практикуя сам беспалочную магию, чтобы «не потерять навыков». Кроме того, в определённой мере он зависел и от Криденса, так как никто, кроме него (и демона!) больше не видел в Грейвзе адекватного члена общества. Тина старалась изо всех сил, но даже она временами выглядела разочарованной после очередного визита к своему бывшему боссу.
Потом у них с Грейвзом долго ничего не было, и, как решил про себя Криденс, вероятно, и не могло быть с самого начала. Не с этим Грейвзом. Рождество было ошибкой. Поэтому оставалось только сосредоточиться на магии и бесконечных спаррингах в гимнастическом зале больницы, на что Грейвз шёл охотно и всегда. Солдат.
В это же время партия игры шла своим чередом, фигуры делали ходы, ситуация неуклонно менялась, приближаясь к кульминации.
Теперь демон являлся Криденсу. Если бы он был с самого начала уверен, что это не сон, он, возможно, начал бы действовать раньше. Но всё происходило на тёмной грани реальности, там, где всё зыбко и слишком непонятно: голос во сне, призрачные прикосновения, вызывающие смутный резонанс, попытки вспомнить, натыкающиеся на гладкую стену защищающих рассудок чар.
До той самой ночи. Ночи, которая всё поставила на свои места. Ночи, когда он понял, что демон Геллерт и есть Гриндевальд. Когда он вспомнил сразу всё. Когда узнал, что Гриндевальд — его отец. Башня, стены которой так старательно возводила Мэри-Лу, рухнула в один момент, он впервые оказался действительно свободен, но эта свобода едва не убила его, привыкшего к тюрьме. Всю свою жизнь Криденс мечтал о настоящей родительской любви. Но не думал, что эта любовь будет настолько буквально физической. «Ничто не истина, всё дозволено» — кредо ассасинов, которое, как он узнал позже, так любил повторять Геллерт. И ещё: «Мы все понемногу умираем». Шок, когда в голове сложился целостный образ — знакомые жесты, интонации, обороты речи и эта внешность. Сперва Криденс не мог воспринимать Геллерта вообще, как человека, но постепенно понял, насколько содержание в его случае соответствует форме. Жемчужины получили оправу. Шок оттого, что всё внутри Криденса кричало о неправильности происходящего — и, в то же время, было жгучее чувство удовлетворения: самый могущественный маг современности — его отец. И он нашёл Криденса. И выбрал его, ничего о нём не зная.
Разумеется, всё это пришло не сразу. Сразу пришёл ступор. И депрессия. Долгая спираль, уходящая вниз, в черноту и боль: груз узнавания и понимания оказался слишком велик.В какой-то момент Криденсу показалось, что этот груз просто переломил его хребет. Ему действительно хотелось умереть тогда. Он целыми днями придумывал различные способы, от простых до крайне изощрённых. Однажды он посвятил сутки сочинению предсмертной записки. Он знал, что будет гореть в Аду в любом случае, и самоубийство уже не играло решающей роли во включение его в ряды непрощённых.
Дело было даже не в том, что демон оказался человеком, а в том, что Криденс к нему чувствовал. Сыновья не должны так относиться к своим отцам (в том, что именно он сам делает что-то противоестественное, Криденс не сомневался ни на минуту. Геллерт во всех своих проявлениях был абсолютно цельным и последовательным. Неестественным он быть не мог просто по определению). Вся прошлая жизнь стала как будто стеклянной и очень хрупкой, она таяла на глазах. И присутствие рядом Грейвза не делало её легче.
Когда Криденс видел эти печальные карие глаза, наводившие на мысль о глазах верного пса (Патронус Персиваля — собака породы боксёр, воистину верное отражение сути), ему становилось совсем тошно. Он был бы рад, если бы Грейвз, наконец, выздоровел. Вернулся бы в свой Конгресс, занялся каким-нибудь нужным и важным делом, а не торчал каждый вечер у кровати Криденса. Потом Грейвз уходил, и временами его место занимал Геллерт. Он не пытался понять или утешить Криденса. Он наблюдал. Иногда он ложился рядом и обнимал его, явно не из чувства сострадания. Каждый раз в такие моменты кровь начинала сильно стучать в голове, Криденсу мгновенно становилось жарко, он изо всех сил пытался не реагировать, пытался дышать размеренно — и не мог. Не тогда, когда чувствовал эти губы, целующие его в основание шеи, когда слышал вкрадчивый шёпот: «Будь со мной, Габриэль. Будь моим».
