Офицер, сержант, солдат

Осеннее суровое солнце. Сижу себе на скамье у дверей и греюсь, упиваюсь последними теплыми деньками. Жду. Собираюсь с духом перед очередной встречей – а она, видит Бог, будет непроста. На этот раз все заполнил заблаговременно. Сегодня моим пациентом оказался первый лейтенант запаса Боб Касвелл. Человек крайне нелегкой, но все же героической судьбы, которого я ставлю на ноги уже чертов месяц. «Бронзовые звезды», «Пурпурные сердца», наградные плашки за вождение, тактику и стрельбу, а также огромный лист поощрений от командования всех прослоек и калибров. Уже представляется эдакий офицер и джентльмен? Ну тогда вот финальный штрих к его портрету – «В случае мобилизации восстановлении на исходной должности отказать». Любой бы на моем месте сказал: «Так не бывает», и был отчасти в чем-то прав. Согласен, так не бывает, но коль скоро тебя не обманывают твои глаза, изволь начать шевелить мозгами и разобраться. Он что, преступник? Да вроде нет. Столько наград, трибунал наверняка прибег бы к более мягкой мере наказания (хотя кого я обманываю). А если и преступник, что он мог такого совершить? И – главный вопрос на повестке дня – почему? Моча в голову ударила? Я сразу приметил Касвелла, когда он вышел из-за угла. Как бы его описать… Вы видели когда-нибудь сломанный арматурный прут? Обычно, когда допускается такой брак, прут отправляют как лом, но при острой нехватке могут и… сварить обломки воедино. Вот и он такой же. Стержень, который однажды сломали и сварили по-новому, оставив корявый набухлый шов. Форма КМП США сидит неважно и о своем владельце ничего сказать не может. Без наград, шевронов и даже погон. Вообще без всего. Все началось намного раньше, чем я предполагал. И даже это было не так плохо, как то, с какой стремительностью развивались события. Касвелл наткнулся на группу хиппарей.

* * *

Я вскочил и пошел ему навстречу. Это все могло закончиться крайне плачевно. Я слишком хорошо знаю, как окружающие относятся к ветеранам Вьетнама: для них не плюнуть «палачу и убийце» в рожу сразу, а подождать, пока он уйдет сам – это верх уважения. А про хиппи мне сейчас и говорить нечего – эти выродки могли изговнить мне месяц работы. – Эй, вытиран, – произнес патлатый доходяга в клечатой рубахе. Касвелл медленно повернул голову и в считанные мгновения оценил ситуацию. Четверо. Здоровые. Не боятся и даже презирают. Нарезают понты и выеживаются, как толпа банкоголовых хряков перед пленными гуками. И пусть для Касвелла Вьетнам везде, эти чесоточные хряками никогда не станут. А сам он – не сраные гуки. – Это ты мне, падаль? Я, блять, не слышу уважения. Патлатый оглянулся на своих и, найдя поддержку, продолжил наступление. – Где погоны, кровосос? А награды? Уже все на хавку сменял? Че теперь, свое очко бу… Удар вышел по широкой дуге и пришелся ему прямо в желвак. Патлатый рухнул. Толпа уже было волной хлынула на Боба, но затем вдруг резко отскочила, словно наткнувшись на невидимый барьер. В руках Боб сжимал «Кольт-Браунинг». Лицо выражало немое бешенство. Когда он успел его достать?! Черт, только бы стрелять не начал. – Дернетесь – всех продырявлю нахуй!!! Я мудак, мне закон вообще не писан! А ты, мразь… Касвелл присел на корточки к патлатому и недобро улыбнулся, оголив щербатые клыки. Оружие ему уже не было нужно – хиппари завороженно следили за его движениями, не в силах тронуться с места. Страх чувствовался на уровне атмосферы; они были в его власти. Их мертвецкая оторопь отчасти передалась и мне. – Я ребят в сто раз круче тебя в параше топил, гондон. Еще раз язык из жопы достанешь – я тебе его через горло выну. Дошло? Патлатый моргнул. – Хватит, Боб. Убери оружие и отпусти ребят. Взглянув на меня, он неохотно убирает пистолет обратно в кобуру и поднимается с корточек. Не спускает глаз с хиппарей, тая во взгляде какое-то зловещее разочарование. Уж что-что, а вести лекции о взаимной терпимости он умеет. Причем как никто иной. Мягко, но настойчиво увожу его с поля брани. Идем ко мне кабинет.

