Первый день

— Нет, — произнес Отабек. — Не надо. — Потом поразмыслил и сказал: — Хотя давайте все же. Клерк ему подмигнул. — Девчонок же нужно катать. — Ну, да, — ответил Отабек. — Нужно. А сам подумал, вдруг придется кого-то в больницу везти. Или в аэропорт срочно. Бывают же случаи. Ну, или он встретит женщину своей мечты, и надо будет увозить ее в закат, а как ее увезешь без второго шлема? Он подписал еще с десяток бумаг, получил ключи, подбросил их в руке, выходя на улицу. Послеполуденное солнце яростно било в ладно скроенную плитку и растекалось по ней праздничной тканью. Так и не скажешь, что уже зима. Еще раз проверил карту, затянул под подбородком ремешок. Его тянуло к морю, но море он решил оставить на потом. Может быть, вечером, когда будет закат. Хотя побережье тут скорее с восточной стороны. Тогда можно попробовать с утра. С проспекта Диагональ он свернул на улицу Марина и проехал мимо монументального Храма святого семейства, грандиозность которого несколько портили строительные леса, облепившие вздымающиеся к небу островерхие башни. Карта оставалась в голове, но Отабек позволил себе несколько заблудиться — или хотя бы сделать вид: вырулил на улицу Майорка, улицу Сицилия, потом что-то совсем мелкое, пересек бульвар, проехал еще с километр и оказался на одной из узких улочек Грасии. Туристов здесь было гораздо меньше, и Отабек вздохнул свободнее. Вчера вечером, когда он выходил из отеля ужинать, он прошел Рамблу и площадь Каталонии, и те кишели толпой даже сейчас, в начале декабря. Вчера вечером, когда он выходил из отеля, он встретил Юру Плисецкого. И тот сказал ему: а ты на что пялишься? Отабек остановился у обочины и заглушил мотор. Я не пялился. Я просто посмотрел. Посмотреть уже нельзя? Зато когда я действительно пялился, ты ничего не замечал. Ни пять лет назад, ни потом, на юниорских. Отабек забрался пальцами под ремешок, потер скулу, потом в раздражении потянул язычок, снял шлем, тряхнул волосами. Подумал, нет, да и не пялился я. Просто оценивал. Ты же мой соперник. Да еще такой необычный. Он скользнул взглядом вдоль улочки и вдруг заметил девочку с кошачьими ушами. Нет, двух девочек с кошачьими ушами. Трех? Да откуда они повылазили? Неужели все должно ему сегодня напоминать о Плисецком? Девочки о чем-то оживленно разговаривали, озирались, кажется, спорили и тыкали пальцами в разные стороны. Отабеку не хотелось продолжать движение в их сторону, но улочка, конечно, была односторонней. Что ж, придется свернуть. Он снова нахлобучил шлем — и тут мимо него промчался Юра Плисецкий. Да ладно, это не он. Одна из девочек вдруг заверещала, показывая в его сторону, начала что-то выговаривать своим подругам. Я не игрушка судьбы, подумал Отабек. У меня свои планы. Но Юра скрылся как раз в том переулке, куда он и без того собирался ехать. Девочки, наконец, договорились и заторопились по направлению к нему. Отабек вздохнул, затянул ремешок, завел байк и заломил крутой вираж, поворачивая за угол. Проехал всего с десяток метров — Юра тяжело дышал у первого же подъезда, вцепившись пальцами в каменную кладку. — Юрий! — воскликнул Отабек. — Садись. Юра уставился на него, как на привидение. Отабек стиснул зубы. — Ну? Едешь или нет? — и протянул ему второй шлем. Юра чуть ли не заскреб по камню ногтями и вжался в дверь. — Юрочка! — раздалось за поворотом. Юра чертыхнулся, тут же прыгнул вперед и выхватил у него шлем. Мотоцикл слегка просел под его весом. Отабек повернул газ и бросил за спину: — Держись. Руки схватились за его куртку так сильно, что она натянулась на плечах. Желудок вдруг сделал какой-то невнятный кульбит. Я просто слишком резко взял с места, подумал Отабек и крикнул: — Крепче держись. А то упадешь. *** — Извини, — сказал Юра, нарушив, наконец, долгое молчание, когда они уже подходили к главному входу в парк Гуэль. — За что? — спросил Отабек, чувствуя смутное облегчение от того, что можно перестать выворачивать мозг наизнанку в поисках подходящей темы. — За этих. — Юра мотнул головой в неопределенном направлении. — У меня фанатки безумные. И за вчера еще. Ну, что наехал на тебя. Просто канадец этот выбесил. — Да ладно, — отозвался Отабек. — Забей. — И почел за благо перевести разговор: — Ты знаешь про парк? — Нет, — ответил Юра. — Ну, то есть, знаю, что это Гауди. Как Саграда Фамилия. — Да. Это должен был быть жилой район. Такой арт-квартал. Они, ну, в смысле, Гауди и Гуэль хотели строить