Снайпер

Мир, а Мир, давай, бросай это всё. Давай сначала. Скажи снова «раз». И ты дёргаешься, как от резкого звука. Снова забываешь на каком языке ты разговариваешь. Чувствуешь себя под прицелом. Внутри что-то закипело изжогой. Ты сидишь на стуле перед кухонным столом в одной из съёмных квартир Берлина, и пол под твоими ногами движется. Стены стали прозрачными. Одно неверное движение — и ты труп. Ты — не более чем материальная точка: без веса и без энергии. Ты — окружённый пылью и паутиной. Сидишь, чувствуя себя съеденным молью, чувствуя себя пахнущим затхлым и сырым. Ты думаешь пойти и нажраться тальком. Ногти впиваются в ладони, сжатые в кулак. Ты сидишь, только проснувшись, и в голове у тебя — тон десять дерьма. Снова встал не с той ноги. Снова кружится голова. Тебе нужно успокоиться. Привести мысли в порядок. Ты говоришь тихо, для себя, шепча: — Раз. И пульс с каждым вздохом увеличивается на один удар. Смарт часы на руке вибрируют: «начните тренировку». Ты чувствуешь жар на ресницах закрытых глаз. Ты вспоминаешь, как загорелся газ у тебя в квартире в Кеннинг-Тауне. И как тебе было холодно до мурашек в самом эпицентре взрыва. Ты делаешь неровный вздох. Долгий, продолжительный, что почти задыхаешься. В виске закололо. Ты зажмуриваешься и через боль продолжаешь: — Два. Долгий медленный выдох. Ты вспоминаешь, как твою щёку колола щетина Димы. Помнишь тёплый отпечаток его руки у себя на колене. Взгляд глаза в глаза в зеркале заднего вида в машине такси. Ты вспоминаешь этот спазм внизу живота. Ты его чувствуешь прямо сейчас. Ты говоришь «три». И вдруг безжалостно о себе думаешь: та пуля с чужой снайперской винтовки должна была прошить тебя там, на тротуаре, — в гробу ты бы был в своей тарелке. — Четыре. И тебе легче пожелать себе смерти, чем признать своё малодушие. Ты говоришь — «пять». Потому что эта история ещё не закончилась. Потому что прошло уже пять лет. Пять лет с того момента, когда ты бежал в Германию. С одной в другую страну и с тем же репертуаром. Гастролёр. Пять лет назад ты побрил голову на лысо. Ты хотел было сдёрнуть с себя кожу и замочить ее в отбеливателе. Отодрать себе лицо железной губкой для сковородок. До скрипа. До пустого пятна. Очень хотел стать кем-то другим, не связанным с собой в прошлом. Потому что так легче. Ты сжёг всю свою одежду. Она пахла пеплом твоей прошлой жизни: пылью отелей, гренками, виной, Димой. Тебе казалось — сжёг все мосты. Но почему-то так и не отпустило. Твоя съёмная квартира до боли похожа на твою квартиру в Кеннинг-Тауне. Даже планировка такая же. Даже обои переклеил примерно похожие. Передвинул кровать к стенке, как она стояла там. Ты этого не замечаешь. Кошку так и не завел. По-новому жить так и не начал. Все так же: с другим языком, архитектурой и валютой. Пачка сигарет, купленная в Лондоне, буквально за пару секунд до побега, лежит не вскрытая в углу задвижного ящика. Ты не вспоминаешь об этом, не помнишь, хочешь забыть. Ты бросил курить. Только до сих пор на снимке флюрограммы следы от дыма. До сих пор тяжело вдыхать свежий воздух — начинаешь кашлять. Но зажигалку стабильно носишь в кармане. Ты уверяешь себя: ты не занимаешься тем, чем занимался раньше. По вечерам ты читаешь справочник по криминальной медицине. Теперь не убиваешь людей просто так по чьей-то блажи. Ты снабжаешь центры по трансплантации органами должников и насильников. Дешёвая бутафория. Ты