Станцуй для меня, красотка

Вдох-выдох. Пуговица. Вдох-выдох. Еще одна. Вдох… На выдохе он расстегивает сразу две. Теперь остановиться, повести плечами, словно разминаясь. Раздеваться надо медленно, надо уметь себя подать. Что такого в голом человеке? На горячих источниках никто не отваливает кучи йен тому, у кого упало полотенце, а ему — отваливают. Пусть не йены, но рубли и доллары, так что грех жаловаться. Единственный грех сейчас — он сам. И он порочно улыбается, с вызовом глядя не в глаза — кажется, в самую душу. И вызов этот древним инстинктам. Вызов успешен. Вон, один клиент уже лезет на сцену, охрана его не задерживает: подобное уже не в первый раз, все знают, что будет дальше. Присев, он мягко останавливает клиента рукой, толкает назад, заставляя упасть на спину: «Знай свое место». У его ног. Приблизившись чувственными шагами, он ставит на грудь клиенту ногу в туфле на головокружительно высоком каблуке — все ради образа. Роковая красотка. Минако, помнится, долго недоумевала, зачем парню такие эксперименты, но научила стоять на них. И ходить. И наклоняться. И скользить по шесту, так, словно цепляясь всей кожей. И перекатываться по полу, широко разводя ноги, а затем слитным движением подниматься на тонкие шпильки, словно дернули за ниточки, и слышать наградой невольные «Ахх!». Как сейчас. Клиент с вожделением замирает, облизывает сухие губы, его кадык судорожно дергается, когда стриптизер чуть нажимает шпилькой на обнажившийся мягкий живот, выбивает жалобный стон, больше похожий на скуление. Все, хватит. Сцена — только его место, никто не смеет стоять рядом. Влажно поцеловав в губы, стриптизер мягко толкает клиента в грудь — не удержавшись, тот падает со сцены вниз. — Красотка! — из вип-мест возле самой сцены в сторону стриптизера тут же тянутся руки, словно в мольбе. Словно он их божество, их Афродита, выходящая из пены, сверкающая от страз на рубашке, как цельный граненый бриллиант. Неприлично дорогой. Нет, просто неприличный, который хочется спрятать в сейф и никому никогда не показывать. Порочно ухмыльнувшись, он пропускает руки под полурасстегнутую рубашку, ласкает открытые напоказ соски пальцами, дразняще щиплет; потом хватается за края рубашки — и резко дергает в стороны. Оставшиеся пуговицы сыпятся на пол, затем туда же опускается и уже отыгравшая свою роль полупрозрачная черная ткань. Желание. Оно жаром проходится по его вспотевшей коже, и оттого, что одежды на нем меньше, становится только жарче. Это его ад, и он тут главный демон. Нет, суккуб. И пусть все в заблуждении считают его своим рабом, здесь действуют только его законы. Смотреть — но не трогать. Желать — но не иметь. Прописная истина, высекаемая на телах неверующих тяжелыми кулаками охранников. Он танцует. Извивается. Как змея, как река, как лента — только его тело намного горячее. Зрители это чувствуют — зрители облизывают резко пересохшие губы, женщины обмахиваются руками, хихикая; мужчины ослабляют узлы галстуков. А он медленно поднимает руки вверх, цепляется за шест, к которому отошел, и подтягивается. Упирается ногами, выгибается, завораживающе крутится… Хватит, сегодня пилон только для разогрева, не как основное блюдо. Так что он соскальзывает вниз, напоследок ласкающе проводит по холодной глади шеста, словно по разгоряченному телу только что кончившего любовника, сжимает хватку. И клонится вперед, словно падает… но вместо этого, раскинув ноги в шпагате, пролетает буквально над самым полом. «Ну, как вам?» Глаза у него закрыты, но он знает, что все смотрят. Не могут не смотреть. Стриптизер, щурясь от сверкающих прожекторов, приоткрывает глаза. И тут же замечает движение. Так быстро? Ухмыляется, плавно опускается на четвереньки — и подползает к машущей купюрами немолодой женщине. Замерев на краю сцены, встает на колени и прогибается назад, подставляя пах. Ее мягкие, немного влажные