ANAГКН

ii

Где женщины в почёте, там боги довольны; где женщин презирают, там бесполезно взывать к божеству. Ману – древнеиндийская священная книга.

Лето медленно клонилось к своему закату. Окрестные луга ржавели; бледнела и жухла лавандовая дымка, укутывавшая горизонт, и дуновения ветра перестали разносить на многие лье одуряющий запах. Зацветали похожие на мёртвых мотыльков осенние цветы на тонких стеблях, скромные и бледные. Ночи становились длиннее, прохладнее и тише, смолкали оркестры цикад и только одинокие ночные птицы пронзительно кричали, оплакивая уходящее тепло. Зарядили скучные осенние дожди, и в виноградниках завелась осенняя гниль. Виноградари торопились собрать урожай, что бы отметить молодым вином короткую тёплю неделю, которая наступает после первых настоящих осенних заморозков. Джермена неподвижно лежала в своей постели, медленно дичая и сходя с ума. В тот проклятый день, когда случилось… случилось это, бабка избила её так, как ещё никогда не била. Оплеухи и рядовые тычки тростью – мадам обзавелась ею, когда сверзилась с лестницы – и рядом не стояли по сравнению с теми побоями, которыми угостила её бабуля Танкреди в тот вечер. Раймунда тогда будто обезумела – она молотила внучку всем, что подворачивалось ей под руку, вопя бессвязные ругательства. Поначалу Джермена визжала пытаясь увернуться и убежать – но рука бабки всякий раз успевала вцепиться в спутанные волосы, удерживая её на месте. Под конец Джермена устав только глухо выла, низко и жутко, как животное, ничком лежа на полу и вздрагивала, когда бабка охаживала её по спине сорванной с ноги туфлёй. - Мерзавка. Шлюха. Прошмандовка. Каждое слово бабка сопровождала спокойным, основательным ударом. Джермене казалось, что слёз у неё уже не осталось, но они всё текли и текли, прокладывали солёные дорожки, капали на вытертый деревянный пол, оставляя тёмные влажные пятнышки. Избитая и униженная, Джермена поднялась к себе и плашмя упала на постель, пахнущую лавандой и хмелем. С того самого дня она ни разу не вышла из комнаты. Сердобольные служанки носили ей еду да бросали жалостливые взгляды – пожалуй, уже все в поместье знали, что произошло с бедной маленькой девочкой. Их перешёптывания и сочувственные взгляды были для Джермены всё равно, что ножами, которые они всаживали в её беззащитную спину. Танкреди стискивала кулаки изо всех сил, что бы не вцепиться в хорошенькие смуглые лица девушек-горничных – они были столь милы, что прибирали в комнате Джермены, не давали ей зарасти пылью и паутиной, приносили на ночь свечу. Когда на улице было холодно, они клали под матрас горячую подкову, а иногда, когда Джермена не находила в себе сил даже рукой пошевелить, переодевали и расчесывали ей волосы. Иногда, когда на поместье ди Силва опускалась ночь, Джермена всё-таки отваживалась спуститься на кухню. Она садилась к очагу близко-близко и вглядывалась в причудливый танец языков пламени так пристально, будто видела в огне то, что не было ведомо другим. - Это только начало, - убежденно бормотала себе под нос Джермена, и взгляд её при этом остекленевал. – Грязная. Грязная. Грязная. Иногда она просто сидела напротив очага и раскачивалась вперёд-назад, как гашишин. Заспанные служанки, заходившие в кухню попить воды, испуганно крестились, видя маленькую госпожу: - Совсем, значит, умом тронулась, - смагривая сочувственные слезинки шептались они поутру. – Совсем как покойный видам стала. Однажды, осмелев, она стащила из кухни нож. Половицы тихонько поскрипывали под лёгкими шагами – Джермена кралась по коридору наощупь, прижав руку с ножом к груди, а другую вытянув вперёд, скользя ей по холодным шершавым камням, из которых были сложены стены. На секунду она задержалась возле двери в спальню бабки, замерла