После каждой такой встречи Криденс ощущал чудовищные угрызения совести, собственную податливость и неспособность хоть как-то противостоять своим богомерзким желаниям. В один из дней он решил, что лучше всего будет призвать какой-нибудь сильнодействующий яд из отсека с лекарствами (название его можно было бы узнать по справочнику, если попросить Тину его принести), но из-за слабости не смог даже как следует держать палочку в руке.
А потом Грейвз, явно ощущая своей гипертрофированной интуицией неладное, решил поселиться в комнате Криденса. Сторожевой пёс. По крайней мере, на какое-то время прекратились визиты Геллерта. Это дало возможность переключить мысли на что-нибудь другое, отвлечься от внутренних переживаний.
…Тина читала Грейвзу письмо, голос звучал монотонно и плоско сквозь пелену мыслей о дозволенном и недозволенном, о способах смерти, пока слово «кровь» не кольнуло какой-то участок сознания, и Криденс начал вслушиваться. Его опять поразило то, насколько Грейвз при всей своей подготовке, умудрился пропустить самое важное мимо ушей. Когда Тина убежала, Криденс попросил Грейвза перечитать ему письмо. Вот оно. Хотя бы это. Хотя бы Персиваль получит освобождение. Они решили провести ритуал.
Накануне действа Криденс снова ощутил присутствие Геллерта в комнате. Когда он открыл глаза, то увидел, что Геллерт внимательно изучает листок с магическими формулами. И тогда Криденс неожиданно почувствовал злость — это было только их с Персивалем дело.
— Положи, — прошипел Криденс, а Геллерт в притворном удивлении вскинул брови.
— Я вижу, ты, наконец, решился на действие, — улыбаясь, произнёс он. — Очень благородно — пожертвовать свою кровь ради спасения несчастного аврора… скажи, Габриэль, ты действительно так его хочешь?
— Что? — не понял Криденс. Геллерт подошёл близко-близко и, присев на корточки рядом с кроватью Криденса, аккуратно положил листок под подушку. Вид у него был довольный и заговорщический.
— Я поддержу тебя в любом случае.
— Что?! — Криденс никак не мог понять, что же он упустил.
Геллерт протянул руку, провел большим пальцем по скуле Криденса, по губам:
— Ты всё делаешь правильно. Всё правильно.
Потом встал и совершенно спокойно направился к двери.
— Стой!
Как-то так получилось, что загорелся вовсе не Геллерт. Загорелись занавески. А потом проснулся Грейвз.
Но за эти несколько секунд последняя стеклянная оболочка растаяла. «Я поддержу тебя в любом случае». «Всё правильно».
Всё и было чертовски правильно.
Криденс исчез. Его место занял Габриэль.
С этим чувством — чувством «правильности» — Габриэль провёл ритуал так, как будто занимался этим всю свою жизнь. Он ничего не сказал Грейзву о крошечном изменении в формуле. Если Геллерт считает, что так будет лучше, то почему нет?
Геллерт знает куда больше о тёмной магии, чем Персиваль. Чем любой маг МАКУСА. И он может научить этому Габриэля. Ведь так? Габриэль быстро учится. Габриэль очень способен. Габриэлю мало того, что может дать ему Грейвз. Во всех смыслах.
Хотя, конечно, в ночь ритуала Грейвз его удивил. Он как будто стал зверем, неистовым, бесконтрольным. Это напоминало Геллерта с его жаждой крови. Только Персиваль, в отличие от Геллерта, не ограничился царапаньем и последующим зализыванием ран. Он пошёл до самого конца. Где-то на границе сознания Габриэль чувствовал, что Геллерт наблюдает за ними. В некотором роде он даже был с ними вместе — в воплях чёрных кошек, в лунном свете. В крови.
