Дикая охота. Перекрестки миров

…И будет тебе дорога дана без времени и начала, Корабль, не знающий ни ветров, ни берега, ни причала, Чужая земля, что была ничьей и станет ничьей однажды, Река, в которую не войти единожды или дважды. Пустое поле, и всходы его – не яровые, а камни, Забытый город в пыли легенд – и новых, и самых давних. Все стороны света, восток и юг, и запад, и дикий север, Надежный враг и предавший друг, что будет однажды верен. И солнце сядет за гребни гор – драконовы позвоночники, И сложат песни на тысячи слов, песни тысячестрочные. Но не о нас, не о нас с тобой – о тех, у кого – ни судьбы, ни имен, Ах, не о нас, не о нас с тобой, ведь и ты, и я – лишь теней легион. Так оставь печаль, разменяй ее на девичью улыбку и на вино, Обещанный день на пороге, брат! Что будет потом – не все ли равно? Так встречай его, брат, поднимай клинок – это будет наш последний поход, И рассвет, что однажды предсказан был, увидят лишь те, кому повезет. Голос Гунлара, звучный и глубокий, переплелся с другими голосами, с десятками других голосов. Они тянули песню на все лады, и многие бойцы откровенно фальшивили, но до того никому особого дела не было: слова знаешь – горлань себе вволю. Вокруг на десятки верст расстилалась степь под низким серым небом, запорошенная снегом и хмурая, неприветливая. Отряд их двигался по заснеженной пустоши на восток – Гунлар торопился, а потому ни разу еще они не свернули с дороги. Невысоким, приземистым конькам было, в общем-то, совершенно безразлично, перепутанные сети ли трав под их копытами, бурая жесткая глина или снег, взметающийся из-под подков белой пылью, а потому темп он, командир Черной Стаи, взял довольно-таки бодрый. Где-то в хвосте отряда плелся обоз, прикрываемый с тыла двумя десятками солдат – на тот случай, если какие-нибудь уродцы вздумают напасть на них и попытаются отбить провизию и фураж. Или, чего доброго, прикончить Черную Стаю. Нет, Гунлар не сомневался в том, что дураков таких и днем с огнем не сыщешь – однако осторожность никогда не бывала лишней. Слова песни мужчина тянул скорее по привычке, не вдумываясь в их смысл. Из Эллоина шли смурные вести – там творилась совершенная бесовщина: пташки Гунлара напели ему, что император мертв, а на севере пал один из городов Железного Тракта. В первое командир Стаи не шибко-то верил – да и кто бы стал сходу доверять слухам? А вот второе, судя по всему, все же было правдой, и Гунлару абсолютно не хотелось стоять в стороне, как делали главы других наемных сообществ. В один день он заставил сотню лучших Гончих Стаи сняться с места, покинуть становище и выдвинуться к границам Эллоина, чтобы быть поближе к провинциям, когда тамошним правителям понадобится защита и помощь. Гунлар был уверен в этом: коль дела и впрямь плохи, соборники сделают все, чтоб обезопасить себя – и заплатят любую цену. Слава Черной Стаи летела впереди нее, и о них знали не только в землях Креасса. Командир ухмыльнулся в бороду: если все сложится удачно, они получат хорошую сумму. Вполне возможно, что это позволит ему перекупить ребят Брида, и тогда Черная Стая подомнет под себя Каменных Когтей. И он станет командиром самого крупного наемничьего сообщества. И сможет по праву бороться за звание Первого Меча. А Первому Мечу покорен весь Креасс. Но не о нас, не о нас с тобой – о тех, у кого – ни судьбы, ни имен, Ах, не о нас, не о нас с тобой, ведь и ты, и я – лишь теней легион. Так оставь печаль, разменяй ее на девичью улыбку и на вино, Обещанный день на пороге, брат! Что будет потом – не все ли равно? Лишь боги знали, что происходит в Эллоине. Гунлар не хотел стать равным богам – нет, он хотел всего лишь добиться первенства в Креассе. И ему и