от волнения руки несмело ложатся на его бедра — и он поощрительно качает тазом практически напротив ее красных от помады губ: вперед-назад. Уже не намек на секс — так и есть. А он — его воплощение. Полоска трусов до пронзающей наслаждением боли впивается между ягодиц, когда резинку стрингов оттягивают. Все тело напрягается; желание, возбуждение и адреналин растекаются по каждой его клеточке, захлестывают; кажется, одно прикосновение к его телу должно прошибать, словно током! В глазах все знакомо плывет и сливается; полуприкрыв веки, стриптизер чувствует шершавое прикосновение бумажек к разгоряченной плоти. И следом — тонких узловатых пальцев. Подыгрывая, он толкается членом пару раз в эту ладонь — и мягко отстраняется. Текуче поднимается на ноги, цокая каблуками и покачивая бедрами, уходит к другому краю сцены на шелестящий зов — единственный язык, который может подарить краткое мгновение власти над ним. «Тебе за это платят — так что танцуй, красотка. Повернись спиной, стань на колени, сожми крепко, до побелевших следов от пальцев, ягодицы — и разведи их в стороны. Открыто, предлагающе. Совершенно бесстыдно. А чего стесняться? Шлюха? Нет, запомните второе правило: желать — но не иметь». — Красотка! — слышно выкриком его прозвище с одной стороны. — Кацудон! — второе — с другой. Его руки порхают пальцами по ключицам, ребрам, скользят по бокам… замирают на бедрах, прямо над застежками стрингов. Стриптизер снова ухмыляется, порочно изгибая губы. Да, сейчас он откликается на эти имена, оборачивается, дразняще оттягивая по бокам резинку белья. Но днем отзывается совсем на другое. Мягкое. Невинное. Кацуки. Щелк-щелк — последняя одежда вместе с деньгами падает к его ногам; зал взрывается свистом. Кацуки Ю…

***

— …ри. Юри-и! Просыпайся уже, спящая красавица! Из липкого полусна-полуяви его вырывает голос. Совсем другой, совсем непохожий на те; зовущий — а не взывающий. И тычки локтем в бок настолько наглые, что Такеши Нишигори — охранник на его смене — давно бы сломал такому настойчивому клиенту руку. Точно не сон. Резко выпрямившись, Юри быстро потер глаза и поправил съехавшие на самый лоб очки. И только потом заметил обеспокоенно смотрящего на него Пхичита, намявшего ему бока чуть ранее. — Ой, прости, я опять заснул, да? — затараторил Юри, немного покраснев. — Я ничего не пропустил? Меня не вызывали? — Неа, — Пхичит заметно расслабился, но плохо скрываемая тревога все равно еще угадывалась в темных глазах. — А то Никифоров бы сейчас уже препарировал с улыбочкой твой труп — ты же знаешь, что он не любит, когда на него не обращают внимания. Юри кивнул. Молча. Как молчал и о том, что о своем преподавателе он знает не только это. Справа послышалось шуршание, и в методичный, громкий голос Никифорова, разносившийся по аудитории, вплелся другой — заговорщический и тихий: — А чего ты такой сонный? Опять всю ночь на фотки Виктора залипал, да? — поинтересовался Пхичит, прикрывая рот рукой, словно зевая. Что?! Юри моментально вскинулся, сонливость как ведром с холодной водой сняло; он даже замахал руками, чтобы разуверить ухмыляющегося друга — но пристыженно замер после негромкого окрика преподавателя. Но он же правда не этим ночью занимался! Хотя, наверно, это тот случай, когда заблуждение лучше правды… — Ага, сделаю вид, что поверил, — снова зашептал Пхичит, лишь только Никифоров отвернулся к доске. Разве что только еще тише: а то в наказание снова телефон на день отберут, как в прошлый раз. И добавил обиженно: — Лучше бы ты мои новые фотки посмотрел: мы вчера, как выпускной курс, проводили процедуру принятия в студенты перваков. Ты бы видел, что мы заставляли их делать!.. Юри вспомнил свое принятие и даже немного посочувствовал несчастным. Вспомнил пакостливую натуру своего друга-шутника и посочувствовал еще раз. Посмотрел на Виктора, что-то рассказывающего про