Офицер, сержант, солдат

Что такое война? Я редко задумываюсь о таких высоких материях и никому из вас не советую. Я работал и в прифронтовой линии в самом Наме, и в коллегии ветеранов много позже, но не уверен, что смогу дать ей хоть какое-то четкое обобщение. Я не сраный хиппи и размахивать транспарантом «Война – это кошмар» не намерен. И дело даже не в том, что я не согласен с этим утверждением – отнюдь нет, согласен и даже более того – но эта фраза слишком броска и примитивна, чтобы описать всю ее природу. Мне это не удалось. За долгие годы войны я так и не смог понять и постичь ее; сделать это на порядок сложнее, чем постичь весь мир разом. Я – мозгоправ. По долгу службы мне предписано разгребать все дерьмо, которые в своих бестолковках приносят джи-ай с передовой. Адовый ужас. Ладно бы они мне просто рассказывали о том, какие кошмары с ними произошли – это я еще как-нибудь переживу. Так ведь нет, любой их рассказ – это настоящая аномалия в башке, полнейший вывих мозга. Джи-ай начинает повесть, и ты вроде как включаешься и даже напрягаешься, стремясь не упустить ни одной детали. Но чем дальше он ведет свой рассказ, тем ты сильнее понимаешь, что попросту где-то потерял суть. В правдивой истории о войне невозможно выискать хоть какую-то мораль; правдивая история о войне – она как сама война. Дорога из ниоткуда в никуда. Можешь идти по ней, можешь споткнуться и упасть где-нибудь на середине – но ты скорее порвешь себе до темени очко, чем извлечешь этот самый смысл. Война настолько иррациональна, что для того,чтобы потерять ориентиры, установки и вообще связь с пространством, необязательно толком воевать. Достаточно пожить там пару дней и все – личность, которую ты так упорно взращивал и собирал, обращается в пыль и развеивается по ветру. На ее место станет осколок той мрачной, таинственной и безумной природы, и чудовищность такого размена ты поймешь слишком поздно. Такие люди – да, именно они – живут уже не своим прошлым и не настоящим, отнюдь. Они живут войной и вновь совершают нырок в говно, когда им дают возможность. Осознанно идут в то единственное место, где есть только они и их обновленное воплощение. – Сержант Болдуин, отдельный 84-ый разведывательный дивизион КМП США. Ему лет самое максимум двадцать шесть, но если учитывать то, что ему пришлось пройти, смело даю все пятьдесят два. Крепок. Армейские засаленные штаны, красная безрукавка, болотного цвета ветровка – легко можно принять за эдакого трудягу с завода, вот только… Запах от него какой-то прогорклый и невыносимо сладкий. Отвратно, ни с чем не спутаешь. – Разведчик? – ловлю себя на том, что избегаю смотреть ему в глаза; старательно заполняю формы. – Штурмовик. Предварительный диагноз. Дата. Именной штамп. Поднять глаза, чуть прищуриться и изобразить сильную заинтересованность во взгляде. Он человек основательный, сосредоточенность на его проблемах должна произвести впечатление. – Ну что ж, рассказывайте. Болдуин какое-то время сверлит взглядом угол стола. Для них собраться с мыслями порой бывает не так просто – я все же не исповедник. – Может, ну его нахуй, а, док? Слабина. Теперь уже смело смотрю ему в глаза, не принимая отказ. Он понимает, что это значит, и лишь вздыхает. Ну и глаза же у него, кстати… Мутные стекляшки. Когда-то наверняка были голубыми, а сейчас выцвели, как у старика. – Так дело было, расскажу все как есть на духу. Я в разведку попал сразу как младший командир-кадровик в Наме. Сначала, понятное дело, работы особо не давали – то дозорное охранение, то еще какая хуйня, но это все так, несерьезно. Вместе с дрилл-сарджами еще до первого подъема с салагами трахался, пока курс не кончился. А потом меня вместе с этим ебучим карантинным взводом так в Нам и закинули. Н-да-а-а… Правда, как я уже и сказал, боку халявы Господь нам отвалил. Так неделя прошла, потом перевели в штурмовики. Там задачи уже были посложнее. Ну как посложнее – заебали основательно. Отлавливали курьеров там, офицеров всяких, стукачей и наблюдателей резали, других сук. Шарились по джунглям, все стороны света исходили, ебать их в рот. Разведотряд, нах. Нож в спине врага. Намба тэн, короче. Но это все не суть. Спустя еще неделю один из хряков – сержант Стокс – кончился прямо у себя в казарме. Ему кто-то Ка-Бар основательно так под лопатку загнал. Отбрыкался, мы только утром заметили. А потом командир вдруг так внезапно вспомнил, что один урод от нас партизанить ушел в неведомые края. Сначала похеру было – мало ли гондонов из частей валит, заслонов на всех не хватит – но теперь уже, сам понимаешь. Остохуел. И ты, док, наверное, сам знаешь, кого в погоню за этим уродом отрядили. Кто тут самый хряк ни в рот ебаться? Конечно я. Командир кругами ходил недолго – говорит, пиздуешь или за дезертиром, или на передовую. Ну я и выбрал, блять. Беру шесть человек, топаем через джунгли. Ошиваться наш беглец мог только в одном месте – у нас поблизости граница Северного