Снайпер

С чуть приоткрытого окна в такси с твоей стороны тянет свежестью ранней весны, и счётчик под рукой водителя чем-то напоминает постепенно увеличивающуюся частоты пиликанья бомбы перед самым её взрывом. И ты, честно, пытаешься не вздыхать особо громко или даже заметно. Внутри что-то распирает и колется. Питается чем-то смутным и похожим на тревогу и разбухает. И заглотить это вместе со слюной не получается - в горле сухо, от того, что оно стоит совсем поперёк горла, что даже немного тошнит. Ты смотришь в зеркало заднего вида, пытаешься примерно прикинуть число сожжёных в перегреве нервных клеток на своём лице. И там в отражении твоё осунувшееся лицо. И там в отражении ты случайно встречаешься взглядом с Димой. Вы едете на заднем сидении такси. И ты пытаешься доказать себе, что едешь по прямой к растворимому кофе и полуфабрикатами. Снова. Будто бы ничего нигде не встало с ног на голову, и, логически, действительно всё на своих местах. И между вами - два кейса, напряжённое молчание и какое-то пустое место. И будто бы надо сказать что-то важное и хорошее, но как-то говорить не о чем. Дима просто смотрит тебе несколько секунд в глаза через отражение, и сзади вас видны пристроившиеся в ряду дороги другие машины. Ты видишь, как он перекидывает руку через кейсы, и чувствуешь, как он кладёт свою ладонь тебе на колено. Наверное, этим жестом вполне себе можно заполнить пустоту для несказанных слов. И мир вокруг стал только на одну тысячную приятнее, на самом деле. И стал бы приятнее на целую одну пятисотую, если бы не водитель, который странно на вас косится. Солнце за окном будто бы бежит за вами, постоянно оказываясь где-то рядом, пусть вы и едете на Восток, и, ты думаешь, что тебе, наверное, стоит всего лишь отдохнуть. Прямо как думал в самом начале. Этот мир стал бы приятнее на ту одну пятисотую, если бы Дима решился сейчас предложить тебе спать в одной постели. Но только сегодня. Это, он представлял себе, выглядело бы как прощальный подарок. Или даже не подарок, а как нечто похожее на обязанность, что ли, или как это ещё можно назвать, Дима не знает. Он представлял себе, как он просыпается на закате, оставляет тот кейс с деньгами раскрытым на столе и уезжает в аэропорт, чтобы больше с тобой никогда не встретиться. А ещё он представлял, как ты просыпаешься уже в сумерках, что с улицы пахнет неистовым запахом курева от притянувшихся к ночным тротуарам шлюх, и осознаёшь, что произошло. Он представляет себе, что ты просто сядешь в этот момент на стул, выдохнешь, и как бы всё - забыл. И это, наверное, был бы очень милый и удачный конец. Примерно в рамках совершенно другой Вселенной и с совершенно другими людьми, и где-то вообще в каком-то паршивом романе для домохозяек. И всё-таки - почему бы его и не устроить. Дима вполне себе может быть романтичным. Но в окне дома, стоящего напротив вашего отеля, установлена снайперская винтовка, прикрытая за белым тюлем. Всё-таки нельзя забывать о том, где вы находитесь и как вы здесь оказались, верно? В прицел той винтовки прекрасно видно ваше окно на кухню, и это - ни то ирония, не то обыкновенное дежавю. Только лишь локация немного другая, и сейчас всё более продумано, чем было тогда в Кеннинг Тауне. В том окне виден Лукас, сидящий за столом. Он сидит прямо на твоём месте и пьёт чай из твоей кружки. Он давно уже остыл, на самом деле, но Лукас не вытаскивает пакетика, накручивает его ниточку на ручку. И сзади него - ваши постели со сброшенными на пол покрывалами. И запах резины. У этих легавых вокруг него руки обтянуты в белых перчатках. Ваш консьерж называл вас Джеком Адомсом и Уилом Хариссоном. Говорил, и не думал, что вы никакие не Джек и тем более не Уил. Видимо, настолько Диме больше подходит быть Уилом. Он вообще, говорит, думал, что вы очередная гейская парочка. И будто единственное, что ему показалось в вас странным, - это то, что вы взяли номер с отдельными кроватями. И Лукас тогда широко ему улыбнулся: - Они застеснялись, - сказал тогда он. - Я вовсе не знал о том, что они террористы, мистер, - говорит консьерж. - Но то, что они террористы, не исключает того, то они геи, верно? - продолжал говорить Лукас. В руках у него была газета сегодняшнего выпуска, повёрнутая первой страницей к консьержу. "ТЕРРОРИСТЫ В ЛОНДОНЕ" Это так романтично, когда о вас пишут в газетах. Наверное. Почти что Бони и Клайд. Только Снайпер и Наркобарыга. И, на