Дикая охота. Перекрестки миров

Свет из высокого окна падал на стол, буквально застеленный бумагами, письмами, распоряжениями: часть из них уже была отложена в сторону, другую часть Атеа пока еще даже в глаза не видела – точнее, видела, но не имела ни малейшего представления о содержании документов. В виске упорно ныла игла тупой боли, и Лебедь то и дело терла его пальцами, хмурясь и проклиная на чем свет стоит все, что только могла проклясть. Золотой венец, символ ее безоговорочной власти, лежал поверх исписанного пергамента на столе, и по литым драгоценным листьям скатывался свет, окружая корону ореолом сияния. Атеа бросила на него полный отвращения взгляд: на людях ей приходилось постоянно таскать эту штуковину на голове, и каждый раз к вечеру шея ее становилась практически каменной. В кабинете, впрочем, можно было позволить себе маленькую вольность, и Лебедь отдыхала от тяжести венца – хоть и вес самой короны ни в какое сравнение не шел с весом всех обязанностей, что теперь легли на ее плечи. И гораздо охотнее она бы сбросила с себя второе, если бы это можно было сделать так просто. - Назвался груздем – вот и закрой рот, - назидательно посоветовала самой себе Атеа. В Тиннереде старая пословица заканчивалась несколько иначе, но Лебедь перефразировала ее на свой лад, понимая, что мягкое «полезай в лукошко» не слишком-то отражает всю суть происходящего. За спиной ее хмыкнула Дамала, то ли соглашаясь, то ли насмехаясь над ней. Крылатая всюду следовала за ней и непрестанно находилась рядом, сейчас замерев у окна бесшумной тенью. Отношение ее к девушке не особо изменилось после того, как ее объявили королевой – и это искренне радовало Атеа: хоть что-то осталось прежним. Перемены же во всем прочем не заставили себя ждать. Лебедь костерила себя на чем свет стоит за то, что раньше наивно полагала, будто избрание развяжет ей руки. На поверку оказалось, что цепей долга теперь стало в несколько раз больше, а никакой речи о защищенности по-прежнему не шло. Ей приходилось контролировать все: каждый собственный жест, каждый взмах ресниц, каждое слово – так, чтобы доносить всю нужную информацию изящно и ровно в том ключе, какой был ей необходим. Атеа больше не была предоставлена самой себе: казалось, будто ее жизнь стала достоянием всего дворца, и Птица все чаще думала о том, что следят за ней даже неприметные девочки-служки, не отжившие и двадцати зим. Впрочем, эти, пожалуй, следили и слушали внимательнее всех прочих. Лебедь знала, что вот такие, тихие и кроткие, куда опаснее тех, кто выставляет себя и свою власть напоказ. С ними себя приходилось держать едва ли не так же, как с тем же Тамервином, и порой Атеа проникалась ко всем этим играм еще большей ненавистью, если только это было вообще возможно. Добрая половина слуг уже приносила ей шепотки, однако Птица прекрасно понимала, что перекупить их или запугать при желании очень легко. Ей тоже приходилось запугивать: знать Тиннереда пока еще приглядывалась к ней, и Атеа нужно было показать, насколько жестким правителем она могла быть. И пускай настоящая власть среди дворян сосредотачивалась в руках Совета, всех прочих она тоже старалась держать в узде – во всяком случае, позволять им считать королеву слабой она не собиралась. Королева… Атеа качнула головой, бросив короткий взгляд на венец. Быть может, она просто не слишком осознавала происходящее – даже спустя неделю ей казалось, что это не она подписывает документы, не она разбирается с делами государственной казны, не она отдает приказания… Словно в какой-то момент что-то в ней самой переключалось, и она совершала действия, не вдумываясь в их смысл и не пытаясь понять, насколько верны ее решения с той или иной точки зрения. Каким-то неведомым образом все складывалось удачно – просто в такие моменты она не ощущала себя собой: на месте ее появлялся совершенно другой человек, так свободно лавирующий в этом безумном потоке, словно всю жизнь в нем прожил. Этот кто-то совершенно точно не был женщиной, которую звали Атеа. Интересно, ощущает ли себя также Шедавар? Что вообще она чувствует – и приходится ли ей делать то же самое, что и мне? Лебедю почему-то казалось, что королева клана пещерных эльфов не сталкивалась никогда с тем, с чем пришлось столкнуться Птице. Возможно, дело было в самом племени – за то короткое время, что Атеа пробыла в Лореотте, едва ли можно было составить общее представление о том, как жил клан Вар на самом деле, однако почему-то ей казалось, что эльфы подземелий отличались от людей так же, как луна отличалась от солнца. Может быть, потому, что их понятия о чести имели настоящий вес, и клан, избирая королеву, отдавал в ее руки всю свою жизнь, позволяя ей контролировать все и беспрекословно подчиняясь ей. Как обстояло дело в других кланах племени, Атеа понятия не имела – но преданность эльфиек Вар своей королеве внушала если не благоговение, то как минимум восхищение. С другой стороны, Шеде-то и в глаза невозможно было прямо смотреть: в золотых радужках плавились звезды и солнца, перетекала волнами раскаленная кровь земли, скручивались в тугие спирали линии созвездий, чтоб в следующий миг жаром объять весь мир. Шедавар была несгибаемой, твердой и надежной, как скала, и ее клан знал это. Ее сила отражалась в каждой эльфийке, верной ей, словно в зеркале, ее сила держала их в единстве… Атеа не знала, всегда ли она была такой, или же этой женщине пришлось создать нынешнюю себя, когда на плечи ее легла ответственность за клан Вар. В любом случае, ей, Лебедю, стоило бы поучиться у Шеды – разве что во всем этом была одна загвоздка: Тиннеред больше напоминал логово голодных разъяренных змей, в которое она угодила по нелепой случайности. И все эти змеи не собирались так просто позволить ей приручить их. Вряд ли королева Лореотта сталкивалась с подобной проблемой… Атеа, возможно, даже побеседовала бы с ней о том – но такой возможности у нее не было, да и времени ни на что не было, да еще тысяча других причин, которые больше напоминали пропасть, окружившую ее со всех сторон: сделай один неверный шаг – и ты пропала. Атеа вновь потерла висок, вздыхая и устало прикрывая глаза: слишком уж многие хотели, чтоб она пропала. Слишком многие ждали той секунды, когда она оступится, чтоб с радостью ее добить. Инисс, вдова покойного короля Гилеона, ждала едва ли не больше других – однако была из тех, кто прямой угрозы для Атеа не нес. Супругу короля не любили – ни знать, ни простолюдины, с ней не хотели иметь дело даже наемники, так как золота у нее не было, а потому все, что она могла сделать – это вопить о том, что Лебедь получила престол незаконно. Впрочем, вопли эти были Атеа ни к чему, а потому первым делом она услала Инисс прочь, в старое родовое имение женщины, медленно приходившее в упадок. По законам Тиннереда, в случае смерти правителя, в жилах которого текла кровь королевского рода, его супруг – в данном случае, супруга – лишался всех королевских привилегий и покидал Расфаль. Да, в его власти оставался земельный надел, люди, верные его роду, однако никаких особых полномочий он больше не имел, становясь представителем знати – но не более того. Атеа не могла допустить, чтоб Инисс из незначительной проблемы переросла в проблему большую, а потому перед ее отъездом навестила женщину в ее покоях – перемолвиться с ней парой слов. Это несколько укрепило ее уверенность в том, что бывшая королева трижды подумает, прежде чем совершить какой-либо необдуманный поступок. Язычки пламени на фитилях чуть заметно танцевали, отражаясь мягкими бликами в позолоте под потолком. В покоях Инисс все было излишним, слишком вычурным и помпезным, и это вызывало у Атеа омерзение – как и сама Инисс, сейчас стоявшая напротив нее и кривившая некрасивые губы. На напудренных щеках маками расцветали пунцовые пятна. - …на юг вас также будут сопровождать мои люди – они будут отвечать за вашу безопасность, госпожа Инисс. Они останутся при вас и позже, дабы следить за тем, как обстоят дела в вашем поместье, помогать вам, защищать вас – и доносить мою волю до вас не искаженно. А также – следить за тем, чтобы эта воля выполнялась неукоснительно, и за порядком на землях, подконтрольных вам. Я дала им ряд распоряжений касательно того, как им должно поступить в различных ситуациях, виновницей которых вы можете стать; соответствующие бумаги и подписанные разрешения у них есть. Соответственно, они могут принимать решения без моего непосредственного присутствия и участия. На ваших землях они будут исполнителями закона, поэтому прошу вас относиться к ним с должным почетом и уважением. - Ты угрожаешь мне, дев… - зашипела было вдова Гилеона, когда Атеа приподняла руку, заставляя ее замолчать. - Еще одно слово, сказанное в подобном тоне, госпожа Инисс – и вы будете наслаждаться видами дворцовых подземелий до конца дней своих. Я ясно выразилась? Стража за ее спиной не сдвинулась с места, однако Лебедь знала, что одного ее жеста будет достаточно – и Инисс это тоже понимала. Губы ее побелели, но женщина смолчала, прямая и напряженная, словно натянутая тетива. - Очень хорошо, - продолжила Атеа, удовлетворенно кивнув, - Обращаю ваше внимание на то, что отправляю с вами людей, верных короне. Любое оскорбление в адрес правителя они воспринимают как личное оскорбление. На этот случай у них также есть особые указания. Советую вам обращаться с ними почтительно, не пытаться подкупить их либо же совершать действия, которые могут трактоваться двояко. В противном случае они будут вынуждены принять меры. И нам придется с вами попрощаться. Щеки Инисс больше не были пунцовыми – пудра не смогла скрыть мертвенной бледности