здесь дома, разбили землю под участки. Только никто не стал их покупать, это место тогда было на отшибе. Но Гауди здесь жил. — Здесь, наверное, круто было бы жить. — Не знаю. — Отабек покачал головой. — Мне кажется, я не смог бы жить в чем-либо, что создал Гауди. Это как жить в театре, где все время идет спектакль. — То есть? — Ну, где-то, где все вынуждает тебя постоянно смотреть на вещи иначе. Знаешь, когда перед тобой сцена, и ты понимаешь, что это сцена, но театр может преобразить ее во что-то иное, даже без декораций. А здесь природа переломлена через искусство, но при этом не подчинена. Ну, как ты представляешь себе парки? Версаль какой-нибудь. Симметрия, аккуратно подстриженные деревья. Тут все совсем по-другому. Поэтому и жить нельзя. Тревожно как-то. — Да, это точно, — согласился Юра. — Саграда Фамилия меня вообще пугает. — А Дом Бальо? Тоже страшная штука. — Я не видел. — Я тебя отвезу потом, — пообещал Отабек. Пряничные домики Юру не впечатлили. Отабеку они вживую тоже показались довольно лубочными, хотя все же не покидало ощущение, что в пряник где-то воткнута огромная и гладкая человеческая кость. Народу в зимнее время в разгар буднего дня было довольно мало. Они поднялись по лестнице мимо разинувшей рот саламандры. Выше, среди дорических колонн, на Отабека начал давить потолок, но он терпеливо ждал, пока Юра рассмотрит выложенные мозаикой декоративные плафоны. — Красиво, — наконец, вынес он свой вердикт. — Как будто из осколков. — На эспланаде такая же мозаика, — не выдержал Отабек. — Пойдем посмотрим. С эспланады за пряничными домиками открывался вид на город, а за ним — на темно-синюю ленту воды. Отабек непроизвольно протянул в ту сторону руку. Казахстан имел выход к Каспийскому морю, но из Алматы до него было очень далеко. Юра тоже протянул руку и потрогал кусочки керамики, которыми была выложена скамейка, идущая по краю террасы. — Это строительный мусор, — сказал ему Отабек. — Рабочие собирали повсюду, в городе и на стройках, а потом приносили сюда. Мне нравится эта идея, потому что она про людей. Природа мусора не оставляет. А люди — это не так тревожно. — Не знаю, — отозвался Юра. — По-моему, довольно тревожно. — Ну, зависит от того, как к этому относиться, — уступил Отабек. — Либо очень тревожно, либо предельно просто. Можно даже истории придумывать. — Он ткнул пальцем в бледно-мятный кусок плитки. — Вот, например. Скажем, жила где-то в городе бедная художница, которая была влюблена в богатого денди. Рисовала его портреты. А он считал ее смешной, а портреты — посредственными. Но поскольку она забавляла его, он ее не отталкивал. Потом он, наверное, женился — потому что, ну, время пришло и попалась подходящая партия. А художница ничего не знала, но шла мимо церкви как раз в тот момент, когда ее возлюбленный выходил оттуда с новоиспеченной женой. И внутри у нее все онемело. Она пришла домой и отмерла всего на несколько секунд — чтобы оторвать от стены треснувший посередине и почти отвалившийся кусок плитки и в сердцах выкинуть его в окно. А потом онемела снова — и уже навсегда. А кто-то подобрал эту плитку, и теперь она здесь. Юра смотрел на него, приоткрыв рот. Отабек, кажется, уже сотню лет столько не говорил. Может быть, с сестренкой. Для нее тоже раньше придумывал сказки — только не такие грустные. Про коварную, но глупую лису и находчивого ежа. Про обезьяну, постоянно мерзнущую в Алматы, где хоть и относительно тепло, а все же не жара, как в ее родной Африке, откуда она по какой-то неясной причине уехала. И еще про прекрасную принцессу, у которой был белый говорящий кот. Ему стало неловко. Юра спросил его: — Хочешь сказать, это не тревожно? Куски от людей, которых больше нет? — Извини, — пробормотал Отабек. — Это же все выдумки. На самом деле, тут, наверное, просто остатки стройматериалов, которые даже не успели побывать ни у кого дома. Я тебя не хотел расстроить. Юра поглядел на него с вызовом и указал на осколок мягкого зеленого цвета. — А этот? А этот похож на твои глаза. — Юра, — сказал Отабек. — А ты помнишь, что мы как-то тренировались вместе? В лагере Фельцмана. — Правда? — Глаза в удивлении распахнулись. — Нет, не помню. — Пять лет назад, — продолжил Отабек. — Это был мой первый юниорский сезон, но я не мог тягаться с российскими юниорами, и меня перевели к новичкам. В твой класс. Я тебя запомнил с тех пор. У тебя были глаза настоящего воина. — Воина? У меня? Юра растеряно