* * *

В кабинете Боб какое-то время сверлит меня осуждающим взглядом. Делаю вид, что не замечаю этого, пока он наконец не выдает: – Недополучили они свое. Отрешенно смотрит куда-то в пространство, и, как и Болдуин, долго думает о своем. Может, это прозвучит немного цинично, но увечные головой в горячих точках все на одно лицо. Или погружаются в себя, или вспыхивают, как динамитная шашка. А нормальный общий язык могут найти только с такими же, как они. – Война закончилась, Боб. Живи уже миром, ради которого ты и воевал. Дядя Сэм наконец-то отвалил тебе халявы, как и обещал. А эти… У тебя нет права осуждать их лишь за то, что они не пережили то же, что и ты. – Нет права… Отупело моргает, встряхивается и быстро приходит в себя. – Как это «нет права»? – он смотрит на меня удивленно и с легкой насмешкой, как родитель на несмышленое чадо. Впрочем, удивление быстро сменяется яростью. – Как это «нет права»?! Есть, блять, да еще какое! Укурки и нимфоманы, ебать их в череп, шкерились по всяким углам, пока Мудня ребят бросала на убой! И ладно бы только загасились – хуй с ним – так эти выпиздыши еще и демонстрации начали устраивать. Движухи эти ебучие, в Наме и так дела шли намба тэн, а с этими нарколыгами вообще пиздец настал! Они на гражданке тусили, пыхали, трахались и бухали, а я салаг в цинки паковал! Все три ебучих года, блять! Есть у меня право! И я их буду осуждать, хочешь ты того или нет! Я бы с ним, конечно, поспорил, но хиппи сам немного презираю. Да и Бобу от этого легче не будет, а сейчас он вроде выкипел. Как врач я за него радоваться должен – есть какие-то четкие воззрения, которые не позволяют ему полностью сломаться, но как человек… Эх-х-х. Непросто ему будет по жизни с такой-то правдой идти. – Хер с ними, с хиппарями, – отвожу от себя острие атаки. – А где, кстати, твои награды? Поморщился, махнул рукой. – Долгая история.

* * *

– Дело было в шестьдесят восьмом, весной. Сам, наверное, помнишь этот год. Гражданская истерия. Пацифисты и хиппари после Рождества с жопы на уши встали. Гуки решили въебать по полной Мудню в свой священный праздник Тет. В итоге въебались сами, но по фронту лучше, конечно, не стало. Дядюшка Хо дрочит дядюшку Сэма, дядюшка Сэм на панике от того пиздеца, который творится в тылах, прикидывает, как быстрее закончить эту сраную войну и улететь в закат. В бой идет все новое и новое мясо, возвращаются кто динки-дау, а кто и просто комок фарша, но делать нехуй. Тянем лямку. У меня в подчинении тридцать одно рыло. Не сорок два, зато салаг нет. Захожу в палатку, одни хряки. Большая часть – алкаши, наркоманы, штрафники и другие маргиналы. У кого-то звания и боевые награды были, точно помню, но они давно уже их растеряли за всякую хуйню. В последних боях нескольких стрелков выбило, наводчика и старого взводника миной накрыло – их вообще в один мешок собрали. А так… Рожи небритые, одеты не по форме, в рубцах подошв вьетнамское говно застряло – короче, Свобода и Демократия могут спать спокойно. А еще дали штатный транспорт – броневичок эм-сто тринадцать, прозванный «старушкой Бертой». Ебли с нашей старушкой у мехвода было столько, сколько не было у целого дивизиона за всю жизнь на гражданке. Текла Берта прямо как Мэри-Джейн Гнилописька перед богатым фраером на Бродвее. Мощно, обильно и со всех щелей. Взводный сержант Рамирес – отбитый наглухо мексиканец, пошедший в Нам за идею (и немногим позже проебавший ее). Рэтс – медик, одержимый идеей спасти всех и