ее лица. Атеа ободряюще улыбнулась ей уголком губ – кажется, вдова Гилеона все поняла верно. Расфаль женщина покинула три дня назад – в сопровождении эскорта, выделенного королевой. Атеа не тревожилась о верности тех, кто отправился вместе с Инисс на юг, в ее родовое поместье: Золотые Стрелы Тиннереда, личная гвардия королевского рода, слишком пеклась о своей чести, чтоб их можно было подкупить. Они признали ее сразу же, и каждый из сотни гвардейцев лично принес ей древнюю клятву. Атеа знала, что их преданность неподкупна – Инисс тоже это знала. Во время правления Гилеона Золотые Стрелы подчинялись лишь ему и только ему, и супруга покойного короля не имела над ними никакой власти. Их присяга означала верность до конца: история помнила Магрима Оклеветанного, далекого предка Гилеона, которого объявил самозванцем Совет – пожалуй, то была самая громкая попытка свершения дворцового переворота. Тогда Магрима и впрямь свергли, однако Золотые Стрелы остались верны ему и клятве, принесенной ему: они помогли своему королю сбежать из темницы, ушли вслед за ним на запад, где Магрим начал собирать свою армию, а позже вместе с ним брали Расфаль. Атеа знала: если гвардейцы принесли ей клятву, они уже не предадут ее. Пожалуй, лишь в их безоговорочной верности она и была уверена – да и то, не до конца. Тэаран, посол Верданора, по-прежнему находился в Тиннереде – и это почему-то успокаивало Атеа: как-никак, эльф, напоминавший гадюку, стал ей уже почти родным. Она знала, чего от него можно ожидать, как себя с ним вести – и его присутствие странным образом незримо поддерживало ее. К тому же, Тэаран имел право от имени Верданора заключать с Тиннередом различные соглашения и союзы – помимо существующих. А практически сразу же после коронации Атеа начала разбираться с тем, как обстоят дела с казной, и выяснилось, что эти самые дела, в общем-то, были хуже некуда. И новоиспеченной королеве приходилось едва ли не каждый день проводить в размышлениях о том, как в кратчайшие сроки решить этот вопрос, чтобы наконец перейти к сбору армии и вопросам ее обеспечения. Естественно, она прекрасно понимала, что подобные вопросы за один день не решатся – а потому рассматривала все возможные варианты, которые помогли бы улучшить дела в Тиннереде. Одним из таких вариантов было заключение договора о беспошлинной торговле с Верданором на взаимовыгодных условиях, однако Атеа, зарывшись в подсчеты едва ли не по макушку, по-прежнему не могла найти такое взаимовыгодное условие, которое бы помогло казне быстро оправиться – и это раздражало ее едва ли не так же, как столбцы в реестровых книгах, как положения о налогообложении, о которых она бы предпочла не иметь ни малейшего понятия. Однако хорошая королева должна была разбираться во всем, а Лебедю нужно было быть не просто хорошей королевой. Ей нужно было на руинах загнивающего государства выстроить новое – и как раз тогда, когда весь остальной мир начинал по кирпичику разрушаться. Девушка бросила короткий хмурый взгляд на письмо, что лежало подле венца на самом видном месте. Птица прилетела сегодня на рассвете – сокол принес вести тревожные, злые, вести с запада. Император Эллоина был убит – как ни странно, тем же утром, когда сама Атеа принимала корону. Коротко и сухо в послании значилось, что соборники, держащие власть в провинциях, сейчас решают, что делать, а на севере города Железного Тракта готовятся к обороне. Уточнений не было – однако они и не требовались: Атеа и без того понимала, чьего нападения ожидают там. В связи со всей ситуацией, Лайам, дворянин Эллоина, вместе с Кионой срочно отбывал обратно в Эллоин, и с какой-то стороны это даже радовало Лебедя – она еще не успела обдумать, что бы сделать с Кионой и как оградить себя от ее нападок. Теперь женщине явно не было до нее дела – она могла побороться за власть на своей земле… Впрочем, от того тоже становилось жутко: Атеа почему-то казалось, что в Эллоине сейчас будет твориться безумие – едва ли соборники сумеют объединить восемь провинций в столь смутный час, а раздробленное на части государство, лишенное единой централизованной власти, гораздо проще взять. В связи с этим перед ней вставала необходимость действовать настолько быстро, насколько она вообще могла – иначе Охота окажется у нее под боком, и она не успеет привести армию Лорелей, не успеет объединить войска с силами пещерных эльфов, не успеет… Иногда ей становилось страшно до дрожи. До какого-то оцепенения, когда для того, чтоб просто шелохнуться, ей приходилось прилагать неимоверные усилия – в такие моменты Атеа вся замирала, буквально переламывая себя, заставляя очнуться от кромешного ужаса, который со всех сторон обнимал, впивался жадно и голодно, терзал, как обезумевший зверь… Лебедь в который раз мысленно поблагодарила Лорелей за то, что та