сам-то во всё это веришь? В шкафу с одеждой под вешалками ящики со сложенным оружием. Гильзы. Ножи. Без слоя пыли и со стершимися ручками от постоянных прикосновений. Зиплок пакеты. И сухой лёд в морозильнике. В морозильнике в сухом льду в зиплок пакете лежит чья-то вырезанная тобой почка. В твоей крови повышенное содержание лейкоцитов. Ты запиваешь таблетку Бетагистина чёрным кофе. Но от тошноты он не спасает. Твоя тошнота — эта иммунный ответ на неподходящую реальность вокруг, в которую ты себя посадил и решил пустить корни. Ты решаешь — тебе нужно отвлечься. И ты стоишь в узкой ванной с включенной холодной водой. Смотришь на себя в зеркало. Прямо в глаза. Боришься с дереализацией. «САМОЗВАНЕЦ» И половина твоего лица в пене для бритья. Ты стоишь над раковиной, крепко вцепившись в ее края и сжимаешь до побеления пальцев. Тебе нужно только выбриться. Прекратить на себя так пялиться. Разгладить водой морщины у глаз, смыть темные круги под ними и брызнуть на шею одеколоном. Перебить этот запах мокрого страха. Заглушить в голове этот голос, задушить его, перестать узнавать в нем голос Димы. Никакого Димы нет. Не было. И не должно было быть. Читаешь это молитвой перед сном. Тебе сегодня на встречу к одному немцу. Тебе нужно сделать соответствующее серьёзное лицо. У тебя не получается, и ты считаешь трещины на маске в отражении зеркала. Ни один заказчик не поверит тебе, что ты справишься кого-то умертвить, если ты себя не возьмёшь сейчас в руки. Закрой глаза и обнаружь, что лицо Димы у тебя в голове не прорисовывается. Ты забыл, как он выглядел. Как хорошо, что у вас нет совместных фото. Даже в криминальных хрониках ваши лица по отдельности. Кулона не получится. Но — — есть одна вещь, которую ты никак не можешь проигнорировать. У тебя на кухонном столе вскрытый конверт с твоим точным адресом, но без отправителя. Высунутый и развернутый газетный лист. «НЕТ ТЕРРОРИЗМУ». Статья, написанная лондонским репортёром пять лет назад, в марте. Фотографии последнего отеля. Фотография Лукаса, не запятненного и чистого, замоназванного героя. Его лицо перечеркнуто красным маркером. Надпись с боку, почерк без соединений между буквами — «убит». «УГРОЗА ОБЕЗВРЕЖЕНА», — в одной из строчек статьи. Из отеля, в которым скрывались террористы, по итогу операции отвезли два тела в морг. Нашли пакет наркотиков. Нашли здоровенный кейс с суммой в особо крупных размерах. Все по красоте, все сходится. Без пробелов. Лондон спокоен. Тела убитых принадлежат некому Дмитрию Хинтеру и ещё более неизвестному Мирону Фёдорову. В статье вас обвиняют чуть ли не в государственном перевороте. Ты вычитал об этом сегодня утром, попивая свой кофе, мертвый уже как пять лет. Уже как пять лет забытый, закопанный под двумя метрами в пустом гробу без надписи на могильнике. Обезвреженный и совсем неопасный. Бумаги из твоего дела с твоей фотографией и краткой характеристикой засунуты под ножку письменного стола, чтоб не качался, в одном из моргов. И тебя это более, чем устраивает, на самом-то деле. Можно продолжать дальше спокойно жить. Можно бы было делать это раньше, ты уже давно поставил точку. Случайно дёрнул рукой — это нервный тремор — и получилась запятая. Тебе хочется курить, как никогда. На столе рядом с газетным листом записка. «Люблю, целую», — тем же почерком без соединений между буквами. Нарисованное сердечко рядом. Ты не знаешь, что и думать. Не