впрямь было плевать на то, настал ли тот самый Обещанный день, идет ли с севера воинство морока: в Черную Стаю шли лишь самые отчаянные храбрецы, которые ничего не страшились – пускай бы даже сама Смерть попыталась бы сплясать с ними. Гунлар обещал им славу и золото – а за такую цену вполне можно было и рискнуть проверить слухи. Над их головами клубились тяжелые свинцовые облака с седыми кромками, небо грозно хмурилось. Где-то далеко за их завесой солнце катилось в противоход отряду, на запад, за край мира. Ветер подхватывал древний «Марш смертников», унося его прочь, в поднебесные дали, и казалось, что этот напев – единственный звук, существующий в мире. Эльна жалась к плечу брата, вцепившись пальцами в его рукав. Даже сквозь плотную кожу его куртки девочка ощущала, как напряжен Горвин – он, наверное, тоже боялся, он, наверное, тоже думал, как же там мать с отцом… Тяжело сглотнув, Эльна обернулась назад – стены Вергории скрывали от нее заснеженную дорогу, однако ей не нужно было видеть, чтоб знать: за каменной серой кладкой тракт стелется, тянется до самого Фаулира, окруженного зимним спящим лесом. Мама обещала, что они с отцом придут позже, когда все дела закончат в деревне, но Эльна все равно отчаянно боялась. Горвин с трудом увел ее с родного подворья, и перед глазами до сих пор стояло бледное лицо матери, улыбнувшейся ей на прощание. За пеленой слез Эльна с трудом различала ее силуэт, но готова была поклясться в том, что женщина спрятала лицо в ладонях, думая, что дочь не смотрит. Почему она плакала? Почему плакала, коль говорила, что они за нами пойдут?.. К горлу вновь подкатил ком, а глаза немилосердно защипало. - …уже сейчас тронутся, - голос головы Вергории отвлек ее, и Эльна, заставив себя не плакать, настороженно взглянула на мужчину. Тот окинул их двоих хмурым взглядом, поскреб в затылке, затем вздохнул и отрицательно качнул головой, - Извини, парень. Боюсь, что… - Хотя бы ее, - Горвин, глядя на мужчину исподлобья, говорил негромко, и Эльна встревожено посмотрела на брата: о чем это он? Мальчик тем временем продолжил, - Пожалуйста, господин. Вы же знаете моего отца… Хотя бы ради вашей дружбы. Увезите ее отсюда, я не за себя прошу. Некоторое время голова молчал, что-то обдумывая и все так же хмуро глядя на них. Эльна потянула Горвина за рукав, однако брат никак на это не отреагировал – он лишь выжидающе смотрел на мужчину, сжав побелевшие обветренные губы. Наконец голова махнул рукой, вздыхая: - Светлый с тобой. Хорошо. Подвода на колодезной площади – коль поторопитесь, то успеете еще. Скажешь, что от меня. С этими словами голова зашагал куда-то к суетящимся людям. Вергория казалась муравейником, растревоженным мальчишками-сорванцами: люди сновали по улицам, и Эльна лишь теперь с каким-то ужасом поняла, что видит слишком много людей при оружии. Брат потянул ее за руку куда-то прочь, и она, спотыкаясь и озираясь по сторонам, ощутила, как непрошенные слезы вновь застилают глаза. Эльна не понимала, что происходит. И ей было очень страшно. - Горвин, куда мы идем?.. – пролепетала она, стараясь говорить так, чтоб голос не дрожал. Но у нее совсем не получалось. Брат не ответил ей – лишь быстро шагал, ведя ее за собой, и Эльна поняла, что не может сдержать рвущиеся из груди всхлипы. На колодезной площади стояли фургоны, запряженные лошадьми – их было много, девочка даже считать не стала. Плакали дети – много детей, часть из них уже сидела в фургонах, часть жалась к взрослым, которые что-то говорили им, успокаивали, обнимали… Эльна похолодела: Горвин вел ее сюда. Она вновь споткнулась, но брат, даже не остановившись, подошел к дородной женщине, что стояла с каким-то списком у одного из фургонов