ANAГКН

i

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. Л.Н. Толстой, «Анна Каренина».

Эта история началась весной тысяча шестьсот шестого года близ городка под названием Рье, что в Верхнем Провансе. Впрочем, точно так же она могла бы начаться как в Мероне, так и в Тюрье, так и в любом другом городе, коих в предгорьях французских Альп великое множество. В поместье, искони принадлежавшем видамам ди Силва, тех, что ещё называют ди Силва-Антико, в семье Завье и Исабеллы Танкреди, на свет появился ребёнок, пятый по счёту и третий из тех, кому посчастливилось родиться живым. Кроме старших двух мальчиков – по-провансальски черноволосых, крепкимх горлопанов, было ещё двое детей. Один из них родился мёртвым, изуродованный страшным пороком, второй был слишком слаб и испустил дух, едва его передали на руки матери. Новорожденный оказался женского полу – что тут же и продемонстрировала повивальная бабка, на своём веку принявшая уже два поколения семьи ди Силва: - Это девочка, - шамкая беззубым ртом, объявила повитуха, – Здоровенькая. Дитя подтвердила её слова, немедленно разразившись громким криком. Девочку передали на руки служанке, и та принялась обтирать ревущего младенца влажной тряпочкой. Исабелла Танкреди устало откинулась на подушки. Её лицо лоснилось от пота и в полумраке душной спальни и неверном свете оплывающих свечей казалось позолоченной маской. Она прикрыла глаза, чувствуя, как ломит и ноет всё её измученное тело. Ребёнок заливался отчаянным рёвом, словно стараясь всему миру объявить о своём появлении, и Исабелла невольно испытала угрызения совести за то, что хотела извести дочь ещё в утробе. Исабелла боялась этого ребёнка – она почему-то знала, что если она забеременеет и родит снова, то с ней случится что-то страшное, непоправимое. Она была уверена в этом, как и в том, что зимой идёт снег или что утром восходит солнце. Этот страх владел ею и ни муж, ни священник не смогли её разубедить. Одержимая этой идеей, год назад она сумела изгнать из чрева плод и намеревалась поступить также в этот раз, однако малышка, взявшая, видимо, от отца-провансальца куда больше, чем от неё, оказалась удивительно живучей. Ни одно из испытанных десятилетиями средств, ни гранатовое яблоко, ни микстура и притирки из серы и сурьмы, не подействовали, и в надлежащий срок дитя, нежеланное и заранее нелюбимое появилось на свет. Девочка, уже омытая и завёрнутая в вышитые пелёнки плакала, и Исабелла ощущала лёгкую дрожь во всём теле, словно в душной, пропахшей кровью, потом и свечной гарью комнате повеяло студёным зимним ветром. Она ощущала как липкая влага лениво течёт по бёдрам, сбегает на простыни и стынет. Морщинистое, точно печёное яблоко, лицо повитухи, озабоченно склонившееся над ней, казалось размытым, похожим на отражение в старом, потемневшем от времени зеркале. Непрекращающийся детский крик становился невыносимым, словно кто-то царапал внутри черепа осколком стекла, и Исабелла попыталась взмахнуть рукой, потребовать, что бы ребёнка унесли, но рука, бледная и бессильная, лишь слабо дёрнулась. «Я умираю», - с поразительной ясностью поняла Исабелла и обрадовалась. Больше она не услышит этого отвратительного крика. Девочку в тот же день окрестили Джерменой, в честь прабабки по отцу, прожившей свой век долго и почтенно, как то и положено окситанской матроне. И пока она лежала в новёхонькой колыбели, сработанной отцом – видам, не брезговавший чёрной работы, сделал её, когда жена объявила ему о беременности – её мать сгорала как свечка; не прошло и недели, как Исабелла Танкреди отдала Богу душу. Джермена осталась на попечении кормилицы, выкормившей двоих её старших братьев – Фабиано и Дженнаро. Завьер, любивший жену безумно, впал в уныние и вскоре нельзя было узнать в этой бледней тени некогда пышущего здоровьем мужчину. Хозяйство быстро пришло в запустение, поля, стоявшие под паром, никто не засевал, двор порос сорной травой, на овец и коз напал мор. Арендаторы шептались, будто бы видам сошёл с ума, будто бы целыми днями он сидит, запершись в кабинете и читает духовные книги, готовясь принять постриг и уйти в монастырь. Едва Джермене минуло три года, как их поместье навестила мадам Раймунда Танкреди, мать Завьера, её родная бабушка, покинувшая