отправила следом за ней Дамалу: в присутствии Крылатой было хоть немного, да легче. Изредка Атеа бросала на нее короткие, ищущие взгляды – она и сама не понимала, что пытается найти. Может быть, молчаливую поддержку, что читалась в твердом взгляде, безмолвное Ты не одна, за которое ей хотелось едва ли не бесконечно благодарить Дочь Вороны. Конечно же, вслух она того не говорила, однако почему-то ей казалось, что Дамала все видит. Наверное, ей тоже было страшно – Атеа делилась с Крылатой информацией, что касалась ситуации в мире, и Ласточка хмурилась, выслушивая ее. Порой она сама приносила вести для Атеа из Гильдии, и ни одна из тех вестей радостной не была: Птицы, разосланные Келерийской Гильдией, возвращались в замок – Лорелей собиралась формировать из них полноценную армию и отправлять ее к эльфам на юг; из Птичьего Городка тоже приходили старые Птицы – те решили вновь брать в руки Крылья; детей, что должны были получить второе Крыло года через два, готовили ко Второму посвящению. Младших, конечно, не трогали – но это едва ли добавляло радости. Атеа не помнила, когда в последний раз ей довелось спать спокойно и крепко: слишком много в голове металось мыслей, слишком много опасений, слишком много бед вокруг – и ей нужно было действовать, а как это сделать, когда для начала нужно увериться в том, что никто из твоих людей не воткнет тебе нож в спину? Например, Тамервин, держатель Севера. Атеа не собиралась отпускать его из Расфаля – этот мужчина должен был находиться у нее на виду, и никак иначе: Лебедь не сомневалась в том, что он будет первым, кто с радостью тот самый нож и вонзит ей под ребро. А потому предпочитала следить за ним лично. Как добропорядочный слуга государства, Тамервин заявил, что казна земель Севера находится в ее распоряжении, и он охотно выделит все средства, необходимые королеве Тиннереда, на любые ее нужды. В той беседе Атеа довольно холодно отметила, что никаких нужд, кроме государственных, у королевы нет и не будет, и держатель заверил ее, что ничуть в этом не сомневался. После того, как он покинул ее кабинет, Лебедь еще очень долго обдумывала его слова: Север оставался самым обеспеченным регионом, и золото Тамервина и впрямь пришлось бы кстати – хоть и едва ли решило все ее проблемы. По законам Тиннереда, держатели обеспечивали свои территории самостоятельно, решая все вопросы, связанные с благосостоянием регионов, единолично – с разрешения правителя государства, конечно же. А поскольку своего богатства Тамервин достиг путем продажи своих земель соседнему государству, Атеа не собиралась признавать эти махинации законными – и намеревалась вернуть собственные территории. А также сделать все, чтоб держатель Севера получил по заслугам. На этот счет у нее были свои соображения – однако сделать все прямо сейчас девушка не могла. Оставалось ждать, наблюдать, улыбаться и следить за своими словами также рьяно, как и за словами других людей. Был еще один забавный факт: люди Тамервина регулярно приводили к ней якобы пойманных ими убийц – которые по странному стечению обстоятельств все до единого оказались ведунами-самоучками. Атеа пока еще не решила, что с ними делать, потому все ведуны отправлялись в темницы дворца, а королева Тиннереда пыталась связать воедино те ниточки, что у нее уже были. За короткое время своего правления она уже успела побеседовать со служителем Светлого, который рассказал ей о том, что у них нынче были жесткие стычки с теми, кто звал себя скоморохами – ведунами, что спутались с Темной и не прошли обучения при храме. Как относиться к этой истории, Лебедь тоже не знала: с одной стороны, ведуны были необходимы ей, и поддержка служителей Светлого пришлась бы кстати. С другой стороны, она помнила о том, какое задание дала Лорелей Меред: Птице нужно было отыскать ведунов-самоучек, у которых не было ни золота, ни желания обучаться при городских храмах… Да и этот вопрос они также обсуждали с Дамалой – и Наставница выразила свое мнение довольно-таки четко. - На твоем месте, я бы не верила тому человеку, а сама смотрела бы в оба, - выслушав ее, вынесла вердикт Дамала, - Храмовники, конечно, тебе того же наплетут, что и он – но стоило бы послушать самих ведунов, а лучше того, кто стоит за ними. Или хотя бы вестей дождаться хоть с какой-то стороны. Там уж смотри сама. Впрочем, пойманные людьми Тамервина ведуны оказались не слишком-то общительными. Они монотонно твердили о том, что собирались убить королеву, и что скоморохи не желают ее власти. На уточняющие вопросы они никак не реагировали – впрочем, эти люди ни на что не реагировали, и несколько раз Атеа посылала к ним храмовников, чтоб те удостоверились в том, что у пленников и впрямь есть дар. Служители Светлого каждый раз уверяли ее в том, что да, дескать, Темная взяла сердца их и души – но Атеа не