колеблясь. «Нет», - она покачала головой, отгоняя на вспыхнувшее в её голове видение – старуха захлёбывается собственной кровью, хрипит, воздух со свистом вырывается из распоротого горла, слабеющие руки хватаются за шею, словно она пытается задушить сама себя. Джермена двинулась дальше. Она миновала комнаты своих братьев – на секунду ей показалось, будто она увидела проблеск света под дверью Фабиано и его голос и испуганно прижалась к стене, чувствуя, как заходится бешеным стуком сердце. Показалось – кажется, она и правда начинала сходить с ума… Цель её путешествия была за углом, в бывшей родительской спальне. Джермена немного помнила безобразный скандал, который произошёл между бабкой и Алонсо, когда он только приехал – бывший святой отец непременно хотел жить там, где жил его старший брат, Раймунда же настаивала, что бы он занял одну из пустующих гостевых комнат. - И околеть в первую же зиму? Да в тех комнатах нужно менять и двери, и окна, и полы перестилать. Ну уж нет, ведьма ты старая, меня ты так просто со свету не сживёшь! Дверь в комнату отворилась с лёгким скрипом, будто от сквозняка. Джермена на секунду замерла, изо всех сил вслушиваясь в сонную тишину и осторожно вошла. Огарок свечи, прилепленный к изголовью кровати, давал мало света, но после глухой темноты коридора и эта малость слепила глаза. Ореол света выхватывал спинку кровати с застывшими на ней подтёками свечного сала, похожими на седую бороду, кусок каменной кладки да угол подушки. Джермена подошла ближе, мельком глянула на сумрачный профиль Алонсо на фоне смутно белевшей подушки. Дядя лежал раскрывшись, одна рука покоилась на груди, другую он откинул на пустую половину кровати. Его грудь вздымалась равномерно и спокойно. Джермене вспомнилось, как он рассказывал ей, будто грешников терзают жуткие кошмары, которые им насылают демоны, будто сон, который для прочих является успокоением и отдыхом, наполнен метаниями и адскими видениями, рассказывающими о том, как тяжко придется им после смерти. «Ложь! – рука стиснула нож с такой силой, что побелели костяшки пальцев. – Ещё одна ложь!» Джермена медленно занесла руку с ножом над спящим, примерилась так, что бы он попал ему точно в сердце. Её собственное колотилось как бешеное. Во рту пересохло, а перед глазами поплыли цветные круги, но она так и стояла, занеся руку, и никак не могла её опустить. Прошла, кажется, вечность и Алонсо несколько раз глубоко вздохнул, заворочался и моргнул. Джермена вскрикнула, нож выпал из задрожавшей руки. Алонсо снова моргнул – мстительный призрак с огненным клинком исчез. Послышались быстро удаляющиеся шлёпающие шаги босых ног. Джермена бежала обратно, давясь слезами. За спиной слышался звук погони, цымканье бабкиной трости, голос дяди – она не знала, правда ли это или рассудок её подводит. Ворвавшись в кухню, она закрыла тяжёлую дверь на щеколду. Она остановилась перед очагом и ноги её подломились. Джермена уставилась в огонь. - Не смогла, не смогла, не смогла… - забормотала она. Как во сне, она потянулась к лижущим закопченные стены языкам пламени, но остановилась, отдёрнула руку. – Ты говорил мне, что огонь очищает. Джермена медленно и неловко поднялась на ноги. Светло-серые, как первый ледок, глаза зашарили по кухне, отыскивая что-то. Этим чем-то оказалась кочерга, старая, покрытая нагаром и копотью, не один десяток лет прослужившая на кухне поместья. Джермена положила конец кочерги в огонь и, не сводя глаз с медленно багровеющего металла, принялась стаскивать с себя ночную сорочку. Кажется, в дверь забарабанили… - Девчонка, я знаю, что ты там! – послышался сиплый и срывающийся голос бабки. – Девчонка, тебе лучше открыть, иначе хуже будет! Губы Джермены беззвучно зашевелились – она то ли молилась, то ли