домик в Гаскони, где она доживала свой век. Джермену бабуля Танкреди с первого же взгляда вознинавидела люто – уж слишком она походила на мать; неожиданно светловолосая, с крупными родинками возле рта. От отца Джермене достались лишь хмурые окситанские брови. Живое напоминание о нелюбимой невестке для бабки было как кость в горле; рано овдовевшая, она хотела выдать сына за неаполитанку Траганти, бывшую ей дальней родственницей, и приданное за неё давали немалое. Но обычно послушный сын вдруг воспротивился воле матери, и женой себе выбрал Исабеллу ди Чоне, дочь мелкого землевладельца, компаньонку и подругу девицы Траганти. Едва маленькая Джермена стала сознавать окружающий её мир, как бабка взяла её в оборот. Беззаботные детские игры кончились, толком и не начавшись, Раймунда вознамерилась сделать из неё «достойную девушку», которую можно было бы выдать замуж, породнившись с кем-нибудь из знатных семейств Прованса. С утра до ночи она поучала её, не скупясь на тумаки и порой доводила девочку до слёз. - Если у невесты нет большого приданого, то она должна быть либо хорошей хозяйкой и верной женой, либо быть писаной красавицей, - лицо бабки терялось в полумраке гостиной, Джермена видела лишь морщинистые пальцы, цепко держащую изящную трубочку, в которой курилось заморское зелье, табак. От едкого дыма чесались глаза и хотелось чихать. – Вторым ты похвастаться не можешь, значит единственная возможность сбыть тебя кому-нибудь мало-мальски достойному – это сделать тебя хорошей хозяйкой. Ты поняла? И Джермена училась. Вышивала, стирала, помогала кухарке, нарезая овощи, считала кур, собирала яйца и сбивала масло. Любая ошибка влекла за собой чувствительную оплеуху и скоро Джермена, уронив горшок или нож, вжимала голову в плечи, ища затравленным взглядом Раймунду. Плакать во время наказаний – а в них бабуля Танкреди знала толк – тоже было нельзя: - Чего ревёшь, деревенщина? – презрительно, сквозь зубы цедила бабка, награждая Джермену ещё смачной оплеухой – за слёзы. Джермена поначалу искренне не понимала за что родной вроде бы человек, ненавидит её и всячески пыталась понравиться строгой донне, но не выходило. Оплеуха – или, ещё того лучше, удар тростью по рёбрам – сопровождался взвизгом «Ненавижу подлиз!» и Джермена бежала прочь, давясь невыплаканными слезами. Когда Джермене исполнилось семь, тяжело заболел её отец. И без того надломленный неутихающим горем по покинувшей его супруге, Завьер испытал удар. Семейный врач приложил все свои усилия, но половина его тела так и осталась парализованной. Поместьем видам больше управлять не мог, не могли принять эту ношу и его сыновья, старшему из которых только-только исполнилось тринадцать. Хотя бабуля Танкреди номинально и была хозяйкой, но её подпись ничего не стоила. Никто в Рье не стал бы вести дела с женщиной, пусть даже и с той, чьему характеру и хватке могли бы позавидовать и мужчины. Бабуля вступила в яростную переписку с кем-то, несколько месяцев один из лакеев Завьера, едва не загоняя коня, мотался между Рье и Экс-ан-Прованс. Неведомый адресат, наконец, уступил напору бабули Танкреди и в отчий дом вернулся преподобный Антеро, в миру – Алонсо Танкреди, младший брат Завьера. Нелюбимый, он всю свою жизнь он прожил в тени старшего брата и, не найдя лучшего, в качестве дела всей своей жизни избрал стезю священника. Молодой, пылкий, твёрдый в своей вере, он понравился кардиналу, и тот прочил ему большое будущее. Однако, вскоре кардинал к нему охладел. Антеро, горящему желанием возвыситься, пришлось пойти на подкуп, но преступление его открылось, и священник был лишен сана и отправлен восвояси. Алонсо-Антеро вернулся в Прованс, но не желал возвращаться в отчий дом, уж слишком хорошо он помнил презрительное выражение лица матери, когда он объявил ей о своём желании стать священником. Она осмеяла его и, естественно, не дала своего благословения. Много лет он тешил себя мечтами о том, как вернётся в Рье во главе кардинальского кортежа, облачённый в алую мантию и плюнет в лицо той, что смеялась над его надеждами и чаяньями. Его жизнь в Экс-ан-Прованс была куда как скромнее, чем несбывшиеся мечты о кардинальской мантии. Знавший латынь и греческий, поп-расстрига работал писарем в городской ратуше, нанимал