межкультурную коммуникацию и важность изучения иностранных языков, и, тихо вздохнув, посочувствовал уже себе. Угораздило же влюбиться именно в него… — А еще Гоша — ну, тот странный тип с факультета моды и дизайна. Он еще занимается в театральном кружке, помнишь? — спросил Пхичит, прервавшись, и Юри кивнул — такого сложно не запомнить. После последнего выступления, где Георгий играл ведьму, Юри даже попросил маму прислать амулет от злых духов — так впечатлился. — Так вот, он завербовал нескольких перваков в модели на показ своей новой коллекции. Бедолаги, даже мне их жалко стало! Но после такого им даже сессия не страшна будет! А еще… — тут Никифоров покосился на них, и Пхичит резко сделал вид, что увлеченно пишет лекцию. Ага, на парту — тетрадь с хомячками лежала рядом закрытая. — В общем, сам посмотришь у меня в выложенных фотках. Юри с готовностью кивнул, понимая, что не может признаться другу: уже неделю у него нет интернета — отключили за неуплату. — Жаль, что тебя с нами не было, — успел обиженно добавить Пхичит, прежде чем Никифоров, ласково улыбаясь, попросил его первым выйти к доске и зачитать заданный на прошлой паре реферат. Пусть это было немного жестоко: тут друг льву на съедение (вежливое и аккуратное, с использованием столовых приборов) отправляется, но Юри облегченно вздохнул. К настойчивости Пхичита привыкнуть было нельзя — только смириться, и по большей части ему это удавалось. Но даже если бы вчера он не был занят в клубе, Юри все равно бы не пошел: как-то не хотелось ему связываться с первокурсниками. И с одним проблем хватало. Пара закончилась и, к трусливому облегчению Юри, до него очередь так и не дошла. Не пришлось снова стоять совсем рядом с Виктором, так близко, что, кажется, можно даже ощутить тепло его совершенного тела; не пришлось судорожно вглядываться в расплывающиеся перед глазами строчки и раз за разом, нелепо краснея, пытаться вытолкнуть слова из пересохшего горла. Настоящая пытка. Которую он с томительным и болезненным желанием каждый раз ожидает. Что с ним происходит? Юри не знал ответа, но голос внутри, ядовито ухмыляясь, подсказывал: «Мазохист, наверное». «Бака, скорее», — Юри и без этого голоса вполне справлялся с самоуничижением. «Полный бака», — добавил он, тоскливо наблюдая, как Никифоров собрал вещи и, попрощавшись, вышел из аудитории. Сердце в груди привычно заныло, и Юри захотелось сделать то же самое. Но нельзя. Следующая пара у них была здесь же, так что Юри положил сумку на парту, подбородок — на сумку, и устало зажмурился. Устало и немного испуганно: это занятие у них спаренное с первым курсом их специальности, так что наверняка придет он… Дверь с громким хлопком распахнулась, и аудитория наполнилась гомоном громких голосов. Резко стало неуютно. Еще неуютнее стало, когда Юри безошибочно нашел взглядом знакомую белобрысую макушку. Пришел. Юрий Плисецкий мельком осмотрелся, выбирая место, чтобы сесть, безразлично скользнул по съежившемуся Юри взглядом  — но не задержался. Кацуки облегченно выдохнул, но напряжение никуда не ушло: это сейчас Юрий такой добренький, прикидывается невинным ангелочком, чтобы не испортить имидж прилежного студента, старосты группы и гордости курса. А на деле же дьявол, с первого дня караулящий его в разных местах (чаще в туалете) и вынуждающий делать за него домашнее задание. Юри никому об этом не рассказывал: жаловаться он не привык, да и не был уверен, что это имело бы смысл. В чем он был уверен, так в том, что он не первая жертва русского янки. Говорят, что Плисецкий — внук ректора универа, Якова Фельцмана, и декана их факультета искусств, Лилии Барановской, так что ему многое сходит с рук. Но даже группа этих янки, собирающаяся на лавочках и по подъездам, не заставит Юри вернуться в Хасецу. Не ради них он приезжал и не ради них уедет. Тем более что даже самым отъявленным злодеям есть, кого