самом деле, к чёрту не романтично, когда вы будто бы террористы. Это очень паршиво, когда о вас пишут в газете, прикрепляют ваши фотографии и обзывают вас террористами. И это не только в газете. На многих-многих телевизорах за ведущей в обтягивающем платье две ваши фотографии и бегущая строчка для глухонемых: "ТЕРРОРИСТЫ В ЛОНДОНЕ" Даже у твоего бывшего соседа по радио: "ТЕРРОРИСТЫ В ЛОНДОНЕ", - и продолжающая орать от весны кошка. И у прохожих на улице на лицах тоже: "ТЕРРОРИСТЫ В ЛОНДОНЕ" И они вглядываются нервно в чужие лица, сжимают руки в кулаки в карманах. В городе напряжение. А Лукас всего лишь проверял ваши простыни на предмет жёлтых пятен от спермы. Он думает, что тебя связывает с Хинтером. Он думает, что ему не настолько любопытно, чтобы рыться в мусорке в поисках использованных презервативов. По крайней мере, легавые сейчас заправляют ваши постели, берут частички крови ватными палочками между досок, ищут наркотики и оружие, и настоятельно просят его никуда не лезть и ничего не трогать. Они ищут доказательства. Они думают, что они вас скрутят и повезут под суд. Там столько статей, что вам светит пожизненное. И им, честно, не очень нравится всем этим заниматься, тем более в последний рабочий день, им всем было бы уютнее дрожать вместе со всеми в своих домах, смотря репортаж об этих террористах по телевизору. Лукас знает наперёд, что суд не достанется в руки властей. Суд будет вершится его руками. Но Лукас никак их не трогает. Ему просто нужно подкрепление и алиби, чтобы его там не убили или чтобы там его не обвинили в убийстве. Он тут как бы защищает свою страну и всё такое. На самом же деле, никакие террористы никакому Лондону не угрожают. Просто так получается, что, когда факты даёт представитель государственной службы и приукрашает их так, чтобы сделать из взрыва квартиры в Кеннинг Тауне и подстрелом вороны рядом с отелем отличный сюжет для криминальных хроник, - эти факты никем не проверяются. Так и получилось, что вы террористы. И вообще всё это - чуть более строгая логическая цепочка, чем может показаться. Есть две разные вещи в этом мире: одна вещь называется нравственными принципами, а другая - правилами. И так мир устроен, что это две разные вещи. Нравственные принципы - это то, что помогает тебе сдерживать самого себя. И только ты знаешь, зачем ты это делаешь. А правила - это то, что помогает тебе сдерживать волну возможных проблем от того, чем ты занимаешься. Ну, в том мире, в котором живут снайперы и наркобарыги, дела обстоят действительно так. И там такие вещи не путают и не подменяют одно другим. Первое вовсе зачастую отсутствует. Оно по большей части мешает заниматься своими делами. Например, у Лукаса нет нравственных ограничителей. И нет такого правила, чтобы не убивать тех, кого он обещал не трогать. И закона о том, что нельзя убивать своих приятелей. Или своих коллег. Или тех, кто угрожал тебе расправой, - о таком вообще ни слова, только прямо противоположное. Есть вполне себе существенный закон всегда и везде прежде всего защищать только свою задницу. А Лукас - человек, который живёт по правилам. Именно поэтому у него нет таких проблем, как есть у тебя. И ему, может, немножко жаль, что ты не поймёшь разницы между нравственными ограничителями и правилами. Но, с другой стороны, незнание закона от ответственности не освобождает. А, значит, всё правильно: если ты не играешь по правилам, значит, ты не играешь вообще. Просто так сложено, что в мире наркобарыг и снайперов ни дружбы, ни любви нет. Там нет места ничему такому. Там совсем другие ценности и переживания, и ты - Хинтер прав - не совсем одна составляющая общей картинки этого пазла. Ты немного не подходишь. Но это вполне себе имеет право называться естественным отбором. Просто так на самом деле есть, что Лукас - чуть больше ублюдок, чем он рассказывал про Хинтера. И про ту шлюху он немножко приврал. Он пишет снайперу в телефоне, в другой дом, что стрелять нужно, как только они войдут в номер. Он пишет, что всё проплачено дополнительно, и вопросов никаких не будет. Всё проплачено, а значит ни у кого не должно оставаться лишних вопросов. Это дело закроют вместе с крышками ваших гробов. А вы всё ещё едете в такси. Точнее в том мире, где вы ещё не террористы. Где вы ещё не знаете, что вы террористы. И тут у отеля пахнет по-прежнему выпечкой в сахарной пудре и глазури, немного выхлопными