комнату у переспелой вдовушки и даже прижил с ней бастарда. Предложение матери оказалось как нельзя кстати – возможность возвыситься в глазах матери и, хоть ненадолго, почувствовать себя хозяином положения была весьма соблазнительной. Новый человек, одновременно похожий и непохожий на несчастного papa привлёк внимание Джермены. Алонсо был взрослым и спокойным, мудрым и рассудительным, он сразу подкупил Джермену кульком восточных лакомств и тем, что тремя словами осадил бабулю Танкреди: - Оставь ребёнка в покое! Джермена спряталась за спиной Алонсо, цепляясь пальцами за жёсткий от холода мех его плаща, и злорадно глянула на бабку. Та выглядела так, словно какой-то простолюдин, как бывало в старые времена, выплеснул на неё кадушку с помоями. Бабка не нашла что сказать. Дрожали подкрашенные алым тонкие губы, словно она была готова вот-вот оскалиться, но потом сумела взять себя в руки и выдавила кривую улыбку. Алонсо распахнул перед Джерменой дверь в дивный новый мир: будучи ребёнком впечатлительным, она с восторгом внимала рассказам дядюшки о духах и ангелах, демонах и призраках. Никто ещё не рассказывал ей сказок, а вольный пересказ Библии и расхожих церковных легенд походил более всего на сказки. Лёжа в своей комнате, укрывшись тяжёлым одеялом под самый подбородок, Джермена слушала глубокий, проникновенный голос Алонсо, и зыбкий свет свечи отбрасывал на стены жуткие тени, и было одновременно и сладко, и страшно, и хотелось ещё. Состояние Завьера ухудшалось с каждым месяцем. Его мучили боли, и ночами он кричал, протяжно и жутко, пугая детей и молоденьких служанок, нанятых взамен тех, что разбежались, не вынеся нрава бабули Танкреди. Завьер метался в кровати, иногда падал и полз к двери, таща парализованную половину тела, как улитка раковину. Боли не унимали уже ни нюхательная соль, ни душистые притирания, ни кровопускания, и врач разводил руками. - Молитесь за него, донна, - как-то раз услыхала Джермена, кравшаяся мимо неплотно прикрытой двери гостиной. – Быть может, Господь услышит вас и в милосердии своём пошлёт ему быструю смерть. Завьер не узнавал уже никого – ни мать, ни брата, ни сыновей. Сердце Джермены разрывалось, когда уступая её горячим мольбам, Алонсо отводил её к постели больного. Она видела бледное лицо отца с запавшими глазами, продёрнутыми пеленой боли; видела, как сжимаются челюсти и лиловыми червями вспухают жилы на висках. Отросшая и спутанная борода делала лицо отца незнакомым, чужим, и в обществе этого чужака, корчащегося в агонии, Джермена не могла выдержать и пяти минут. Она заливалась слезами и выбегала прочь из комнаты пропитанной густым, как патока, духом болезни; бежала, пока есть сил и, устав, наддала ничком на землю и лежала до самых сумерек. Завьер Танкреди, видам ди Силва, отдал Богу душу в тот же год, когда Джермене минуло десять. Долгая болезнь вконец измотала его, и Джермена едва узнала отца, когда подошла к гробу, что бы в последний раз запечатлеть поцелуй на холодном, восковито-жёлтом лбу. Следующий год для Джермены был сопряжён с не менее волнующими событиями; каждое воскресенье, возвращаясь из церкви, она становилась спиной к дверному косяку, отмечая зарубкой то место, где она макушкой касалась шершавого, рассохшегося дерева. Со сладостным волнением сделав новую зарубку, каждая из которых была выше предыдущей, она плотно прикрывала дверь и спешно высвобождалась из тесного плена платья, прижимала свои полудетские ладони к груди, которая тоже постепенно росла. Любовно изучив «бутоны», как она про себя называла зародыши груди, она одевалась и шла к обеду. Однако менялось не только тело Джермены, менялось и отношение к ней Алонсо. Бывший священник, лишённый общества женщины, следил за племянницей волчьим взглядом, впитывая всё то новое, что появлялось в Джермене. Престарелые кокотки из Рье, помнившие их с братом ещё неопытными юнцами, не могли удовлетворить его желаний, да и Алонсо давно потерял к ним интерес. Бабка Танкреди не замечала – или искусно делала вид – взглядов, которые её сын бросал на внучку. Она уже давно смирилась, что Алонсо взял маленькую мерзавку под своё крыло и не видела, как в глубине прозрачно-голубых глаз бывшего священника разгорается похоть. Алонсо по-прежнему заходил к Джермене