бояться. — Х-ха! — резко выдохнула рыжая девушка, слитным толчком поднимая Плисецкого над головой на вытянутых руках. — Мила, блядь, отпусти! — заорал тот, но даже это не разорвало его образ милого ангелочка. Юри покачал головой: магия, не иначе, — а Пхичит рядом уже вовсю щелкал кнопкой «Сфотографировать». — Не отпущу: девушек надо носить на руках! — захихикала Мила, без труда удерживая трепыхающееся тело. — А вот придешь к нам в секцию тяжелой атлетики, сразу как мужик выглядеть начнешь! — Это ты как мужик скоро выглядеть начнешь! — возмущенно парировал Юра. — Сколько раз повторять: не пойду, ты заебала меня уже зазывать! Да отпусти, наконец, старуха, когда ж у тебя пупок развяжется! — Я старше тебя всего на три курса, — она обиженно сложила губки бантиком и пару раз подкинула свою матерящуюся «штангу». Та обложила ее кое-чем потяжелее блинов. — И тем более, я занимаюсь спортом! — закончил Плисецкий, шумно дыша и весь раскрасневшись от злости. Фыркнув, Мила опустила его на пол, заботливо поправила ему расстегнувшуюся и задравшуюся рубашку (получила по рукам и еле увернулась от остальной сдачи) и критично осмотрела «спортсмена»: — Шахматами, что ли? — Не твое дело! — на щеках Юрия заходили желваки, но он скрипнул зубами, взял себя в руки и поспешил сесть на свое место, пока его самого снова в руки не взяли. Мила тоже села — за парту слева и чуть впереди, так что Юри услышал, как Сара склонилась к ней и негромко сказала: — Не знаю, как насчет спорта, но его деканша на народные танцы заставила пойти, она ведет этот кружок. Там зачастую девушек не хватает, ну и вот, — потом они тихо прыснули со смеха. — Стой, а Отабек, случаем, не там же? — вдруг спросила Мила. Сара кивнула: — Да, он в «Казачки» записался. Его часто с Юрой в пару ставят. — А видео есть? Пхичит обнял вздрогнувших девушек сзади за плечи и заговорщически произнес: — У меня есть все. Они сели рядом. Видео было без звука, но Юри был уверен, что из-за их смеха все равно ничего больше слышно не было бы. А смеялись они так заразительно, что Плисецкий со своего места начал на них подозрительно коситься, а Юри против воли собрался было подойти к ним и присоединиться к просмотру… Но тут дверь снова открылась. — Сара! — в аудиторию заглянул рыжий смуглый парень и просиял белозубой улыбкой, заметив девушку. — Вот ты где! А я тебя везде ищу! — Вот совпадение, а я от тебя везде прячусь, — тихо пробурчала Сара в ответ, и Мила, услышавшая ее, прыснула в кулак. Микеле быстро направился к ним, чем-то сильно взбудораженный. — Только не говори, что ты забыла! Нам же пора на репетицию: конкурс «Две звезды» уже на носу, а мы еще даже ни разу не спели дуэтом! Обреченно вздохнув, девушка собрала вещи и поднялась. — Да толку: все равно Жан-Жак опять выиграет, — Сара передернула плечами, и Микеле нежно ее обнял, прижимая к себе. — Не сможет. У него нет силы нашей любви! — О, брат, — Сара покачала головой на такую наивность — но обняла его в ответ. — Ладно, пойдем уж, мой рыцарь, подергаем перья голосистым пташкам. Лишь только они вышли из аудитории, Мила тоскливо вздохнула. — Кажется, я сегодня ее больше не дождусь. Юра! — Она тряхнула волосами, резко разворачиваясь. Плисецкий, заметив ее взгляд, тут же настороженно замолчал, чуть не поперхнувшись следующей фразой. — Я после этой пары могу тебя завезти домой, раз уж место освободилось — не хочешь? Парень высокомерно цыкнул: — Обойдусь. Меня Отабек отвезет. — Бука, — наигранно обиженно протянула она. А потом лукаво сощурилась: — Что-то он часто тебя возит. — Ну конечно, мы же друзья, — Юра недоуменно посмотрел на нее, и Мила подавила порыв рассмеяться. — Понимаю, — серьезно сказала она вместо этого. — Мы вот с Сарой тоже дружим. Юри, кстати, тоже мало верилось в дружбу между Юрой и Отабеком. Но и во все остальные виды отношений, о которых ходят слухи, — тоже. Он вообще