газами и пылью, поднятой теми детьми на пустыре между домов с баскетбольным кольцом. Солнце освещает небо чуть бледнее, чем тридцать минут назад, и конец неминуемо приближается. На том окне со снайперской винтовкой белый тюль совсем выглядит нежно, и цветёт розовым цветом герань. Ты думаешь, какой паршивый запах у герани, кто вообще их берёт в дом, и берёт свой кейс с ружьём, отворачивается от того окна, и забываешь об этом. И всё вокруг - оно будто действительное такое, какое было, и вообще без какой-либо подоплёки. Но у тебя такое ощущение, будто эта поверхностность наложена слишком тонким слоем, и чуть надавишь - она прорвётся. Но она не прерывается. Ты не понимаешь. Консьерж дружелюбно вам улыбается, как и вчера, когда он ещё считал вас Джеком и Уилом. И будто бы всё вокруг - оно будто бы действительно не часть операции. Но консьерж оказывается достаточно туп, чтобы считать каждую подобную вам пару геями и оставлять газеты с их фотографиями в розыске на своём столе кверху первой страницей. Ты проскальзываешь по ней краем глаза, пока Дима оплачивает следующие два дня в отеле. Ты совершенно чётко понимаешь, что твоя фотография на первой странице в газете ничего хорошего тебе не предвещает. В твоём горле стало ещё суше, чем обычно. И тебе так страшно. Так страшно, будто всё прошедшее на самом деле составляло лишь малый процент той опасности, которая висит над тобой сейчас. Это не так. Далеко не так. Но правило о спасении себя любимого заложено вместе с инстинктом самосохранения. И, может, в тебе всё-таки есть начала крутого хладнокровного убийцы, но твои нравственные ограничители, как в теории, на практике портят твою жизнь. И ты думаешь, что, наверное, надо сказать Диме, но почему-то не говоришь. У тебя в горле сухо, и ты говоришь вместо этого, что тебе нужно покурить. Ты врёшь, будто у тебя нет сигарет. Что тебе нужно прямо сейчас выйти в магазин за сигаретами. Ты, конечно, предлагаешь Диме пойти вместе с тобой, но ты заранее знаешь, что он откажется. И это наверное хороший случай, который можно приводить в противовес тому, что курение убивает, только это очень не удачная шутка. Об убийствах не отшучиваются. Звук у смерти чуть жутче, чем её дыхание. Особенно для тех, кто с ним хорошо знаком. Особенно для тебя. Это похоже на шумящую кровь в ушах. Ты примерно понимаешь, что отправляешь Диму прямиком по дороге в ад. Но ты говоришь: - Пожарь гренки, - будто бы ты ещё не веришь своим чувствам. И Дима даже не делает паузу, чтобы обдумать это, он говорит: - Как хочешь, - и забирает у тебя кейс с оружием. Он поднимается вверх в номер. И Дима ничего не чувствует, кроме чуть ноющей раны под правым плечом за посеревшими бинтами. Совсем ничего не ощущает. Он ни то спокоен, ни то охвачен чувством скорого расставания, чтобы замечать малейшие кривые в окружающей атмосфере. Факт в том, что он попался в ловушку. Ты выходишь из отеля, и шаги у тебя получаются быстрыми и какими-то мелкими. Ты, наверное, не хочешь показывать, как спешишь выйти из этого душного отеля, но это плохо получается. Консьерж, когда вы разошлись, звонит Лукасу. Он говорит ему, что тот, который не Джек, он вышел за сигаретами в магазин. Больше он ничего не мог сказать. Лукас сказал, что он понял. И тогда консьерж спросил, оплатит ли власть чистку ковров от крови. Лукас на том моменте скинул трубку. Он спешил позвонить снайперу. И снайпер на той линии провода говорит: - Я помню, что мне делать. - Я не про то, - у Лукаса голос какой-то рычащий, и за окном его не особо видно. - Там Мир на улицу вышел. Вроде бы как в магазин. Но я думаю, что он далеко не уйдёт. Так что не пугайся. Разберись сначала с Хинтером. - Хорошо. Лукас отключается. Он садится на стул, складывает руки на коленях, и нетерпеливо ждёт. Ему не очень нравится то, как сейчас всё идёт. Но Хинтер знает чуть больше, чем все вокруг думают. Если ты только чувствовал что-то нехорошее, то Дима вполне себе может уверенно сказать, что он сейчас помрёт, и ему совсем не страшно. Немного противо, разве. Возможно, обидно. Особенно то, что он даже не мог надеяться на те представления о том, как вы бы спали в одной постели. Это очень хреново вот так вот жить, и быть чуть дальше, чем все остальные. С загадкой про зелённую краску было довольно-таки легко. Стоило вспомнить Лукаса, который советовал Хинтеру тебя в качестве снайпера для того притона, и что уже тогда