шептала проклятья. Когда ей показалось, что кочерга раскалилась достаточно, она вытащила её из огня и поднесла пылающий зловещим кроваво-красным цветом металл к лицу. Запахло палёным волосом; брови и ресницы не выдержали жара волоски свернулись в клубки. Джермена удовлетворённо улыбнулась и прижала раскаленный металл к нежным бутонам полудетской груди. - Жоффрей, ломай! Первые несколько ударов на удивление ровно стучащего сердца Джермена боли не почувствовала. Лишь когда она отняла кочергу от чернеющей и покрывающейся волдырями кожи она ощутила жгучую, застилающую сознание боль. В глазах темнело. «Нет, не сейчас», - сцепив зубы подумала Джермена, снова опуская кочергу в очаг. Дверь надсадно скрипела и трещала, сотрясаемая равномерными ударами. Звук доходил до сознания Джермены приглушённо, как будто она с головой нырнула в воду или накрылась толстым пуховым одеялом. Раскалённая кочерга опять коснулась груди. Зашипела сжигаемая кожа, вспухли и лопнули пузыри, будто кто-то окатил её кипятком, перед глазами плеснуло алыми и золотым, и Джермена впервые за много месяцев позволила себе закричать. Словно в ответ на жуткий, животный крик раздался особенно сильный удар. С адским треском и грохотом вылетела дверь. Бабка, без трости, простоволосая, вбежала в кухню, что-то вопя. Джермена медленно повернула голову и Раймунда осеклась, встретившись взглядом с мутящимися от слёз и боли глазами внучки. А дальше была темнота, разрываемая багровыми всполохами. Словно со стороны Джермена видела как бабка Танкреди – бледная, ни кровинки в лице – что-то быстро командует девушкам-горничным, как её тело подхватывают на руки и несут куда-то. Волны боли и жара несли её куда-то, баюкая. Воспоминания всплывали обрывками – заплаканные лица братьев и, кажется, бабушки, кто-то обтирает её потный лоб влажной тряпкой, кто-то подносит её к окну, а на улице хлещет ливень… Следующие пятнадцать недель Джермена провела в обществе семейного врача, тихого, грустного человека с аккуратно подстриженной бородкой. С неизмеримой нежностью, будто собственной дочери, он подкладывал ей подушки, поддерживал голову, пока поил её вином с капелькой лауданума – ожоги болели немилосердно – или кормил жидким бульоном с размоченным в нём хлебом. Постепенно молодость и жажда жизни брали своё, ожоги затягивались, рубцевались, оставляя после себя похожие на карту загадочных континентов глянцевито-розовые шрамы. Врач с сожалением и всем возможным тактом поведал Джермене, что женские её части никогда не восстановятся и был поражён тем, что на лице девочки-подростка расцвела улыбка, бледная и мстительная. Джермена снова была в заточении – но теперь уже не по собственной воле. Бабка распорядилась навесить на дверь замок, ключ от которого она всегда носила с собой. Она позаботилась и о том, что бы поблизости от Джермены не было ничего острого – даже посуду тут же забирали, едва она успевала поесть. Свечей ей на ночь тоже не оставляли. Однажды – Джермена не знала, утро то было, день или вечер – ставни в её комнате были плотно закрыты, и она не позволяла никому их отворять – её дверь распахнулась и в комнату вплыла бабка. Джермена немедля подобралась, села на кровати, обхватив ступни и уперев подбородок в сведённые вместе колени. - Что, всё ещё оплакиваешь свой цветочек? – криво ухмыльнулась Раймунда, опускаясь в кресло, стоящее у дверей. Джермена уставилась на неё злобным взглядом исподлобья. - Послушай, Джермена, - бабка вздохнула, тяжело, как вздыхают старые и безмерно уставшие от жизни люди. – Я хочу отослать тебя из дому… Джермена сильнее сжала ступни. Неужели нашла жениха для попорченной внучки?.. Вряд ли. Тогда куда? Гасконь, откуда она сама родом? Неожиданно бабка поднялась и подошла к Джермене. Неловко