не мог понять, что у них общего: Отабек был немного угрюмым, но открытым и честным, в отличие от Юры, невинно-добродушного лишь снаружи. Внутрь же, как в клетку с тиграми, лучше было не заглядывать: опасно. Как минимум получишь фингал, как максимум — предложение выйти и попробовать, как любят говорить русские, пособирать выбитые зубы сломанными руками. Юри пробовать не хотел, да и на новые у него денег не было. Их уже еле на проезд хватало, он всю выручку отправлял родителям в Хасецу, чтобы они могли оплачивать аренду. В очередной раз его посетила мысль: надо сегодня сказать Селестино, администратору клуба, что его вторая личность — как сам Юри называл, Эрос, а как называли в клубе, Кацудон — согласен на приват. И пусть самому Юри отчаянно не хотелось: он уже четыре года избегал всяких излишних контактов… но за приват больше платят. Да и, если подумать, танцевать, в конце концов, все равно будет не он, так что какая разница? Эрос справится. Ему это точно придется по вкусу. Юри тоскливо посмотрел на часы с нарисованным на циферблате пуделем. Стрелка его усов теперь двигалась особенно зловеще, неумолимо отсчитывая секунды до наступления ночи, когда ему придется в очередной раз уступить свое тело другому себе до рассвета. Лишь подумав, что тот с ним будет делать, Юри покраснел, обреченно простонал и громко ткнулся лбом в стол, чуть не разбив очки. Не нравится что-то ему вся эта затея. Еще больше, чем обычно…

***

Стрип-клуб «Ассорти» довольно известен в Москве своей оригинальной подачей. Тут действительно есть блюда на любой вкус. Совершенно нормально, если здесь на входе вам предложат меню. Солянка, брошетт, тирамису, клубника со сливками, фондю… Вот только порция измеряется не в граммах — а в количестве танцев, и под названиями блюд скрывается кое-что погорячее. — Эй, Кацудон! — окликнули его, стоило только Юри войти в неприметную дверь черного входа. Хотя он был почти уверен, что мог входить и через парадную — вряд ли бы клиенты его узнали: мешковатая коричневая куртка, зрительно прибавляющая вес, растянутые штаны, огромный шарф, в котором он прятался от шеи до очков… Но он был почти уверен, что в такой маскировке охранники его тоже не узнают и вообще не пустят в клуб. Вздрогнув, Юри резко обернулся на звук. И тут же выдохнул с облегчением. — Не пугай меня так, Кри… — А-а-а, — на каждый звук Кристоф укоризненно качал пальцем. — Никаких настоящих имен — правило номер один. Забыл? Юри неловко отвел глаза и зарылся носом в шарф. — Прости, Наполеон, — пробурчал он. Уже четыре года работал здесь — а все никак не мог привыкнуть. Как-то… глупо, что ли, называть человека тортиком. Французским императором — еще глупее. Ну да он и сам хорош. Главное, сам же выбрал это прозвище, когда устраивался на работу — отчего-то назваться любимым блюдом показалось хорошей идеей. После русского аналога «котлетка» уже четыре года так не кажется. — Ты что-то хотел? — вынырнув из своих мыслей, спросил Юри. Крис торопливо кивнул. — Чак-Чак просил передать, что нашел тебе клиента на приват. Через час он будет ждать тебя за двенадцатым столиком. «Столиками» здесь именовали комнаты на втором этаже, где клиент мог уединиться с заказанным «блюдом». Напоминание, что он останется с незнакомцем практически один на один, совсем не добавило Юри спокойствия. Даже больше — на него накатила паника: — Уже?! Он ведь поговорил с Селестино только сегодня днем, после пар и, не думал, что тот так быстро договорится! Он же еще не готов! — Без паники, сладкий, — Крис подошел ближе и мягко обнял его за плечи; Юри действительно сразу успокоился — и крепко обхватил его спину руками в ответ. Крис вздрогнул и тихо засмеялся, когда холодные пальцы коснулись его обнаженной кожи в вырезах на костюме. — В этом нет ничего страшного, я все объясню. Пойдем, помогу тебе размяться. Чуть меньше чем через час Юри, относительно