перед сном и рассказывал ей истории. Иногда ему удавалось напугать её рассказом о видениях ада, и тогда сама Джермена просила его не уходить. Такие ночи становились для Алонсо благословением – девочка разрешала ему лечь в постель рядом с ним и Алонсо, млея, прижимал к себе худенькое, горячее тело. Ещё ему было в удовольствие вместо сказок на ночь затеять с Джерменой перед сном весёлую возню и, якобы в шутку, вволю её потискать. Но шли дни, а огонь, терзавший Алонсо, лишь сильнее разгорался, подкармливаемый полушутливыми ласками. Молоденькая служанка, сладкая, сочная, с тонкими льняными волосами, выбившимися из-под чепца, чем-то неуловимо похожая на Джермену – может быть, задорной улыбкой и движением, которым она накручивала на палец локон – тоже ненадолго утолила его голод. Он молился, умоляя Господа избавить от пагубной страсти, пробовал избегать девчонку, но та, заскучав, находила его в самых укромных уголках старого дома, взбиралась ему на колени и, не чуя угрозы, заигрывала со зверем. Он начинал ненавидеть Джермену – не чувствуя своей тайной силы, она будто издевалась над ним, обнимая его, беря его руки в свои, вовлекая в свои бессмысленные детские игры, она заставляла его плоть страдать. Видя перекошенное выражение на его лице, вызванное внутренней борьбой и попытками смирить чудовище, мерзавка обхватывала его лицо ладошками и смеялась, спрашивая, не прихватило ли у него живот от стряпни Дамьены. Однажды, не выдержав, Алонсо поцеловал её. Джермена, смеясь, вывернулась из его рук и брезгливо сплюнула. - Дядя, твой язык как улитка. Ты как будто сунул улитку мне в рот, - она скривила своё хорошенькое лицо в гримаске, выражающей отвращение, - Противно. Больше так никогда не делай. Страшное случилось в погожий летний день, в сонный послеобеденный час, когда даже воздух как будто задремал, разморенный полуденным зноем. Лёгкий ветерок, дующий со стороны гор, успокоился и лавандовое море, тянущееся до самого горизонта, такое привычное взгляду окситанца, перестало рябить. Только пение кузнечиков и ленивое жужжание пчёл нарушало блаженную тишину. Джермена, высоко подоткнув полы платья за пояс, босая, полоскала ступни в старинном, ещё романских времён фонтанчике. В стоячей воде, пахнущей ряской, расплодилась комариная детва и время от времени Джермена зачерпывала прохладную воду в пригоршню и наблюдала, как крохотные, меньше булавочной головки, живые существа, мечутся в её ладонях. «Интересно, - думала Джермена, выпустив воду и вытирая влажные ладони о ткань платья – с тесным лифом, которому, в общем-то, ещё нечего было поддерживать – Что будет, если набрать их в горшок? Вырастут ли? А если поставить его к бабке под кровать? Хороша она будет вся в волдырях!» Джермене хотелось как следует рассмотреть детву сквозь старинное увеличительное стекло в серебряной оправе, что лежало в одном из ящиков бывшего отцовского стола. Можно, конечно, было бы сходить за ним в дом и проверить, но слишком ленивый был час, слишком высокое солнце. - Жерми? – знакомый голос окликнул Джермену, и с лёгким плеском она соскользнула с бортика фонтана, обеими ногами стала на дно, ощущая, как в босые ноги впиваются невидимые под зелёным, склизким налётом остатки древней мозаики и мелкие камешки. - Дядюшка, - откликнулась Джермена и сквозь полутень и полусвет всмотрелась в лицо Алонсо Танкреди. С его первого появления во владениях видамов ди Силва прошло уже немало времени. Серебряные пряди вытеснили из его шевелюры чёрные, и время выбрило вечную тонзуру на его макушке. У углов рта залегли тяжёлые складки, и сам Алонсо с годами погрузнел, приобрёл внешность, приличествующую отцу большого семейства, единственно что, что семейства Алонсо не прижил. Он тщетно пытался заменить отца мальчишкам, но те, науськиваемые бабкой, напрочь отказывались признавать в нём родича. Несколько дней назад, за ужином, Фабиано или Баби, как его звали дома, принялся рассуждать о том, как правильно вести дела поместья. Бабка одобрительно кивала, злорадно поглядывая на сына. «Пройдёт ещё два года, Алонсо, - сказала она после ужина, - И ты вернёшься обратно в свою лачугу. К своему сыну-ублюдку и шлюхе. А твоего птенчика я тут же сбагрю куда подальше. Есть у меня пара знакомцев в Гаскони». Танкреди