У Габриэля и на следующий день продолжали ещё дрожать руки: колотило от количества магии, от энергии, от их с Персивалем самого первого раза. Внезапно оказалось, что Грейвз не намерен уходить из больницы один. Он желал во что бы то ни стало забрать с собой Габриэля. Пожирал его глазами. Они, с трудом сдерживаясь, добрались до квартиры аврора и, срывая друг с друга одежду, повалились на кровать.
***
Уже спустя месяц Габриэлю стало понятно, что вызванный ритуалом секс — это единственное, что их связывает. Персиваль с головой ушёл в работу, он прямо-таки светился от удовлетворения своей жажды деятельности, устраивая разносы сотрудникам Аврората и на каждую высказанную в ходе очередного расследования мысль кидал с десяток собственных идей, видимо, сказывался долгий период вынужденного отшельничества. Для Габриэля же положение мало изменилось: читать книги, практиковать магию или боевые приёмы он мог и в больнице. И ему было мало, мало Персиваля. Первое время он ещё ощущал более-менее близкое присутствие Геллерта, но не позволял себе думать о нём, считая, что его жизнь опять вписана в чей-то великий план, а, значит, спорить бесполезно. Но потом, когда и это ощущение присутствия начало бледнеть — а это означало, что Геллерт покинул Америку, и Габриэль воображал, а, может быть, и правда слышал шум волн по ночам — он внезапно почувствовал себя одиноким и покинутым. Так прошло целое лето. К осени он начал замечать, что секс с Персивалем словно бы изменил свой привкус. Это больше походило на действие приворотных чар, которые Габриэль штудировал в то время. Словно Персиваль вовсе не уверен в своих действиях, но по какой-то причине с удивительным упорством стремится их повторять. В начале ноября Габриэль то и дело ловил странный взгляд, которым его каждый раз провожает Персиваль. Однажды ночью он не выдержал и мысленно взмолился к Геллерту — «для чего ты меня оставил?» — в исступлении шепча его имя, отвернувшись от мирно спящего после ставшего уже рутинным акта Персиваля, глотая слёзы, не понимая, что он чувствует — боль? злость? стыд? тотальное одиночество? Через некоторое время пришёл ответ. Не сразу. Но ведь и корабли не в один момент пересекают Атлантический океан… В голове у Габриэля появилась чёткая картинка: комната с дощатым полом и кирпичными нештукатуреными стенами, между двух узких окон, выходящих на пожарную лестницу и какой-то тёмный проулок, — кожаный диван. Координаты были изящно вписаны в само изображение, так что отделить одно от другого было невозможно. Габриэль понял, что там его ждут, и, не раздумывая, трансгрессировал. Геллерт и вправду ждал его, сидя на диване. По выражению его лица сложно было сказать, рад он или нет, — как обычно, он немного насмешливо улыбался. Габриэль замер по центру комнаты, не зная, что делать дальше. Броситься на шею? Сухо кивнуть? И как ему называть этого человека?.. Геллерт? Сэр? Отец? Мистер Гриндевальд? — Ты возмужал. Подойди сюда. Габриэль, на секунду замявшись, сделал несколько шагов. — Ближе. Ещё ближе. Теперь он стоял почти вплотную, а Геллерт невозмутимо продолжал его разглядывать. — Для чего ты меня позвал? — Я… — Габриэль ощутил, как пересохло во рту. Если он и представлял себе эту встречу, то только не так. Но внезапно слова сами пришли. — Я не могу больше быть с Персивалем. — Прискорбно. Чем же тебе не угодил этот «крутой аврор»? — Он жестом выделил кавычки. — Или ты его больше не хочешь? — Я… хочу, но… — «Но»? — Но это как-то неправильно… Геллерт саркастически приподнял бровь. — «Неправильно», Габриэль? Что же здесь «неправильного»? Или ты внезапно подхватил вирус