готовый, поднимался на второй этаж. «Не позволяй клиенту к себе прикасаться. А вот ты — можешь. И касаться, и облизывать, тереть и ласкать все, что хочешь, не давая ему остыть. Медленное соблазнение — это верный путь для удачного танца», — шептал Юри себе под нос наставления Криса. «Ты являешься главным, ведешь в этом танце. Не торопись, возьми на себя управление и получай удовольствие, дразня его», — продолжал он, скользя взглядом по дверным номерам. Первый, четвертый — приглушенная музыка; второй, третий, пятый — тишина; седьмой и восьмой — стоны?.. В «Ассорти», конечно, не порицалось, если танец перерастал во что-то большее — просто это стоило дороже и было по взаимному согласию, но Юри сама возможность такого исхода первого привата вводила в ужас. «Если он начнет распускать руки, ударь его по запястью: пусть знает, что если сделает это снова, танец для него закончится. Никаких исключений», — закончил он, замерев возле своего «столика». И это была его последняя мысль, как Юри — в полумрак комнаты, мягко цокая каблуками, он вошел, уступая сознание своей второй личности, давно просящейся на выход. Ведь заказывали горячий кацудон, а не трясущийся от страха холодец. Клиент даже не обернулся на открывшуюся дверь: все также сидел на стуле спиной к нему. Пепельно-серые волосы, светлая кожа, явно дорогой костюм… Кацудон не узнал его, это явно не один из его постоянных клиентов. Но он сделает все, чтобы мужчина таковым стал. Лишь только дверь захлопнулась, заиграла негромкая музыка. Кацудон начал мягко крутить бедрами в такт ей, не спеша приближаясь к клиенту. Когда до того оставался шаг, стриптизер закрыл глаза на несколько секунд, наслаждаясь моментом и чувствуя нарастающее предвкушение. А затем наклонился — погладил широкую грудь, пробираясь ловкими пальцами между пуговицами под идеально-белую рубашку. А он не такой уж и холодный, как кажется. Человек — а не мраморное изваяние. — Станцуй для меня, красотка, — игриво подмигнув, попросил клиент, бесстыдно пройдясь по нему взглядом снизу вверх и обратно. И изумленно округлил глаза. Кацудон усмехнулся его удивлению. Сегодня он немного изменил своему обычному стилю: черные строгие штаны, багровая рубашка, черный галстук. Вышел практически в деловом костюме, вот только обувь — черные туфли на высоких шпильках. Впрочем, это не последний сюрприз. Встав перед мужчиной, Кацудон начал вести по своей груди, расстегивая пуговицы. При этом он не отрывал жадного взгляда от вспыхнувшего желания в глазах напротив. Такой легко поддающийся даже на невинные демонстрации? Что ж, тем лучше. Стриптизер оголил плечи, поиграл ими по очереди, позволяя одежде медленно соскользнуть на пол. Музыка начала нарастать, Кацудон замер, покачиваясь и дожидаясь момента… вот он! Под взвившуюся вверх пронзительно-томную скрипку, он рванул штаны вперед — треск липучек по бокам, как и удивленный выдох клиента, заглушила музыка. Кацудон эту реакцию больше увидел, чем услышал. Да тут любой удивился бы: под официальным костюмом оказались темно-бордовые, словно пьянящее вино, стринги и черные чулки с подвязками. Сочетание мужского и женского во внешности и выступлениях всегда было фишкой Кацудона. Он поставил ногу на стул, прижимаясь туфлей к теплому бедру; его пах оказался прямо напротив лица клиента. Стриптизер не смог отказать себе в маленькой шалости: качнул бедрами вперед-назад; движение на грани, как бы показывающее, чем все может закончиться, и обещающее удовольствие. Пальцами он зарылся в идеально уложенные волосы, мягкие; взъерошил их, забрал в горсть — и дернул назад, заставляя мужчину хрипло выдохнуть и запрокинуть голову. Их глаза снова встретились, и пламя желания в них уже было совершенно одинаковой температуры. Им обоим нравилась эта игра. Музыка уже давно отошла даже не на задний план — казалось, вообще покинула комнату, Кацудон