каждого. Лоу-Спин – пулеметчик. Или как это называется… Наводчик-оператор, во. Впрочем, похуй. Известен тем, что с эм-два с помощью прицела гука-снайпера с полумили завалил. Был еще рядовой Оул по прозвищу Сыч – долбоеб с какого-то канзасского ранчо, мог попасть белке в глаз с двухсот ярдов, но по гуку мазал даже в упор. Ну и Стиви Легкий Шаг – радист. А погоняло у него такое потому, что по слухам мог на Попрыгунью Бэтти наступить и даже остаться при обеих ногах. В общем, колоритные парни. В один довольно стремный день дают сигнал к наступлению, и прямо тогда же соседнее подразделение бьет тревогу. У них под охраной какой-то тактически важный склад боеприпасов. То ли там сами припасы важные, то ли их просто дохуя, но просрать этот склад нельзя. Начальство долго по ушам ездило на предмет значимости этой задачи. Если у гуков не будет боеприпасов, то мы сможем провести больше рейдов по тылам с меньшими потерями, разгромить Виктору-Чарли тылы и оттяпать новый плацдарм для наступления. Взрывать там что-то смысла тоже не было – боеприпасы нам и самим могли пригодиться, особенно в случае незапланированного удара. Снабженцы за нами просто не поспеют. Сложность одна – он на фронтовой линии в городской черте. Город… какая разница? Так или иначе, командование дивизионом уже распорядилось выделить кортеж, чтобы его вывезти, а пока там остались два взвода пехтуры. И когда гуки полезли в атаку, взвода эти на очко и присели. Небось, думаешь, что за херня, чего их там так мало, если склад такой важный? Я вот тоже думал. У этого начальства постоянно или хуй пополам, или пизда вдребезги. Садимся на броню и едем помогать. На подъездах к окраинам Лоу-Спин спалил и грохнул наблюдателя. Вроде бы пока все нормально идет, а вот заехали мы неудачно. Между складом и нами – боку Виктор-Чарли. Вступим в затяжной бой – кто-нибудь зайдет во фланг, и старушку мы проебем. А проебем старушку – сами проебемся в уличных боях, так как до склада топать немало. Принимаю решение форсировать окраину. Въезжаем в город и со всей одури рвем когти к складу. Пару раз натыкались на заслон из гуков – приходилось спешиваться, продавливать огнем, а затем снова запрыгивать и ехать. Все в бешеном темпе. Начнешь тормозить – или тебя окружат и кончат, или остатки взводов не удержат склад. Давим тапку в пол, огрызаемся со всех стволов и, в принципе, делаем все, чтобы добраться до точки как можно раньше. Добираемся. Встречаюсь с тамошним командиром. Как оказалось, мы своей охреневшей гонкой оттянули немало Ви-Си на себя, и им удалось отбить первую атаку. Расставляю людей на позиции, ждем. Осматриваю склад и вижу, что помещения пусты, а припасы находятся в подвале. Дверь туда опечатана лентой «TOP SECRET» и охраняется парой часовых. Требую пустить – итог закономерен, шлют нахер. На что я вообще надеялся? Вторая волна. Гуки долбят с автоматов и пулеметов, совершают обходные маневры, не скупятся на взрывчатку. Мы окопались намертво и херим их. Херим этих маленьких желтых людей с мышцами, похожими на скрученные канаты под кожей, несломимой волей и железной неебической мотивацией. Первым с копыт сорвался Лоу-Спин, когда начал долбить по наступающим гукам с эм-два. Желтые обошли его на тридцать ярдов и забросали Берту гранатами. Две тройки стрелков тоже ушли кто к медикам, а кто и вовсе в мешки. Еле отбились тогда. Третья волна. Под ногами одного из салаг соседнего взвода рвется граната, и его разносит на куски. Благо большую часть