решалась отдать какой-либо конкретный приказ касательно ведунов. Так или иначе, Дамала была права, но диалог с ведунами не давал никаких результатов, вестей никаких, связанных с ними, не было, а никаких ниточек, что могли бы подвести ее к человеку, стоявшему за ними, и подавно не наблюдалось. С другой стороны, кое-что все-таки было. Атеа помнила, как на первой их встрече Киона назвала Неассу, супругу покойного брата короля, полоумной фанатичкой – помнила и то, что, по словам посла Тэарана, Неасса ратовала за некую новую веру. Когда сама Лебедь увидела женщину, та не показалась ей ума лишенной – а потому королева намеревалась побеседовать с ней лично. И беседа эта должна была состояться с минуты на минуту. Когда в дверь постучали, Атеа изучала пергаментный свиток со сметами, предоставленными господином Ливарном, держателем Юга. Скрупулезный, хоть и небогатый, Ливарн – а может, и его люди, Лебедь не знала – отлично составлял подобную документацию, предельно четко и понятно, и Атеа как раз размышляла, каким образом можно было бы использовать информацию, отображенную на пергаменте в цифрах и мерах. Отложив бумагу в сторону, девушка устало вздохнула, вновь возвращая венец на собственную макушку – золото немилосердно обхватило виски, и голова заболела еще сильнее. Поморщившись, Атеа без особого энтузиазма махнула рукой Дамале, и та откуда-то из-за ее спины проскрипела: - Войдите. Дверь отворилась – на пороге возникла служка Неассы, согнувшаяся в низком поклоне перед королевой. Выждав несколько положенных по дворцовому этикету секунд, она выпрямилась и негромко молвила: - Ваше величество, госпожа Неасса и юный господин Келахан прибыли по вашему велению. Позволено ли им войти? - Да, - Атеа натянула на лицо мягкую, едва заметную улыбку – почти что умиротворенную, и подавила желание потянуться до хруста в позвоночнике: на этот раз тяжесть короны начала ощущаться уже спустя минуту. Служка вновь склонилась, а затем шмыгнула мышкой за дверь, и в кабинет в следующий миг вошли Неасса и ее сын. Пока длились церемониальные расшаркивания, Атеа разглядывала их. Неасса, женщина лет сорока, умела держать себя – и делала это с достоинством, по-настоящему красиво. Она была сдержана во всем: в одежде, в жестах и движениях, во взглядах и словах. Строгое зеленое платье без вычурных вышивок и камней было украшено лишь узорной тесьмой вдоль выреза и по подолу, каштановые волосы покрывала полупрозрачная изумрудная вуаль – знатные дамы могли себе позволить лишь намек на платок. Правительница имела право и вовсе покрывать волосы лишь в особые дни, чем Атеа и пользовалась: она терпеть не могла облачения знати. В первый же день после коронации она отдала соответствующие распоряжения придворным портным, которые были удивлены пожеланиям королевы, однако выполнили их. Теперь Лебедь ходила в черном платье под горло – к сожалению, от формы Келерийской Гильдии все же пришлось отказаться. Во всяком случае, в дни, на которые были запланированы приемы, беседы и прочая чушь. Простой покрой безо всяких украшений и ненужных сложных вставок был удобен, а в ножнах на поясе уютно расположились Крылья. Атеа с некоторым удовольствием отмечала, что черный цвет шел ей, а потому решила взять это на заметку на будущее. В Птичьем Городке были отличные швеи – они наверняка смогут сделать ей форму в тех же тонах. Так или иначе, наряд Неассы едва ли был роскошнее наряда королевы Тиннереда – и как минимум за это Атеа прониклась к ней невольной симпатией. Дворцовые кошечки предпочитали кичиться своими одеяниями так, словно в блеске камней измерялись их добродетели. Рядом с женщиной в поклоне склонился Келахан – настолько галантно и с достоинством, насколько это мог сделать мальчик десяти лет. Лебедь в который раз подивилась тому, насколько же сильной была кровь Гилеонова рода: золотистые кудри, зачесанные назад мягкой волной, обрамляли лицо Келахана, а в радужках плавился янтарь. Мальчик приходился ей двоюродным братом, и на его счет у нее тоже имелись некоторые соображения. Во всяком случае, если все сложится хорошо… - Светлого дня, госпожа Неасса. Светлого дня, юный Келахан. Благодарю, что откликнулись на мое приглашение так скоро, - Атеа поднялась из-за стола, оправляя несуществующие складки на подоле и мимоходом, незаметно для окружающих, мазнув пальцами по ножнам правого Крыла. Это всегда успокаивало ее и придавало сил. Неасса учтиво склонила голову: - Благодарю вас за оказанную нам честь, ваше величество – и за то, что разрешили нам погостить в Расфале. Я очень давно не была в столице, а Келахан видел ее от силы несколько раз, когда ваш покойный отец устраивал приемы. - Досадное упущение, - Атеа направилась к ним, останавливаясь напротив и разглядывая мальчика с легкой улыбкой, - Это необходимо исправить – вы можете оставаться во