слушал только учащенное биение сердца. Не своего — клиента: стриптизер пристально следил за малейшей реакцией на свои действия. На то, как он склонился к его уху и легко прикусил мочку. На то, как он быстро лизнул его шею от кадыка до челюсти — это заставило клиента вздрогнуть. На то, как он, извиваясь, опустился перед ним на колени — осторожно, чтобы не порвать чулки. — Ты словно пишешь телом музыку, — внезапно донесся до Кацудона хриплый восторженный голос. Парень лукаво улыбнулся, но промолчал. Ему не за разговоры платят. Так что в ответ он положил руки клиенту на колени и резко развел его ноги, тут же скользнув между ними. Прижался щекой к внутренней поверхности бедра, потерся о него от коленки до паха, словно пытаясь оставить на грубой ткани брюк свою метку, свой запах. Двигался медленно. Неотвратимо. Пристально следя, как сильнее распаляется пламя желания в потемневших глазах, чем ближе его губы становятся к уже немного оттопыренной ширинке брюк. Невесомо коснувшись ее носом, Кацудон легко мазнул языком по грубой ткани, прижался раскрытыми губами, жарко выдохнул и отметил краем глаза, как дернулись руки клиента. Взяв их в свои, стриптизер медленно встал на ноги, поднял чужие руки вверх в жесте «сдаюсь», в покоренном жесте, чтобы тут же наградить за несопротивление: опустил их себе на плечи, потом провел ниже, по груди, сам вздрагивая от приятных прикосновений таких чутких пальцев. Затем по бокам завел себе за спину и с еле слышным выдохом сквозь приоткрытые, влажные от блеска и то и дело скользящего по ним языка губы опустил на свои обнаженные ягодицы. И порочно улыбнулся — бери, пока дают. Клиент и брал — с удовольствием массировал зад большими ладонями, проскальзывая по полоске стрингов, врезавшейся между ягодиц. А иногда не просто проскальзывая — замирая на мгновение возле ануса и надавливая, отчего Кацудону каждый раз казалось, что этот палец вот-вот войдет в него. Нарушение правил, вопиющее нарушение! Но останавливать эту игру на грани ему совсем не хотелось. Хотелось совсем другого: подбросить еще дровишек в этот огонь, чтобы не просто погреться — сгореть. Уткнувшись в шею клиента, он шумно, глубоко вдохнул его пьянящий аромат, словно тот возвращал его к жизни. Он и правда действовал как-то странно: Кацудону все больше казалось, что он знает этого мужчину; это даже начинало пугать — как и все усиливающийся пульсирующий шум крови в голове. Но эта неясная опасность заводила еще сильнее. Поэтому он намотал на руку галстук клиента — и так резко дернул его на себя, что мужчина изумленно охнул. Кацудон же сел на его колени, заерзал, потираясь своим твердым членом о его, не менее готовый, через одежду; приблизился, почти нависая губами над его приоткрытым ртом. Словно собирался поцеловать. Даже если он сейчас просто выдохнет, его дыхание наверняка будет ощущаться, словно его губы. Но это просто очередная иллюзия, Кацудону нравилось так играть с клиентами на грани фола, кружила голову его безнаказанность — ведь в ответ его трогать было нельзя… Но тут из самодовольных мыслей его вывело слишком реальное ощущение чужих губ на своих. И настоящий Юри неожиданно вздрогнул в темноте сознания, где ждал наступления очередного утра, его резко потянуло куда-то наверх… И уже настоящий Юри изумленно распахнул глаза. Что… произошло? Почему он снова стал собой, еще же не время! И почему он не чувствовал, что меняется с Кацудоном, почему вместо этого почувствовал, что впервые за долгое время остался один?! Прерывая истеричные мысли, в его сознание бурным потоком вторглись другие ощущения. Юри еще не успел это как следует обдумать, слишком растерян был резким внеурочным пробуждением, но уже упирался руками в грудь клиента, пытался его оттолкнуть от себя — или оторвать себя от него. Но нежные руки — стальные тиски. Твердое сильное тело — липкая лента. Объятия — ловушка, капкан, и