помахал в его сторону пушистыми ресницами, и Отабек решил, что зря завел этот разговор. Еще и глаза воина какие-то. Зачем ляпнул? Хотя ведь действительно подумал что-то такое пять лет назад. Тогда эти глаза были совсем металлические. Глаза человека, готового сметать все на своем пути ради победы. А сейчас они стали мягче, хотя в глубинах взгляда по-прежнему колыхалась покрытая речной тиной медь. Юра вдруг сказал: — Я тогда только переехал из Москвы в Питер. Мне было очень хуево. Но я решил, что подохну, а жаловаться не стану. Пока не добьюсь хоть чего-нибудь. — А я, — отозвался Отабек, — после лагеря уехал в США, а потом в Канаду. В прошлом году все-таки вернулся в Алматы. Поэтому для меня очень важно победить здесь. Ради Казахстана. — Отабек. — Юра сжал кулаки и развернулся к нему всем телом. — К чему ты это говоришь? Мы ведь соперники. — Я просто всегда думал, что мы похожи. Вот и все. Вот и должно было быть все. А Отабек зачем-то снова посмотрел в его глаза и произнес очередную глупость: — Будешь моим другом или нет? — И в довершение всего протянул ему руку. Как будто пытался не оставить выбора. Хотя с Юры сталось бы гордо отвернуться и уйти. Любой, кого ни спроси, может рассказать пару историй о том, какое он хамло. Тонкие пальцы скользнули ему в ладонь, как будто только этого и ждали, и Отабек пожалел, что не снял перчаток, но было поздно. — Ладно, — сказал Юра. — Буду. *** — Мороженое хочешь? — спросил Отабек и подумал, какое еще мороженое, декабрь на улице. Хотя тепло, в Питере такая погода летом бывает, и люди мороженое едят — куда деваться, надо же его есть хоть когда-нибудь. — Ага, — сказал Юра. — Давай. Отабек забежал в магазин. Черт, не спросил, какое. Ну, фисташковое, наверное, все любят фисташковое. Купил фисташковое и клубничное. Вышел на улицу, спросил: — Ты какое хочешь? — Фисташковое, — сказал Юра. Отабек улыбнулся. — Сколько? — Не, — отозвался Отабек. — Не надо. — Да ну, что ты, мороженое мне будешь покупать? Как на свидании. — Ну, потом, — сказал Отабек. — Или в другой раз ты купишь. Юра поразмыслил и кивнул. Ну, вот, подумал Отабек. Значит будет другой раз. — Если Барановская узнает, что я мороженое ем, она меня заживо сожрет, — произнес Юра, разворачивая обертку. Отабек покачал головой. — Может, и правильно. Зря я предложил. Простудишься еще. — Простужаются от вирусов, — сказал Юра. — Когда иммунитет плохой. А не от мороженого. — И забрался языком под загорелую вафлю. — Ага, — ответил Отабек. Во рту вдруг пересохло. — Только если все же простудишься, кто катать будет? Никифоров-то отвалился. Юра посмотрел на него как-то мрачно и изрек: — Никифоров уебан. — Потому что в сезон не пошел? Не знаю, может, он хотел на пике уйти? Чтобы все помнили его чемпионом. Я бы так хотел, наверное. Но тебе, пожалуй, виднее, чего он не пошел? — Пожалуй, виднее, — согласился Юра, но в подробности вдаваться не стал. Отабек, наконец, развернул собственный рожок и все-таки спросил: — И чего он? — Я тоже уебан, — вдруг сказал Юра. — Поперся в Японию за ним. Он мне программу поставить обещал. — Он же и поставил? — Поставил, но со скрипом, блять. Как будто я не вижу. У него любовь с Кацудоном. — Прямо любовь? — Прямо любовь. Эрос ебучий. — Ну, это же программа просто, — заметил Отабек. — Просто, да не просто. Ладно, давай не будем о них. — Давай, — сказал Отабек и еще раз посмотрел, как розовый язык вылизывает внутреннюю поверхность вафли. Спросил: — Ну, что? Хочешь смотреть Дом Бальо или нет? — Да, — ответил Юра. — Хочу. Обратно пойдем, где байк? Или тут пешком можно? — Нет, далеко, — отозвался Отабек. — Километра четыре идти. Я так-то не нанимался по всей Барселоне ездить, размышлял Отабек, пока они шли туда, где оставили мотоцикл. Парковка дорогая. И бензин недешевый. Но ведь сам предложил. Зачем-то. Когда Юра надевал шлем, порыв ветра прошелся по его голове, швырнул одну из прядей в рот, другую затащил под подбородок. Юра поморщился, принялся отплевываться, одновременно вытягивая прижатые ремешком волосы. Отабек протянул руку, помог их выпутать. Юра смешно фыркнул, помотал головой. Отабек подумал, это как сестренку на мотоцикле катать. Если бы она была братишкой. Но на этот раз Юра, вместо того, чтобы опять вцепиться в куртку, засунул руки под нее и положил теплые даже через ткань футболки ладони ему на пояс, и Отабек понял, что это вообще не то, что с сестренкой. Прямо дальше некуда, как непохоже.