и Южного Нама. Южные – они вроде как друзья, хотя как по мне гуки – они с любой стороны границы гуки. Туда и двинули, решили местных начать трясти, мол, видали ли. А если и видали, то где. Ну и наткнулись на одну из деревень, где староста посговорчивее оказался. Говорит, дескать, был такой солдат. И что тут, мол, северные появлялись, а он их всех гранатой и двумя очередями покрошил. Я говорю – показывай. А он уперся. Говорит, вы его расстреляете. Он нам помогает, и мы его не выдадим. Думаю, мол, откуда уже знает про то, что нашего сержа грохнули, а он мне в ответ – так когда его увидели, вместе с каким-то офицером шел. Прямо тут на окраине деревни его и завалил, а сам слинял. У меня терпение на исходе. Угрожаю ему мозги вышибить, начинаем уже людей с домов сгонять в заложники. Работает, колется! Выдает, что они не знают, где сам партизан. Только торговец знает – он хавку и оружие на разведданные выменивает. Вот такие пироги, док. Дезертир наш грохнул сержанта, офицера и еще, наверняка, места дислокации наших позиций южным продает. Только нахрена, мы ж союзники. Хуй их знает. Даю приказ ждать этого торгаша, пойдем за ним следом. Он замолкает, вспоминая еще какие-то детали, и вдруг его лицо медленно искажается горем. По его выражению можно читать запоздалый ужас содеянного. – Ну... Херня вопрос. Проследили за барыгой, вышли к горам. Барыга хавку оставил и ждет. Ну и мы, соответственно, тоже ждем. Партизан наш чутка перестраховался и вылез наружу. Тут мы и… – Болдуин неожиданно всхлипывает и шумно гремит соплями. – Завалили мы, в общем, их. И торгаша, и паренька того… Договорить он явно не в состоянии – трясется от беззвучных рыданий, массирует ладонью сердце. Что-то не так вокруг этой двоицы – торгаша и партизана. Стал бы Болдуин сокрушаться из-за какого-то дебила, который решил дембель себе отсрочить лет эдак на десять? – Пот.. ик!.. Потом мы его убежище обыскали… И… И вот… – Он достает из внутреннего кармана желтый конверт, кладет его на стол и с силой жмурит глаза. По его щекам катятся редкие крупные слезы. Рот широко разинут. Болдуин хочет завыть – да не просто так, а не скупясь, навзрыд – но вместо крика вырывается лишь жалкий хриплый свист. Достаю письмо из конверта и читаю: «Здравствуй, милая моя Фиби! Если ты читаешь это, значит, я не смогу вернуться домой так скоро, как и обещал. Дай Бог это письмо дойдет до тебя – я уже много дней прошу моих новых друзей помочь мне в этом. Прошу тебя, только не пугайся и не говори моим родителям. То, что я тебе расскажу сейчас, должно остаться нашей тайной. Я дезертировал. Понимаю, как это звучит, и ты вправе назвать меня предателем, но дай мне закончить эти строки. Возможно, ты изменишь обо мне свое мнение, а если нет – я не стану тебя винить. Дело в том, что я стал свидетелем одного из чудовищнейших военных преступлений против дружественного нам демократического Вьетнама. Жизнь не готовила меня к такому – я надеялся на то, что поеду отстаивать Свободу и Демократию, но тут все иначе. Наркомания, дезертирство, расхлябанность, бессмысленное насилие и самоубийственные сражения. Но как бы я ни устал, это было просто последней каплей. Наш командир взвода лейтенант Йовелл и один из сержантов соседнего подразделения Стокс устроили пьяный дебош. Они так надрались, что совсем слетели с катушек и решили поразвлечься. Приказы не обсуждаются. Сержант вместе со мной и еще парой человек сходили в ближайшую деревушку и похитили оттуда девушку-вьетнамку. Ее насиловали всей казармой. А когда наигрались – застрелили и закопали в лесу. Я понимаю, тебе неприятно это читать. Я был в таком же ужасе, как и ты, когда узнал. Пробовал жаловаться в военную полицию, но это дало обратный эффект. Мое обращение получило огласку, и в конечном итоге подразделение устроило мне темную. Думаешь, на этом все кончилось? Отнюдь. Лейтенант Йовелл решил, что я должен расправиться с семьей девушки, чтобы южане не устроили нам вендетту. Устроить показательную казнь под его личным контролем. Но я не сделал это. Я убил лейтенанта на окраине той же деревушки и сбежал. Много позже я расправился и со Стоксом, и теперь могу считать свою совесть чистой. Южане вышли на мое убежище и предложили взаимовыгодную сделку. Я буду разведывать позиции Вьет-Конга, а они – поставлять мне еду, припасы, а также помогать всякими услугами. Торговец Нгуен Ван Линь является информатором армии США и передает выведанные мной сведения в штаб. Если я буду работать достаточно успешно, возможно, Южный Вьетнам позволит нам увидеться, но… Но я не вернусь в Штаты, родная моя. Пойми, я не хочу жить в той стране, чью национальную идею защищают конченые уроды. Преступники, насильники, убийцы и палачи. Не хочу ступать на ее землю, пожинать плоды боли и крови. Мое имя тоже запятнано, но я немало сделал, чтобы очистить его. И готов сделать еще больше. Я всегда хотел оставаться человеком чести, и останусь им и поныне. Твой Дэвид».