Любовь всей моей смерти

Ноябрь 1990 года, Калининград

Долгих тридцать пять лет прошло с тех пор, как я первый раз переспала с моей госпожой. Она была хорошей девушкой, и действительно помогла мне в какой-то степени забыться. Каждый вечер для нас начинался с одного: она садилась в мягкое бархатное кресло, а я, стоя на коленях, лизала ей ножки. Это было так тепло и умиротворённо, что иногда мы так и засыпали: Наташа в кресле, а я у неё в ногах на полу. Но уж если мы не засыпали... Так прошло тридцать пять лет. Я уже думала, что счастлива. Но вот госпожа пришла ко мне тем злополучным утром. — Юльхен, знаешь... я хочу сделать тебе подарок. Давай поедем к твоему брату в Ка... Кёнигсберг. — госпожа знала, что я, как и брат, ненавижу новое название этого города. Я обрадовалась. — Конечно, моя госпожа... давайте собираться сейчас же! Мы собрались, поспешили на самолёт и уже вечером были в Кёнигсберге. Наташа, оставив мне вторые ключи, уехала на свою квартиру, а я отправилась к брату. Я знала, где он живёт. Вот этот дом. Я поднялась на третий этаж, позвонила. Дверь открыла молодая красивая женщина с ребёнком на руках. Увидев мои красные глаза, она чуть вздрогнула. — Кого вы здесь ищете? — Простите, а вы кто? Здесь же живёт Гилберт Байльшмит, я его сестра... — Альбинос этот проклятый? — фыркнула женщина. — Он свалил к братцу своему в Германию, и слава Богу! Урод он. И ты уродка. Пошла вон отсюда! Она захлопнула дверь, а я... я ещё где-то минут десять стояла в шоке, а потом медленно побрела прочь. Братик уехал... даже не предупредил меня... почему? Он забыл меня? Разлюбил? Считает погибшей? "Урод он. И ты уродка. Пошла вон отсюда!" — звучало в моей голове. Я плакала, пока шла к остановке. Села в автобус, даже не удосужившись спросить, идёт ли он на нужную улицу. Пока ехала, вспоминала лицо братика и тихо плакала. Выходя из автобуса, запнулась, упала и чуть не разбила об асфальт лицо. Похрен. Вот я поднялась на лифте на девятый этаж, к квартире Наташи. Достала ключи. Пока доставала, вспомнила, как точно таким же жестом доставала ключ от твоей камеры в Освенциме. Уже не заплакала. Просто тихонько вздохнула, открыла дверь, вошла. — Госпожа, вы дома? — нет ответа. Её нет. Я закрыла дверь, положила ключи на тумбочку и сразу же прошла в ванную. Открыла горячую воду, подождала, пока наберётся ванна. Улыбнулась. Не думала, что буду улыбаться. Я сняла с себя всю одежду: на пол полетела блузка с плеча Наташи, её же джинсы, красивое красное кружевное бельё, которое я обычно надевала только для госпожи. Я легла в ванну. Горячая вода приятно обожгла тело. Моя рука потянулась к острой-острой бритве, взяла её. Я выгнула левую руку так, чтобы проступили вены, и резанула по ним бритвой. Тут же опустила руку в воду. Как странно... не больно, только приятный жар от воды. А кровь разлилась из раны, била фонтаном, окрашивая воду в красный цвет. Тихонечко мурлыкая от горячей воды, я закрыла глаза. Я умирала с улыбкой на губах. Не хочу, чтобы ты думала, что мне больно, хотя на самом деле это так. Прощай, Аня. Спасибо тебе за три счастливых года. Я люблю тебя. Ты — любовь всей моей смерти...