знаешь, что с этим делать. Совсем ничего не знаешь. А тебе уже давно четвертый десяток. А ты так и не понимаешь, что в людях есть помимо внутренних органов и костей. Что есть в тебе? На одном из заказов засовываешь руку внутрь, в пока ещё теплое тело бывшего топ-менеджера, мараешься в крови, хоть и в перчатке, и нащупываешь сердце. Пробуешь в руке на вес и понимаешь, что здесь кроме крови и двух желудочков ничего нет. Значит, и у тебя так же. Сжимаешь в ладони, а сердце плотное, как камень. Только оставшаяся кровь через пальцы сочится. Значит, у тебя точно так же. Так, значит — выдохни с облегчением. Не получается? Ты всё-таки берешь в руки бритву, и лезвие блестит от света лампы. Проводишь по коже, оставляя чистую полосу без щетины на щеке. Смотришь на себя в зеркало, чтобы случайно не перерезать себе горло. Руки дрожат. «АКТЕР ПОГОРЕЛОГО ТЕАТРА», — это больше похоже на эпитафию. Ты соскальзываешь и режешь себе скулу. Чертыхаешься. Бросаешь со злости бритву в раковину и становишься чрезвычайно близок к тому, чтобы крикнуть. Ты говоришь себе: так нельзя. Так не может больше продолжаться. Ты не можешь больше притворяться, что все закончилось. Ты не имеешь на это право. Тот немец, с которым у тебя сегодня назначена встреча. Его дочери нужно отдать эту здоровую почку. Свою она посадила стимуляторами. А ей ещё учиться. А ты и рад помочь. Лишь бы платили. Лишь бы как можно дольше оттягивать момент, чтобы, наконец, сделать то, о чем просил тебя Дима, — уйти от этих дел и начать жить, как все. Как все ты уже никогда не сможешь. Один, своими силами — никогда в жизни. Ты добриваешься и достанешь пачку сигарет пятилетней давности. Сигарета на вкус, как резина. Ты затягиваешься, и кружится голова. Щиплет скулу. Ты возвращаешься к письму на столе. Берешь в руки записку и перечитываешь её. Смотришь на нарисованное сердечко уже второй день с момента, когда это письмо кинули в твой почтовый ящик. Смотришь и думаешь: по размеру похоже на твое сердце. Такое же маленькое и изменённое от первоначального его вида до неузнаваемости. Ты сминаешь бумажку в плотный комок и отправляешь его в мусорку. Думаешь: «херня это всё». Заказываешь через телефон электронный билет на самолёт до Лондона. Ставишь телефон на беззвучный. На звонок того немца через пять минут от назначенного времени встречи не отвечаешь. Вводишь данные одного из своих паспортов. И сейчас где-то в Лондоне Дима Хинтер сидит за столом, напротив своего поставщика. Тоже уже лет пять как похороненный. Сидит и светится жизнью. У него есть дело на миллион, и он сидит, слушая отчёт поставщика о довезенном товаре из страны в другую, с откровенно скучающим лицом. Сидит, теребя ткань скатерти на столе. Тоже зажимает между пальцев сигарету. Кэмел. И ему тоже странно отдаёт дым резиной, хоть пачку он купил только вчера. Поставщик говорит, говорит, говорит, косится на постепенно нарастающий у Димы столбик пепла на сигарете, и боится задавать вопросы. Дима смотрит в одну точку, не воспринимая, и сердце его приятно колит. Отмороженная конечность под тёплой водой. Он стряхивает в пепельницу. Ввинчивает в стекло половину сигареты. И говорит: — Замолчи, — поднимает указательный палец в знаке тишины. Прислушивается, уже слыша турбины самолёта из Берлина в Лондон. Смотрит в окно — куда-то далеко на небо. Уже слышит твоё неровное дыхание. Дима чувствует: ты близко. А ты всегда был рядом.