дворце ровно столько, сколько пожелаете. Есть некоторые вопросы, которые мне хотелось бы обсудить, госпожа Неасса – да и теперь у меня есть возможность получше узнать моего брата. Говоря это, она по-прежнему улыбалась Келахану, и мальчишка неуверенно улыбнулся ей в ответ, чуть приподняв золотистые брови. В глазах его Лебедь видела живое любопытство, интерес, что вполне мог перерасти и в доверие. Атеа умела ладить с детьми, умела расположить их к себе и неплохо разбиралась в их характерах: в Келерийской Гильдии навидалась всяких. Келахан казался ей добрым мальчиком, честным – и это было хорошо. А еще она не сомневалась в том, что его мать увидела ровно то, что она и должна была увидеть: интерес королевы. - Конечно, ваше величество. Я отвечу на любые ваши вопросы в любое время. Если желаете, я могу отослать сына в покои, чтобы мы могли поговорить с вами с глазу на глаз, - в глазах Неассы читался вопрос, и Атеа отрицательно качнула головой: - Нет нужды: дела могут и подождать. Почему бы нам с вами не прогуляться по зимнему саду? По правде сказать, дела как раз ждать не могли. Однако Атеа слишком много думала о том, что же ей делать дальше – и Келахан был частью этих размышлений, такой же весомой, как и все прочие. И сейчас ей необходимо было, чтоб нужные люди заметили это, сделали соответствующие выводы и приняли это к сведению. Во всяком случае, это должно было стать основой еще одной ниточки, которую она выплетала. Втроем, сопровождаемые двумя гвардейцами из отряда Стрел Тиннереда, они направились по коридорам дворца в сторону крытого зимнего сада. Дамала осталась в кабинете – Атеа должна была быть уверена в том, что во время ее отсутствия никто не решит прогуляться в ее покои и поглядеть на какие-нибудь документы. Естественно, самые важные бумаги она никогда не оставляла на виду или же без присмотра, однако осторожность никогда не бывала излишней. В особенности – здесь. В особенности – в ее случае. Служки и представители дворцовой челяди, встречавшиеся им по пути, замирали и сгибались в поклонах, приветствуя королеву раболепным Светлого дня, ваше величество – Лебедь не обращала на них особого внимания, отвечая едва заметными кивками, которых те все равно не могли видеть. Они с Неассой вели светскую беседу, отвлеченную от дел государственных – Неасса отвечала на вопросы Атеа о том, где она родилась и росла, удается ли ей управляться с землями, что достались ей после смерти мужа, какое образование получает Келахан… Когда речь зашла об этом, мальчик весь словно подобрался, и от Атеа не укрылось, как он едва заметно нахмурился. Они как раз вошли в зимний сад – оранжерею, больше напоминавшую диковатый клочок леса, дивным образом очутившийся здесь, в мраморе и стекле. Солнечный свет струился сквозь стеклянную крышу, терялся в густой листве, рассеиваясь сквозь изумрудное кружево, к тенистым дорожкам подступали настоящие лужайки, заросшие цветами всех оттенков и разнообразными кустарниками. Атеа любила приходить сюда и сидеть подолгу под сенью раскидистых ветвей: здесь она вспоминала, что по-прежнему была собой, вспоминала что-то очень важное. Это, впрочем, ныне могло подождать. Она обратилась к Келахану, который, насупившись, разглядывал поросшую вереском и мхами невысокую скалу, притаившуюся среди нескольких темных елей: - Почему ты хмуришься, Келахан? Тебе не нравится учиться? Голос ее был мягок – совсем как песнь ручейка где-то в рукотворной чаще. Келахан, вздрогнув, обернулся к ней, а затем неуверенно пробормотал: - Нет-нет, ваше величество – очень нравится! Матушка отыскала для меня лучших учителей на свете… - он как-то замялся, явно не зная, о чем с ней говорить, да и вообще – что именно говорить. Неасса, взглянув на сына, коротко улыбнулась: - Келахан прилежен и проявляет искренний интерес к учебе, ваше величество. Скорее, мой сын недоволен тем, что все знания, которыми ему хотелось бы обладать, не даются сразу же в один момент. Я убеждена, что процесс обучения должен быть естественным и мягким, а потому уделяю большое внимание развитию его устной и письменной речи. Также он много занимается государственным делом, географией и историей. Атеа кивала – все эти вещи и впрямь могли пригодиться Келахану. Заметив ее одобрение, Неасса продолжила: - Келахан очень пытлив – и в последнее время обращает внимание на историю дипломатических отношений; я собиралась ввести эту дисциплину в его образование несколько позже, так как считаю, что время еще не пришло. Однако мой сын все-таки умудрился добыть несколько книг в отцовской библиотеке и теперь едва ли не требует, чтобы я искала учителей для него, - она взглянула на сына: Келахан держал себя хорошо, однако скрыть от матери досаду не сумел – как и от Атеа. Неасса вновь улыбнулась – на дне глаз промелькнула тень затаенной нежности, которая