и, шевеля губами, перечитывала строки. - Голова сказал, чтобы вы взяли мою сестру с собой, - твердо произнес Горвин, глядя на женщину. Эльна обмерла и тоненько вскрикнула, лишь теперь начиная осознавать все происходящее. Женщина, на миг оторвавшись от пергамента, хмуро зыркнула на него: - Фургоны заполнены, мы итак уже взяли нескольких ребят из Фаулира и Риердана! На голову их друг другу сажать, что ли?.. - Голова сказал. Горвин произнес это отрывисто, четко, не обращая внимания на то, как сильно Эльна вцепилась ему в руку, бормоча «Нет, нет, нет!». Он совсем не смотрел на нее, словно ее не существовало, и девочка обливалась слезами, вовсе не стыдясь этого, не думая о том, что позорно прилюдно плакать. Дети вокруг тоже плакали – их буквально заталкивали в фургоны, где уже сидели женщины с младенцами. Тех было вовсе мало, и Эльна поймала взгляд одной из них: прижимая ребенка к груди, она чуть покачивала его, а лицо ее было искажено печалью. - Ладно, - чуть погодя, буркнула женщина, отворачиваясь от ребят из Фаулира, - Пускай едет. Но – только она, на тебя еще места точно не будет, учти! - Я и не прошу для себя, - отозвался Горвин, и женщина кивнула. В глазах ее, впрочем, блеснуло на миг что-то, отдаленно напоминавшее сожаление, однако почти сразу же оно исчезло. Она чуть посторонилась, и прямо перед собой Эльна увидела край брезентового полога, а за ним – дощатый пол фургона, полумрак, царивший внутри. Кто-то надрывно всхлипывал там, и девочка обернулась к брату, вцепляясь тонкими ручонками в его рукава. - Горвин, пожалуйста… Горвин, что это, как же… Я не хочу! Брат, не слушая, подхватил ее на руки, словно она ничего не весила, и подсадил в фургон. Она плакала уже навзрыд, когда он буквально силой отцеплял ее пальцы от собственных рукавов. - Горвин, куда мы поедем?.. Почему тебе нельзя, почему мамы нет, Горвин, скажи, пожалуйста!.. Мальчик вдруг обхватил ее лицо ладонями, заставляя Эльну смотреть ему прямо в глаза. Он был бледен, напряжен, однако голос Горвина был тверд: - Послушай, Эльна: тебя и других детишек увезут в безопасное место. Там тебя никто не обидит, никто не тронет – а мы совсем скоро нагоним вас. И я, и мама, и отец, - Эльна отчаянно затрясла головой, и Горвин бережно погладила ее по щеке, стирая горькие слезы, - Тише, все будет хорошо. Не плачь, мелкая, ну же… Не плачь. Он подался вперед, к ней, и Эльна, стоя на коленях на дощатом полу, обняла его, вцепившись так крепко, словно в любую минуту брат мог исчезнуть. Впрочем, так оно и было. - Горвин, я не хочу… я хочу с тобой, к маме хочу, Горвин! Пожалуйста… - Мы придем совсем скоро, - с уверенностью произнес мальчик, - Все вместе. Самое главное – ты будешь в безопасности. А мы и впрямь скоро придем, Эльна. Не бойся ничего. О тебе позаботятся. Оглянуться не успеешь – и мы снова увидимся, - Горвин вдруг широко улыбнулся ей, дернув ее за ухо, - И скоро ты уж точно пожалеешь о том, что скучала! Буду как раньше подговаривать Одрена с Мальдом, чтоб ужей тебе в ботинки запихивать, и маме рассказывать, как ты сахар ешь!.. - Горвин… - прошептала Эльна, не слушая его. Ей было страшно. И почему-то – очень холодно. Она пыталась удержать его, но брат с легкостью расцепил ее руки и отошел к толпе людей, стоящих поодаль. Она пыталась выпрыгнуть из фургона – но женщина подняла высокий борт, закрепив его толстыми скобами, и Эльна оказалась зажатой между других детей, что точно так же, как и она, плакали и тянули руки к тем, кто остался на площади. Все звуки слились в один, все краски и очертания вокруг истерлись – Эльна видела лишь лицо Горвина и его улыбку, когда лошади тронулись, когда заскрипели колеса, и фургон, увозящий ее из Вергории, двинулся прочь.