потопталась рядом и продолжила: - Джермена, всё будет хорошо. Морской воздух и смена обстановки пойдут тебе на пользу. Мессер Пелисье настаивает на этом, - рука бабули Танкреди дрогнула, будто она хотела погладить свою несчастную сумасшедшую внучку по голове, но в последний момент передумала. - Джермена, ты меня слышишь? - Да, мадам, - коротко сказала девушка, переводя взгляд на свои бледные, худые руки с обкусанными до мяса ногтями. Расторопные служанки в тот же вечер сложили нехитрые пожитки Джермены в дорожные сундуки и уже утром молодая Танкреди пустилась в путь в стареньком дорожном экипаже, раньше принадлежавшем её матери. Джермена рассеянно гладила полированное дерево подлокотника и смотрела, как за зарешётченным оконцем неспешно тянутся знакомые пейзажи. Парой андалусийцев-полукровок, запряжённых в экпиаж правил Жоффрей, конюх и молочный брат её отца. Он был единственным, кто остался в поместье, когда разбежалась вся остальная прислуга, сохраняя поистине собачью преданность семейству Танкреди. Это был довольно молчаливый человек небольшого роста и с пышными усищами. В бездонных карманах его потрепанного, замусоленного лошадьми сюртука постоянно находились кусочки моркови, дольки яблок и хлеб для его подопечных. Бабка его не любила; впрочем, как Джермена подозревала, бабка не любила никого, кроме самой себя. Ночевать приходилось на постоялых дворах. Джермена мужественно переносила тяготы пути – её не пугали ни тощие перины, кишевшие вшами, ни безвкусная похлёбка на муке – единственное, что они с Жоффреем могли позволить себе на те деньги, что дала им бабуля Танкреди. Комнату им приходилось делить одну на двоих; по молчаливому уговору, Жоффрей укладывался спать у изножья кровати, как пёс. Перед сном он тактично удалялся на несколько минут, давая возможность своей маленькой госпоже совершить вечерний туалет. Но, не смотря на то, что он старался быть как можно более незаметным, его присутствие заставляло Джермену сжиматься. Она настороженно следила за каждым движением Жоффрея, напряжённая, как тетива натянутого лука. Они почти не разговаривали – Джермена обращалась к нему лишь когда хотела пить или просила остановить возок за естественной надобностью. В один из вечеров, когда они уже поужинали и расплатились за еду и ночлег, Жоффрей по своему обыкновению хотел выйти из комнаты. Приказ Джермены остановил его на пороге. - Стой, - собственный голос показался Джермене каким-то чужим, сиплым и скрипучим, как будто за время молчания её горло заржавело. – Куда мы едем, Жоффрей? Впервые за время их путешествия Джермена заговорила. Жоффрей медлил с ответом, мялся – это было как подбираться к диковинной птице, боясь вспугнуть. - В Неаполь, к вашей родне. Ваша бабушка написала письмо, - Жоффрей осторожно, словно величайшую ценность вынул из-за пазухи помятый конверт. - Неаполь… - медленно повторила Джермена. Её лицо было усталым, осунувшимся. – Это очень далеко? - Уж потерпите, милая донна, - выговор у Жоффрея был скрипучим и называл он молодую хозяйку «донной», на итальянский манер. – Скоро доберёмся до вашей родни, там-то уж о вас как следует позаботятся. Позаботятся… Джермена, сама того не осознавая усмехалась точно так же, как это делала ненавистная Танкредиха. Кому нужна искалеченная, полусвихнувшаяся девчонка? Ещё и шлюха, совратившая святого отца, так же, как её мать, поганая сучка, совратила честного видама ди Силва. Несомненно, всё это, и многое другое значилось в сопроводительном письме. Тем временем, пейзаж за окном экипажа постепенно начал меняться: заснеженные поля сменились на окрашенные золотом луга, где, точно брызги киновари на холсте, виднелись алые маки. Вдоль дороги встречались стройные кипарисы и рощицы корявых масличных древ. Дорога постепенно