осколков он в свою тушку принял, но вот тем, кто остался поблизости, пришлось все равно херово. Под огнем, посеченные осколками – хуй выберутся, как мне тогда казалось. Я слишком торможу и проебываю момент: Рэтс на получетвереньках ползет к ним, чтобы вытащить. И… Блять, даже не знаю, как описать это. Пулеметный шквал по нему лишь вскользь прошел – но его просто за доли секунды разметало по окопам. Что характерно, эти раненые потом до нас тупо на руках доползли. Хоть смейся, хоть плачь. Намба тэн. Четвертая волна. Рамирес пытается привести долбоеба Оула в себя – ничего, само собой, не выходит. Сыч трясет башкой, стонет, как подстреленный мул, и норовит сорваться в сторону гуковских позиций. Ввалили пизды, связали и оставили на складе. Говорю Стиви и еще двум парням обойти гуковского пулеметчика с фланга. Желтые поднимаются с окопов и прут в атаку, и какой-то хряк решает поддержать Стиви огнем на подавление. Хватает эм-семьдесят девять, забивает гранату и шмаляет. А у его «блупера», по ходу, какая-то хуйня с прицелом была, и… В общем, мои парни после этого выстрела отправляются собирать кости. Ору на этого гондона благим матом, но поздно. Все уже пошло по пизде. Пулеметчик так и не заткнулся, гуки рванули в атаку, и в конечном итоге мы проебали фланг. Пятая волна. Гуки стянули минометы и долбят навесным. Делать нехер, ставлю в ружье вообще всех, даже тяжелораненых. Не справляемся. Отправляю Рамиреса в окопы и сам начинаю корректировать огонь. Радист пытается связаться с авиационной эскадрильей, но связи нет. Сыч воображает себя Джоном Уэйном, едва не срывается вперед и ловит пулю в голову. Гранаты на нуле. Рамирес приказывает примкнуть штыки и готовиться к рукопашке. На расстоянии в десять ярдов херим гуков как в тире. Потери – сущий пиздец. В радиорубке рвется граната, и радисту срывает полбашки. Рамирес превращается в решето под огнем автоматов. Сам хватаю рацию и начинаю вызывать поддержку, но, сука, минометный-то огонь нихуя не ослабевает. В нас болванки летят как снежки зимой, и от каждой из них мне что-то да прилетает. Прошу вертолеты – ловлю осколок в ногу. Прошу артподдержку – прилетает под лопатку. Ору как проклятый, что нам нужна хоть какая-то помощь – мне рассекает грудь и плечо. Потом сообразил, что рация вообще не фурычит, даже не шипит. Глянул на провод – а он оборван. Я почему не рассказываю, что чувствовал – до этого я тупо в трансе был, горячка боя. Но когда понял, что мы тут кинуты, и уже никто не спасет… Чуть не завыл, едва вены себе не перегрыз. Бежать некуда, гуки окружили, спускаюсь к своим – нас девять человек, каждый уже по последнему магазину отстреливает. Все, думаю, нас здесь порежут, как баранов, и не вспомнят. Тут даже Джон Уэйн не справился бы. Но у меня под ногами, благо, склад с боеприпасами. Думаю, задачу провалю, но его им точно не оставлю. Пара мин осталась, «Клеймор» – подорву тут все к хуям. Взрыв будет – дай-то Бог, уж я Ви-Си покажу, как морпехи умирают. Спускаюсь к подвалу, срываю печать и прохожу на склад. Прохожу, значит, туда и… Боб вдруг замолкает, словно натыкается в своем рассказе на какое-то неведомое препятствие. Смотрит на меня вопрошающим взглядом, двигает губами и шевелит пальцами, словно должен описать что-то неимоверно простое. Например, граненый стакан. Но в данном случае это нечто далеко не простое, нет, это что-то крайне сильно не вписывающееся в его восприятие. Нечто, оказавшееся способным разрушить его картину мира до