воровато оглянулся – как будто боялся, что этот момент уединения с племянницей у него кто-то украдёт. Близоруко щурясь, он оглядел нескладную, костистую фигурку Джермены, по середину голени стоящей в воде, с распущенными белокурыми волосами, которые ласковое солнце красило в простонародно-пшеничный оттенок, посмотрел на водяные блики, играющие на бесстыдно-заголённом бедре, и почувствовал, как душное и тошное желание снова зашевелилось в его душе. Он хотел её. Хотел бесстыдно и мучительно, хотел собственную племянницу, единственную память, оставшуюся от брата. О, какой мукой было многолетнее воздержание священника, связанного обетами, но в какую адскую пытку превратилось оно теперь, когда с каждым днём Джермена расцветает! Алонсо присел на краешек фонтана и приглашающе похлопал себя по бедру. Джермена, по-журавлиному задирая ноги, разбрызгивая искристые капли воды и придерживая юбку, преступила через бортик и неграциозно опустилось на гостеприимное дядино колено. - Ужасная жара нынче, Джермена, - пробормотал Алонсо, кладя длиннопалую и мягкую, не пробовавшую тяжёлой руку ладонь на бледное, узкое бедро и легонечко поглаживая шелковистую кожу большим пальцем. - Да, дядюшка, - покладисто согласилась Джермена, чувствуя, как скользит породистая ладонь по её ноге, как забирается всё выше и выше под юбку. Джермене это не нравилось. Когда дядина ладонь невесомо погладила по «холмику венеры» и потянулась к завязкам панталон, она с коротким визгом вскочила – имея двух старших братьев, вошедших в возраст, она прекрасно понимала, к чему идет дело. О тайных аспектах взрослой жизни, и о том, что происходит за дверями спальни, она была прекрасно осведомлена от Фабиано и Дженнаро, без отцовской руки превратившихся в блудливых котов, и кухарок, которые, нисколько не смущаясь присутствия на кухне маленькой госпожи, во весь голос обсуждали своих мужей. - Дядя, я не хочу, мне не нравится, не надо, - Джермена попыталась соскользнуть с колен, но вторая рука Алонсо схватила её за пояс и удержала, - Дядюшка, монсеньор, пожалуйста, не надо!.. Алонсо, не слушая жалобных всхлипов, швырнул девочку наземь и набросился на неё. В одно мгновение он задрал юбки ей на голову и стащил панталончики. Джермена, продолжая исступлённо бормотать «Не надо, пожалуйста, монсеньор, дядюшка, не надо, не надо», как молитву, отбивалась изо всех сил, болтая в воздухе ногами – один раз, кажется, ей удалось ударить его по лицу… Дальнейшее Джермена помнила плохо – была боль, острая, разрывающая напополам, она задыхалась – и от страха, и от того, что ладонь Алонсо зажала ей рот, вминая её затылок в колючую, высохшую траву. Её любимый дядюшка в мгновение ока превратился в омерзительное, пыхтящее, зловонное чудовище – крепкий запах мужского пота и горячей земли, застоялой воды, ряски, резал ноздри. Всё закончилось быстро – Алонсо поднялся с колен и завозился, приводя свою одежду в порядок. Походя заметил, что маленькая дрянь прокусила ему ладонь и вытер кровь о чёрный бархат рукава. Джермена лежала на земле не двигаясь и на секунду Алонсо испугался, что удавил её, но девочка тихонько застонала и принялась неловко подниматься на ноги. Первые несколько шагов она сделала с трудом, как новорожденный жеребёнок. Её глаза, блестящие от слёз, были похожи на стеклянные – как у звериных голов, которые охотники любят вешать в парадных залах. Её колени немилосердно тряслись, но, справившись с дрожью и так толком не опростав юбки, она бросилась к дому. Ворвавшись в прохладный зал, хлопнув массивной, окованной железными полосами, дверью, она с размаху бросилась к ногам бабки – та изумлённо подняла брови, разглядывая растрёпанные белокурые волосы, в которых запутались былинки и сухие листики. Несколько минут Джермена безутешно рыдала, вжимаясь лицом в прохладную ткань её домашнего платья, а затем не по возрасту сильные руки бабули Танкреди поставили её на ноги и старуха бесстыдно задрала на ней юбку, рассматривая кровавые разводы на ляжках, синяки и царапины. Джермена от неожиданности прекратила плакать и только шмыгала носом. Бабка отпустила измятый подол, поджала губы и задумчиво глянула на свою ладонь, словно пыталась увидеть будущее в лабиринте линий на руке. А потом она наотмашь ударила Джермену.