he shot me with dandelions

Фрэнк проснулся в собственной квартире, и на миг ему показалось, что все произошедшее было просто кошмарным сном. Но на пороге его квартиры аккуратно лежали роза с забинтованным стеблем, пара грязно-белых кед и в спешке нарисованный карандашный портрет с надписью на обратной стороне: “ я ненавижу себя и хочу умереть. прости меня, фрэнки. я не хотел втягивать тебя в навозную яму под названием моя жизнь. я просто хотел быть в порядке “ События последних недель пронеслись перед его глазами. И парень будто сорвался с катушек. Он бил посуду, рвал бумаги, ломал технику и все кричал-кричал-кричал... *** Все было словно в тумане, ядовитой дымке безумия. Услышав шум, соседи выломали дверь, связали его и вызвали “скорую”. Врачи равнодушно покачали головами и отвезли его в клинику для душевнобольных. Все белое. Белая смирительная рубашка, сковывающая его движения, белые халаты и колпаки на докторах, стены, выложенные белой плиткой и белый кафельный пол. Белые простыни, белые шприцы с успокоительным, белые страницы тетради, над которой занес карандаш врач, чтобы записать его историю болезни. *** - Он стрелял в меня! Стрелял, говорю вам, доктор... Доктор... - Доктор Смит, - помог ему мужчина. - Доктор Смит, он стрелял в меня, - повторил Айеро. - Тише, мистер Айеро. - Фрэнк ненавидел, когда его называли мистером и громко неодобрительно фыркнул. - Кто в вас стрелял? Зачем стрелял? - Я... я узнал его тайну! Он убил девушку. Девушку с сиреневыми волосами. С той фотографии, под стеклом, ту самую девушку! Он не хотел, чтобы его разоблачили и выстрелил в меня. Вряд ли кто-то мог понять хоть что-нибудь из сбивчивого несвязного рассказа, но доктор терпеливо задавал все новые и новые вопросы. - Какая еще девушка под стеклом? - Доктор Смит поправил очки в тонкой серебристой оправе на носу. - Это ее могила. Он похоронил ее там, среди сирени. Он убил ее! Он стрелял в меня!! Смит не сдержал улыбки. - Как же он в вас, мистер Айеро, стрелял, если на вас ни одного пулевого ранения, разве что ссадины и царапины, которые вы получили, пока громили свою квартиру. Промахнулся ваш стрелок, что ли? - Нет! Что вы! Он очень меткий. Он попал мне в самое сердце! Он стрелял одуванчиками! Тут уж рассмеялись и санитары, стоявшие по обе стороны от Фрэнка, и доктор, и даже полненькая медсестра робко и как-то жалостливо улыбнулась. - Вы мне не верите! - сокрушенно прокричал Фрэнк. - Ну, конечно, верим, - сказал мистер Смит, внося новую запись в историю болезни. *** За лето, которое он провел в психиатрической больнице, ему основательно промыли мозги. На белом фоне не было ни одного черного пятнышка, которое могло бы напомнить ему о Джерарде, и он понемногу стал его забывать. Фрэнк общался с санитарами и медсестрами, был лучшим в музыкальном кружке и наотрез отказался заниматься рисованием. Ему не перечили. Уже в июле он стал любимчиком всей больницы. Вечерами он играл на гитаре в комнате отдыха. Ради его выступлений даже на самых интересных ток-шоу убавляли звук. Имя Джерард в его жизни словно перечеркнули черным маркером и замазали белилами. Да так, что ни один дождь не смог бы смыть, напомнить... В сентябре его выписали, и он, идя по улицам, любовался золоченными кленовыми листьями. Парень не думал о розах, не думал о сирени, не думал и об одуванчиках. *** Фрэнк переступил порог собственной квартиры, которую прибрали к его приходу добродушные соседи. Пес радостно залаял, встретив хозяина (все лето он жил у одной домохозяйки и ее маленькой дочери на даче). Обувь в прихожей больше не была разбросана, на полочке в шкафу-купе стояли грязно-белые кеды, которые никто так и не удосужился постирать. Что-то больно кольнуло под сердцем, но Фрэнк не придал этому значения. Пройдя в комнату, он заметил мирно лежащую на тумбочке розу с забинтованным стеблем и собственный портрет в деревянной лакированной рамке. Что-то щелкнуло. И воспоминания всплыли. Смутные, больше похожие на что-то очень давнее, даже на давний сон. Парень не вспомнил его имени. Небрежная подпись “Джи” на самом краю рисунка заставляла его гадать, кто же это нарисовал его? Джеймс? Джон? Джереми? Но все же иногда он ощущает странное давление, будто находится под прессом воспоминаний, когда в ночной тиши вставляет в проигрыватель сборник Вивальди и до упада танцует, надев потрепанные кеды, которые на два чертовых размера больше.