основания. – Да блять!!! – Он настолько резко подскакивает со стула, что тот с силой опрокидывается на пол. Не могу быть уверенным, всегда ли первый лейтенант Касвелл был склонным к истерии, но если даже и всегда, то травма сделала его еще более взвинченным. Эмоции сменяют друг друга слишком быстро, и он совершенно их не контролирует. – Знаешь, что я там увидел?! Ты ушам своим не поверишь? Мешки с кофе и какие-то коричневатые брикеты. Знаешь, что-то вроде тротила, как его обычно фасуют. По двести граммов, по четыреста. Я думал сначала тоже – взрывчатка. А вот хуй. Героин. Он удовлетворенно следил за моей реакцией. Внешне я не подавал виду, но он знал, насколько мне свойственно проникаться проблемами пациентов. И сейчас я был шокирован никак не меньше, чем он тогда. – Можешь мне объяснить, что это за пиздец? Может, это схрон изъятого нашей военной полицией? Если да, то причем тут кофе? Он не запрещен. Да и какими хуями схрон в прифронтовой линии, когда враг в любой момент может перейти в наступление, а не в глубоком тылу? Может, замешано Федеральное Бюро по Наркотикам? Тоже нет, Нам не экспортирует наркоту, а только сам ее потребляет в огромных количествах. А даже если и да – то почему нам напиздели с три короба, что это «боеприпасы»? И что они «будут решать важную тактическую задачу в ближайшей перспективе»? Не можешь объяснить. А давай я объясню. Это было говно для генералов. А в боевой задаче оказались замешаны чьи-то сугубо личные интересы. Не знаю, чьи именно, но картинка неплохо вырисовывается. Кто-то, значит, напиздил себе герыча в склад поближе к фронту – ну, чтоб не так палевно было – и готовился в ближайшее время вывезти через Сайгон. Кофе тоже неплохо идет на экспорт, и ебаться с ним не надо. Прятать, маскировать и все такое. А потом заявились гуки, и склад пришлось спасать. Ко мне спускается один из моих и говорит, дескать, лейтенант, там наши приехали. Атака отбита и все такое, приказывают готовиться к погрузке боепри… Что? Что такое, чего заткнулся? Тоже охуел мальца? Я многое могу понять и многое вытерпеть, но это просто что-то с чем-то. Когда меня гнали по тридцать миль в день с полной выкладкой – я терпел. Когда бросали в бои с неравным соотношением – я терпел. И даже когда друзья на руках погибали – я только первый раз психанул, а потом уже держался. Но это… Блять… К этим парням – которые там со мной погибли – я привыкнуть толком не успел. У них взводного миной разорвало, а меня к ним поставили. С кем не бывает, они опытные, да я не сосунок. Нам еще только предстояло пообтереться и все такое. И когда они стали подыхать – мне было, в общем-то, похуй. Война. Подыхают. Смерть – это только сначала шок и трепет, блять, а потом так. Недуг, на который тупо хуй забиваешь. Как на бедность там, коррупцию, преступность. Или насморк. Но вот конкретно эти парни… Они за что погибали? М? За Свободу и Демократию? Ради светлого будущего демократического вьетнамского народа? Хуй. Ради чьей-то жопы они погибали. Ради ничтожного, как хуй Киссинджера, пособия и интересов хитровыебанной генеральской шкуры. А этой шкуре на погибшего вообще поебать! По-е-бать. Это что ли воинский долг? Это мужская доля? Подставляться и быть пешкой в игрищах каких-то уебков, возомнивших себя сливками общества? Ну уж нет. В пизду. Как только случай представился, я подал на раннюю отставку, отправился в Фу Бай и был таков. Мои погоны и награды остались все в том же Наме. Я их на базе в сортирной яме утопил.