почти сразу же сменилась материнской чопорной суровостью, - Я не ответила на эти требования согласием, а потому он несколько… обижен на меня. - Это не так, матушка, - сдержано возразил Келахан – но Атеа прекрасно понимала, что скрывается за словами. - Пытливость ума у юных – прекрасное качество, - не согласилась она с Неассой, опускаясь на деревянную лавку с вычурной резьбой на литых ножках и жестом приглашая женщину и ее сына присесть рядом. Келахан украдкой взглянул на нее, и Атеа снова обратилась к нему, - Значит, тебе нравится история дипломатических отношений? Младший брат утвердительно кивнул, подняв на нее глаза – Атеа видела, что мальчик ищет поддержки хоть в чем-то: во взгляде, жесте, в наклоне головы. Девушка ободряюще улыбнулась ему, и Келахан осторожно произнес: - Да, ваше величество. Я бы хотел… однажды я бы хотел стать дипломатом. - И так будет, - мягко молвила Неасса, - Когда Келахан вырастет – в том случае, если его желания и стремления останутся прежними – я собиралась отдать его в Академию при дворе. Однако сейчас, на мой взгляд, еще слишком рано говорить о подобном обучении. - Я не соглашусь с вами, госпожа Неасса: в Келерийской Гильдии даже самым юным ученицам с малых лет дают знания о политическом устройстве мира, основы стратегии и тактики, углубленную историю народов, основы ведения боя – те вещи, которые в здешней Академии, как вы знаете, изучают гораздо позже. Уж точно не в десять лет, - она вновь задумчиво взглянула на Келахана – мальчик слушал ее внимательно, немного встревожено. Неасса в этот момент явно раздумывала над тем, к чему же она ведет, - Я считаю, что детский разум гораздо более восприимчив к разного рода информации. И намереваюсь несколько пересмотреть программы обучения в Академии Расфаля – они слишком устарели и больше не соответствуют современной картине мира. Вы, госпожа Неасса, насколько я знаю, являетесь своего рода… новатором – а потому, возможно, согласитесь со мной, если я скажу, что былые устои необходимо разрушать, когда они закостеневают и тормозят развитие. И мне бы хотелось в ближайшее время побеседовать с вами об этом – мне интересны ваши идеи, ваша точка зрения. Неасса некоторое время разглядывала ее, а затем медленно кивнула. Она явно поняла, что Атеа заинтересовали ее взгляды – и теперь стала слушать ее еще более внимательно. Лебедь того и добивалась: ей нужна была верность Неассы. Верность всего Тиннереда – тоже, однако следовало по-прежнему делать по шагу за раз, даже если времени на это не было. Потому что иначе действовать она не могла: спешка сыграет с ней злую шутку. Как и излишнее промедление, впрочем. Ох, Хартанэ, замерли бы Твои песочные часы – я в это время все бы успела… Как ни в чем не бывало, королева продолжила: - Что касается вашего сына… У меня есть к вам предложение – то, что я услышала о нем, нравится мне. И мне кажется, что мой брат мог бы остаться при дворе Расфаля до своего совершеннолетия – для того, чтобы уже сейчас начать обучение под присмотром лучших учителей Тиннереда, а также под моим личным присмотром. В мальчике течет королевская кровь – следовательно, я ответственна за него, как королева. И дать ему достойное образование – мой первый долг. К тому же, здесь он привыкнет к жизни при дворе, сумеет взрастить в себе качества истинного правителя, что наверняка пригодится ему в дальнейшем. Я не сомневаюсь в вас и в том, что вы делаете все, чтобы ваш сын получил все необходимые знания и навыки, госпожа Неасса – однако в Расфале возможностей сделать это больше. Что скажете? Я не настаиваю ни на чем, ни в коем случае - вы можете обдумать мои слова, обсудить их вместе с сыном. Впрочем, он, на мой взгляд, совершенно не против подобного решения – верно, юный мой брат? Келахан не обратил никакого внимания на слова, которые выделяла Атеа – он радостно закивал, глядя на нее лучистыми глазами и широко улыбаясь. А вот Неасса совершенно точно это внимание обратила – помедлив, она положила руку на плечо сына и негромко попросила его: - Дитя мое, прогуляйся по саду недолго. С вашего позволения, моя королева. Атеа благосклонно кивнула. Мальчик замешкался лишь для того, чтоб поклониться королеве – воспитан он был прекрасно. Когда Келахан скрылся среди деревьев, Неасса взглянула на Атеа и заговорила, тщательно подбирая слова: - Я признательна вам за такую честь, моя королева – ваше предложение весьма… соблазнительно. И мой сын явно воодушевился – думаю, вы заметили это, - цепкий взор ее скользнул по лицу Атеа вниз, на одно короткое мгновение сполз на серебряную фибулу Келерийской Гильдии, которую Птица приколола на королевское платье, а затем Неасса вновь взглянула ей прямо в глаза – без вызова, без спеси, но внимательно и остро, - Но мне хотелось бы знать… - Зачем я делаю это? – Атеа улыбнулась ей, - Я уже