ханжества?.. Мэри-Лу взыграла, а? Кровь ударила в виски, и Габриэль на секунду зажмурился. Потом более твёрдо продолжил: — Неправильно то, что я его только… хочу. Я… я не люблю его. — Но разве это не одно и то же? Хотеть и любить? — Как это может быть одним и тем же?! — Очень просто, Габриэль. Когда мужчина или женщина встречает другого — подходящего ему или ей — мужчину или женщину, между ними вспыхивает желание. Они хотят друг друга. Они составляют пару — обычно это именно пара — и уединяются для обмена ласками, занимаются любовью. Как видишь, хотеть в этом случае равнозначно любить. — Но… но ведь это… а если я хочу или не хочу любить?.. Геллерт усмехнулся. Габриэль поймал себя на мысли, что не может понять, говорит ли этот человек то, что думает, или только издевается. — Это всё, что ты хотел от меня? Разговора о желаниях? «Нет. Я хотел, чтобы ты снова прикасался ко мне. Чтобы ты любил меня.» — Я… я бы хотел… учиться. — Библиотеки МАКУСА уже не хватает? — Учиться тому, что знаете только Вы… — Что знаю только я… Геллерт задумчивости потёр подбородок. Очень внимательно посмотрел в лицо Габриэлю. — Хорошо. Но только в следующий раз. И следи за Перси, он плохо себя ведёт в последнее время. «Уже всё?!» — Мне… идти? — Да, можешь идти. «И тебе больше нечего мне сказать?» Быстрая улыбка пробежала по лицу Геллерта. — Если захочешь меня увидеть — молись, как в прошлый раз. Мне понравилось. — Геллерт… — произнести имя оказывается гораздо труднее, чем предполагал Габриэль. — Кто я для Вас?.. Прежнее невозмутимое выражение лица. — Ты мой Габриэль. Только мой.***
Они продолжают встречаться в этой комнате. Габриэль докладывает о том, что происходит в МАКУСА, какие действия предпринимает Грейвз. Взамен Геллерт даёт ему знание. Но это слишком напоминает действия того же Персиваля в больнице — ситуация учитель/ученик, ничего личного. После этого Габриэль каждый раз идёт в «Бойцовский Клуб» и дерётся до первой крови. Эта кровь никогда не его собственная. Так проходит время до того момента, когда Геллерт решает сам нанести рождественский визит в квартиру аврора. Габриэль уже сказал ему, что, предположительно, Персиваль собирается «расширять сознание» со своим давним приятелем Говардом Лавкрафтом. Вечер начинается ужасно. Персиваль разговаривает вслух с несуществующими людьми и вообще ведёт себя отвратительно. Затем, когда Лавкрафт, наконец, отбывает домой, появляется Геллерт. Они с Габриэлем некоторое время наблюдают за Персивалем, вполголоса обмениваясь замечаниями, причём Геллерта всё происходящее искренне забавляет, а Габриэль, напротив, не видит в этом ничего смешного. — Ты только посмотри, что с ним сделала наша кровь, Габриэль! Вынести подобное не каждому под силу. Конечно, ему необходим был срыв… Габриэль понимает это так, что вся ситуация с ритуалом изначально была только экспериментом, а Грейвз — подопытным кроликом. Ему становится горько от собственного участия в этой грязной игре. Потом Персиваль, вроде бы, приходит в себя, и даже не предпринимает больше попыток «выбить челюсть» Геллерту. Может быть, что-то и правда в нём изменилось? Они оказываются на кровати втроём, но в тот момент, когда Габриэль уже находится на грани, Персиваль просто отрубается. Габриэлю ничего не остаётся, как зажмуриться и помочь себе самому, но чья-то ладонь (Персиваль?) отводит его руку, а чьи-то губы (Персиваль?!) накрывают его член. И то, что делают эти губы, этот язык, настолько прекрасно, что проходит некоторое время, прежде чем Габриэль, судорожно выдохнув, приоткрывает глаза и видит Геллерта. Внезапно он осознаёт, что это больше его не