расширялась, и теперь кони торопливо перебирали ногами по старинному римскому тракту. Несколько раз Жоффрей останавливался у колодцев – напоить лошадей и молодую донну, и Джермена выбиралась из экипажа, размять ноги и подставить изможденное лицо ласковым лучам италийского солнца. Несколько раз Джермена видела лазурный блеск моря, мелькающий сквозь неувядающую зелень кипарисов, а ещё один раз увидела вдалеке сизый горб Везувия, украшенный блестящей на солнце глазурью ледников. Родня матери Джермены, большое и дружное семейство мелкопоместных дворян – на треть тосканцев, на две трети неаполитанцев – жило за пределами Неаполя, на холмах, рядом с полуразрушенной виллой Романо, когда-то им принадлежавшей. Экипаж въехал в запущенный двор, заросший сорной травой. Жоффрей натянул поводья, останавливая коней, спрыгнул с козел – захрустели под его шагами мелкие камешки. Он распахнул перед Джерменой дверцу, впуская запах разогретой на солнце земли, молодой зелени и ещё чего-то, смутно знакомого. Встреча, семейный ужин, знакомство с родичами – всё это для Джермены прошло как в тумане. Прочтя письмо, написанное бабкой Танкреди, Неа, старшая сестра Исабеллы притиснула ошеломленную Джермену, к своей большой, потерявшей форму груди – выкормить пятерых детей это, всё-таки, не шутки. Семейство ди Чоне, к огромному удивлению Джермены, не было похоже на её собственное. Возможно, дело было в климате: уже тёплая приморская погода располагала к дружелюбию и открытости. Джермену поселили в западном крыле дома, в небольшой пристройке-флигиле, на втором этаже. Из окна открывался вид на выбеленные временем утёсы и оливковую рощу. По утрам можно было увидеть, как пастухи гонят на пастбища отары овец, а ночами, в полнолуние, как крупная южная луна величаво плывёт по небу, почти касаясь вершин скал. Поначалу многочисленные дети семейства ди Чоне пытались вовлечь мрачную, замкнутую девочку в свои игры, но быстро оставили это занятие. Даже если Джермену удавалось утащить в сад, даже если ей в руки совали куклу или маленький фарфоровый чайничек с отбитой ручкой, она всё равно оставалась безучастной и, когда внимание других детей переносилось на другой объект, она тихонько уходила. Джермене нравилось проводить время в компании дворовых собак, которых на вилле Романо было великое множество – от щенят, едва вставших на лапы и забавно, вперевалку вышагивающих по двору, следуя за матерью, до старых барбосов, глухих и беззубых, по большей части спящих на солнышке или крутящихся возле кухни. Иногда ей удавалось провести день в обществе патриарха семейства ди Чоне – немолодого уже мужчины, подмятого слишком шумной и властной женой. Возможно, именно общение с этим спокойным, безмятежным, погружённым в книги и стихосложение человеком – сеньор был далеко не Петраркой и понимал это, однако бумагомарательством занимался с удовольствием – помогло Джермене избавиться от страха перед мужчинами. Сеньор ди Чоне ласково называл девочку птенчиком, котёнком и другими нежными прозвищами, трепал по пелокурым волосам – по первости Джермена втягивала голову и съёживалась под ласковой рукой. Между стариком и девочкой зародилась нежная дружба, и частенько их можно было увидеть вместе в окрестностях виллы Романо – старик ковылял, опираясь на трость и сетуя на подагру, негромко пенял Джермене за слишком быстрые ноги и . В один погожий весенний день – дни в Неаполе, как могло показаться, все наперечёт погожие, с ласковым солнцем и нежным ветром, дующим с залива – Джермена и ди Чоне возвратились с прогулки. Был ранний вечер и акварельные сумерки гнездились на востоке, косые лучи солнца были особенно горячи, и Джермена помогла сеньору ди Чоне снять тёмный и тяжёлый сюртук старомодного покроя. Во дворе