он мог только бессильно биться, постепенно погружаясь в настоящий ужас. Чужие губы пьянили. И не столько из-за явно ощутимого горького привкуса шампанского: теперь, став собой, Юри его узнал. Узнал! Это же был сам Виктор! Юри бы посмеялся, если бы кто сказал, что такое возможно, но сейчас его губы умело сминали, раскрывали; чужой, влажный и горячий язык скользил по ним, словно накладывая печать молчания, а потом настойчиво погружался в рот. Язык. Виктора. У него. Во рту. Мысль не складывалась целиком, она дробилась на части, словно сознание берегло своего хозяина. И правильно берегло: лишь стоило только Юри сложить этот пазл, как его сердце бешено забилось в груди, так сильно, что парню показалось, будто оно хочет вырваться наружу и убежать, раз уж хозяин бездействует, гибнет, сгорает в этой крепкой хватке! В голове все затянуло сплошным туманом… И потемнело. Последним, что Юри запомнил, были удивительно светлые глаза прямо перед его собственными, так близко, будто моргнешь — и сцепишься ресницами. И мягкая длинная челка пепельных волос, так щекочущая нос, что хотелось чихнуть. Что Кацуки и сделал бы, если б обморок не заменил объятия Виктора на свои. Не менее страстные и настойчивые. Виктор же, почувствовав, что горячее и полное желания тело в его руках слишком расслабилось, недоуменно отстранился. А потом отметил слишком сильную бледность и закатившиеся глаза и испугался. Кажется, Никифоров кого-то звал. Он сам этого не запомнил, в голове все шумело от испуга, а адреналин шарахнул по нервам больным напряжением. Виктор совсем не знал, как ему быть в этой ситуации, так что продолжал сидеть, растерянно прижимая беззащитное тело к себе. Посмотрев на обмякшее в бессознательности лицо, мгновением раньше искушавшее его окунуться во тьму низменных желаний, Виктор испытал вместо тянущего напряжения в паху тянущую тревогу в груди. Внезапной догадкой его прошила мысль: надо снять надетую на парня полумаску, вдруг он не может из-за нее дышать! Впрочем, едва Виктор это сделал — дышать не смог уже он сам. Это же Кацуки Юри, его студент! И почему он раньше его не узнал? Но теперь Виктор почувствовал еще большую ответственность. Так что, больше не медля, наклонился, поднял с пола уже остывшую рубашку, прикрыл ею тело парня и, крепче сжав его руками, поднялся на ноги, собираясь отвезти его к себе домой. Надо же что-то делать! Однако ему не дали выйти даже из комнаты. — Простите за неудобства — мы о нем позаботимся, — в дверях замер высокий мужчина с темными длинными волосами, собранными в высокий хвост. Его зеленые глаза тревожно сверкнули при взгляде на бесчувственного работника, а прямоугольный подбородок недовольно дернулся. Виктор остановился: он узнал Селестино, администратора клуба. — Наполеон, — позвал тем временем тот, и из-за его спины появился сильно встревоженный блондин с легкой щетиной. — Отвези Кацудона домой и останься рядом, пока он не очнется. — Хорошо, Чак-Чак, — Кристоф извиняющеся покосился на Виктора, принял осторожно из его рук Юри и быстрым шагом удалился за дверь, что-то тихо бормоча ему на ухо. — Еще раз приношу извинения, господин Никифоров, — снова заговорил густым басом администратор. — Мы немедленно вернем вам деньги или, если хотите, можете сделать новый заказ. Виктор медленно покачал головой, все еще не придя в себя. Слишком все было… внезапно. И какого хрена тут делает Крис — его друг еще со студенческих времен?! А Юри… Виктор и сам не мог понять, что чувствует на его счет: внутри словно пронеслась буря, все эмоции были потрепанными, перепутанными… Нет, об этом подумает позже: сейчас ему нужен сон. А уже потом — разговор с Кацуки. Решив так, Виктор кивнул сам себе и устало вышел из клуба. Хватит с него на сегодня «блюд»: кажется, не зря говорят, что на ночь есть вредно… Но ни на следующий, ни через день Юри в университете не появился.