ломает. Остаток ночи они «занимаются любовью», если вспомнить их первый разговор в ноябре уходящего года, и Габриэль понимает суть слов Геллерта, что именно он имел в виду, когда говорил о тождественности понятий «хотеть» и «любить». Ближе к утру они вместе трасгрессируют в комнату с кирпичными стенами, и самые страшные мечты ушедшего в небытие Криденса сбываются: жемчужин столько, что до сих пор бережно хранимые несколько первых теряются в сверкании новых, из сокровищ становятся поделками — если не подделками. Интересно, что именно после этой ночи Грейвз по своей инициативе прекращает физический контакт с Габриэлем и даже как будто начинает его избегать. Но Габриэля это больше не волнует, хотя остаток чар до сих пор будоражит кровь, заставляя вспоминать их первые ночи вместе: теперь у него есть семья. Хотя, возможно, большинство людей будут понимать под этим словом нечто, совершенно отличное от их с Геллертом взаимодействий. Но ни Геллерта, ни Габриэля не интересуют другие люди. Временами Габриэль, вроде бы, осознаёт, что отношение к нему Геллерта, скорее, собственническое, но тем чище и выше делается его собственная жертва. Иногда Геллерт без предупреждения пропадает на целые недели, и Габриэль чувствует себя запертым и ненужным. Однажды он спросил, для чего Геллерту нужен Грейвз. Если он вообще нужен ему до сих пор. Геллерт вместо ответа привлёк его к себе и так долго целовал и ласкал языком горло и ключицы, что Габриэль едва не лишился чувств. Потом, без какого-либо перехода, ответил: — Это была игра. Просто игра, Габриэль. Он был волен отказаться от неё в любой момент. Но он принял правила. Такой благородный. — Ты убьёшь его теперь? — Ты хочешь, чтобы я его убил? Знакомство, первые дни общения и месяцы их совместной жизни с Персивалем промелькнули в голове у Габриэля. Может быть, Грейвз и не был идеалом. Но играл он честно. — Ты хочешь, чтобы я его убил, — уже утвердительно повторил Геллерт. — Нет. — Хочешь убить его сам? — об убийстве Геллерт всегда говорил ужасающе буднично. — Нет. — Интересно, — взгляд, внезапно такой внимательный, глаза в глаза. Глаза у Геллерта как две луны, одна из которых мёртвая. — Ты уверен? — Уверен. Ухмылка раскалывает лицо на две половины — весёлую и жёсткую. Следующую фразу Геллерт произносит сухо, словно приказ. — Скоро будет ровно год с ритуала. Мне любопытно будет посмотреть, что останется от Персиваля к исходу ночи Люперкалий. После этого я возвращаюсь в Европу. И ты со мной. Нам будет, чем заняться. Не говори, что у тебя другие планы. Все твои планы — это я. — Да, Геллерт.***
14 февраля Геллерт получил то, что искал, и даже больше. Они трансгрессировали на отплывающий в Гамбург корабль и заняли великолепную каюту класса люкс, предназначенную для пары молодожёнов. Реальных мистера и миссис Зильберберг Габриэль так и не увидел, но, судя по тому, что для работы оборотного зелья в запасе всегда была какая-нибудь их частица, Геллерт убил их далеко не сразу. Он объяснил, что «свежий» материал действует намного лучше, чем «мёртвый». Пассажиры не могли не радоваться, глядя на то, как молодой С. Зильберберг обнимает свою очаровательную малышку З. Зильберберг, хотя пара так ни с кем и не завязала знакомств, предпочитая общаться исключительно друг с другом. Но что поделать, медовый месяц — время особенное. — Я думал, мы поплывём в Англию… — О нет. Англия ещё получит своё. Равно как и Америка. Но сейчас у нас есть дела в Германии. Большие дела. Ведь ты поможешь мне, Габриэль? А, Габриэль? С. Зильберберг прикусывает ушко своей маленькой жёнушки. З. Зильберберг подавляет стон. — Да… Геллерт…