было, натурально, вавилонское столпотворение – детишки ди Чоне вывалились на улицу и во все глаза смотрели, как два дюжих конюха сражаются с горбоносым луизитано, трёхлетком, недавним приобретением старшего сына ди Чоне. Конь то храпел и упирался, то вставал на дыбы, лягался и пытался куснуть незадачливого хозяина, пытавшегося хоть как-то сдержать обезумевшее животное. Сеньор ди Чоне сел на каменную скамью в тени старой оливы, с интересом наблюдая за борьбой. Джермена пристроилась рядом, уложив сюртук старика на колени. - Марко! – сложив ладони воронкой окликнул сына ди Чоне. Тот досадливо махнул, оставил коня и подошёл к отцу, растрёпанный, красный и донельзя злой. - Что, твой новый питомец всё никак не успокоится? – с иронией, гнездящейся в уголках улыбающихся губ, обратился к сыну ди Чоне. - Нет, батюшка, - Марко потёр взмокшую, до красноты обожжённую солнцем шею. – Ума не приложу что делать. Я отдал за этого коня уйму денег. Обидно будет, если его придётся пустить в расход. Марко выразительно чиркнул себя пальцем поперёк шеи, и Джермена поёжилась, переводя взгляд на скакуна, на уздечке которого повис один из конюхов, не давая тому взвиться на дыбы. - Ну, так уж и в расход… - Монсеньор, как зовут коня? – перебила сеньора ди Чоне Джермена. - Каприз, детка, - ди Чоне-стариший и Марко удивлённо посмотрели на девочку, решительно поднявшуюся на ноги. – Но зачем тебе… Дермена сунула сюртук Марко и, засучив рукава простого платья, твёрдым шагом направилась туда, где двое людей боролись с бешеным животным. - Джермена! – ди Чоне всплеснул руками и, кряхтя попытался подняться с насиженного места. – Джермена, послушай, он же просто зашибёт тебя! Марко, да что ты глазами хлопаешь, останови её! - Что за девчонка! – пробормотал себе под нос Марко. Джермена остановилась рядом с беснующейся лошадью. Она склонила голову к плечу, наблюдая, как у конских ног вьётся мелкая дворовая собачка, далёкий потомок гончей, измельчавший от скрещивания с беспородными псами. Шавка заливалась визгливым лаем и норовила куснуть коня за ногу, и когда она подбиралась очень близко, лошадь взвивалась на дыбы и хрипела. Клейкая пена капала с лошадиной морды, крупные карие глаза налились кровью. Джермена, не сводя глаз с шавки, стащила с ноги башмачок и изо всех сил запустила его в собаку. Каблук попал точно в голову, и псина, взвизгнув, отпрыгнула. - А ну пошла отсюда! – закричала на неё, размахивая руками, Джермена и побежала, чуть припадая на босую ногу – камешки и мелкий сор кололи нежную кожу. Собака, трусливо зажав хвост меж задних лап отступала. Когда Джермена на бегу стащила второй башмак и замахнулась, шавка, вопя не своим голосом, бросилась бежать. Кто-то засмеялся. Джермена подобрала туфлю и неторопливо обулась. - Молодец, котёнок, - сеньор ди Чоне потрепал сухой ладонью Джермену по голове. Неожиданно для себя она улыбнулась, ощущая, как в груди разливается тепло – ощущение, которая она уже давным-давно позабыла. Подошедший Марко, взял присмиревшего коня под узды и перевёл взгляд на счастливую Джермену. На его губах тоже заиграла улыбка. - Ну, Джермена…Ну… - свободной рукой Марко то взъерошивал, то приглаживал коротко подстриженные волосы. – Чего ты хочешь, девочка? «Чего я хочу?» - улыбка стекла с её лица как краска. Никто и никогда за всю её не долгую жизнь не интересовался, чего она хочет. Бабка Танкреди любила повторять, что женщина должна, в первую очередь, думать о желаниях мужчины, а не своих собственных. Джермена переводила взгляд, в котором недоверие мешалось с задумчивостью с Марко на всё ещё настороженно стригущего ушами Каприза. Она потянулась, стала на мыски и недоверчиво и осторожно, будто боясь обжечься, коснулась бархатного, влажного носа лошади. - Научи меня ездить верхом.