сказала, зачем, госпожа Неасса: не ищите в моих словах тайных смыслов. В крови Келахана течет кровь моего рода. Кровь королей. Он обязан получить все возможные блага и знания, доступные ему – не только для того, чтобы мечта его сбылась. Чтобы избежать недавней ситуации с вопросом престолонаследования, я должна быть уверена в том, что мой наследник будет умен, справедлив и образован. Секунду смысл ее слов доходил до Неассы, а потом глаза ее широко распахнулись. Прижав руку к груди, женщина выдохнула: - Вы… - Тише, - вновь негромко оборвала ее Атеа, - Я – обыкновенная смертная, хоть и королева. К тому же, у меня есть долг перед миром, который гораздо важнее долга перед государством. И в том случае, если долг перед миром позовет меня раньше, мне важно передать Тиннеред в хорошие и надежные руки. Руки, верные мне. Естественно, в том случае, если я добровольно передам престол в эти руки – и на определенных условиях. Надеюсь, мне не нужно объяснять все, что я только что сказала. Неасса замотала головой и тут же склонилась, схватив ладонь Атеа и целуя ее руку. - Нет, моя королева, - она разогнулась, глаза ее блестели – Неасса была взволнована. Женщина горячо зашептала, - Благодарю вас, ваше величество. Знайте – мой род верен вам до скончания вечности. И я клянусь повиноваться вам во всем! Как и прочие дворяне, Неасса уже приносила присягу ей – однако сейчас это прозвучало гораздо искреннее. Атеа улыбнулась ей: - Рада, что мы услышали друг друга. В таком случае, приглашаю вас вечером выпить со мной чаю наедине и обсудить вопросы касательно обучения Келахана при дворе – а также некоторые моменты, интересные мне. Сейчас же мне бы хотелось немного побыть одной. - Конечно, ваше величество, - Неасса буквально вскочила со скамейки, кланяясь ей гораздо ниже, чем того требовал этикет, - С вашего позволения, ваше величество. С этими словами она быстрым шагом направилась следом за сыном по гравиевой дорожке, и вскоре силуэт ее пропал из виду. Атеа еще некоторое время ждала, пока шаги их совсем затихнут, а затем прикрыла глаза, поглубже вдыхая немного влажный, сладковатый запах листвы, земли и трав. Безмолвная стража стояла неподалеку, но на них девушка не обращала никакого внимания – их словно и вовсе не было. Когда она вошла в сад вместе с Неассой и ее сыном, женщина, которую звали Атеа, бесследно исчезла – на ее месте снова оказался кто-то другой, расчетливый и умный, холодный, кто-то с ее лицом, кто-то в ее теле… Лебедю не нравилось то, что этого кого-то приходилось впускать в саму себя – и совершенно не хотелось становиться этим кем-то. Где-то неподалеку по-прежнему шелестел ручеек, перекатывая мелкие камушки-голыши, солнце стекало по ветвям. Королева Атеа танцевала на лезвиях ножей, хоть и больше всего на свете хотела сбежать от этого всего прочь и вернуться к себе самой, к той, какую оставила на склонах Наамаха, в лесах близ Келерии, в древнем замке – который раньше был ненавистным. А ведь совсем недавно ты говорила, что это место никогда не станет тебе домом. Месяц назад, кажется… Атеа дышала мерно и спокойно, чувствуя, как к ней возвращается она сама – медленно и неохотно. Влажная тишина зимнего сада помогала ей вспомнить, каково это – быть не более и не менее чем просто собой. Когда-то давным-давно Крылатые заставляли проделывать их странный трюк – уходить прочь куда-нибудь от всех и ощущать. У Атеа получилось лишь однажды: тогда она ушла на вересковую поляну в сосняке, что взобрался на горы неподалеку от Птичьего Городка, и долго-долго лежала там во мхах и травах, слушая, как течет время сквозь нее, как рядом творится мир. Тогда на короткий и бесконечно долгий миг она смогла стать этим самым миром, лесом вокруг себя – всем: тогда она была беспредельно живой женщиной, теплой и дышащей, мягкой, завораживающей; влажной темной землей, пронзенной травой и сырым мхом; сухой веточкой вереска, в бутонах которого купался ветер и пылинки света; черной тенью ельника, мрачного, подкрадывающегося прямо к золотым соснам; охотящимся зверем где-то в недрах чащи, на сильных мягких лапах – и распахнутой клеткой окровавленных ребер добычи того самого зверя, волка, кажется… она была всем. То было трудно, очень трудно – и больше оно никогда не повторилось, но воспоминание о том чувстве Атеа хранила и по сей день, каждый раз воскрешая его в себе, чтоб уберечь себя и вернуться к самой себе. Впрочем, как выяснилось, снова становиться собой и возвращаться к себе на поверку оказалось еще сложнее. Атеа открыла глаза, поднимаясь резким движением с лавочки и направляясь прочь из тихого сада. Впереди ее ждала бесова куча дел, которые необходимо было делать, Тэаран и вероятные споры о торговле, Неасса, тысячи вопросов и сомнений. Где уж тут помнить о том, каким ты был раньше, когда от тебя требовалось совершенно другое?