Лукас хотел подловить Диму на горячем расстреле притона. Тогда всё обошлось. Почти что удача. Как жаль всё-таки, что она даётся не всем, и, если даётся, то не на безграничное пользование. Удача в последний раз пришла к нему, думает Дима, когда он случайно услышал короткое объявление по радио в том кафе. Он узнал, что объявление о вас, когда говорили про твой орлиный нос с горбинкой. Тогда был день, и в кафе не было посетителей, кроме него. А на кухне ничего не было слышно. И тогда Хинтер услышал это и тяжело вздохнул. И с какой-то надеждой повернулся к тебе, ещё раз посмотреть твоё лицо. Наверное, хотел там увидеть не орлиный нос с горбинкой. Но как-то не задалось. И тогда ты помахал ему рукой, и Дима подумал, что, может, не всё так плохо. Критично, но не так грустно. Он понимал, что ничего не может поделать с этим всем. Поэтому он сейчас стоит на лестничном пролёте и перезаряжает твой пистолет. Стоило лишь внимательней присмотреться, как ты это делаешь, и у него всё получилось. Пистолет навряд ли спасёт от Лукаса. Лукас никогда не делает дела своими руками. Шансы у Хинтера выкрутиться очень невелики. И, наверное, ему всё-таки грустно, что ты вот так вот ушёл, чем радостно, что до тебя они доберутся последним. Дима прекрасно знает, что Лукас живее всех живых. Иначе бы о нём не рассказывали как о террористе все СМИ. Честно, Дима бы хорошенько даже тебя отпинал за то, что ты его обманул. Может переломал бы пару пальцев на руках, чтобы наверняка. Но он не чувствует себя так, будто ты предал его этим. Немного злится, но, в целом, вполне себе может оправдать тебя. Он бы не сказал тебе, что он тебя ненавидит. И Дима, честно, больше смирился, думая о карме. До этого он приносил тебе много проблем, а сейчас, может, пришло время расплатиться за это сполна. И ещё его подбодряет то, что, может, после этого ты забросишь работу снайпера. Если бы он знал молитву, он бы помолился бы за то, чтобы ты оказался не тронутым, но он просто поднимается по лестнице к номеру. Он оставил кейсы на лестничном пролёте у стенки. Единственное, что Дима решил сделать, чтобы как-то тебя предупредить, это отправить смс на твой телефон. "мне тебя жаль, но я никогда не смогу придти на помощь". Дима встаёт у двери номера, и в его руках пистолет, и он вполне себе ощущаешь его тяжесть, чем, если бы он был в твоей руке. Дима опускает вниз ручку двери, зная, что она скорее всего открыта. И это действительно так. Легавые стоят по её бокам с той стороны. На неё направлен снайперский прицел без красной точки. Он медленно опускает ручку двери, слышит, как щёлкает замок, упёршийся в свой предел, и как кто-то у стенки за той стороной неровно дышит. Дима резко отталкивает дверь. Она кого-то пришибает к стене и слышен стук бронежилета. И Дима даже не успел рассмотреть те лица, которые были в его номере. Но он пустил одну пулю из твоего пистолета. Она была холостой, но эту попытку нельзя осуждать. Последнее, что он увидел, - это силуэт Лукаса на фоне окна. А потом у него закатились глаза. В тот момент, когда пуля только дырявила его мозг, его зрачки уже были скрыты за той стороной орбит. В тот момент, когда снайперская пуля остановилась и дымилась где-то в его таламусе, он уже падал назад спиной, чтобы не суметь растянуться в полный рост на ширину коридора. Он упал на лопатки и вплотную приложился головой к стене. Он не настолько тяжёлый, чтобы проломить стену, поэтому так вышло, что стена просто сломала ему шею, чтобы Дима уместился рядом с ней. И сейчас он лежит на полу и пачкает ковёр. Кровь стекает со лба непрерывной струёй, спускается по носу, и проливается по подбородку, положенному на грудь, растекается красным пятном по футболке, впитываясь в посеревшие бинты на ране. Она затекает ему за затылок, собирается там и падает каплями за плинтус. И пальцы его в последний раз вздрагивают в затухающем нервном импульсе. Последнее, о чём он подумал, - это о тебе. Увидел Лукаса, но подумал о тебе. Но сейчас - он уже не Дима, и это, наверное, не имеет уже никакого значения. Сейчас он - труп, и его кожа постепенно холодеет, отдавая тепло окружающей среде. И легавые в помещении молчат. Они не ожидали выстрела. Пуля прошла в нескольких сантиметрах от них. И они пытаются взять ртом воздух. А у Лукаса совершенно серьёзное лицо. Он встаёт со стула и подходит к трупу Димы. Он становится перед ним и легонько пинает носком туфли подошвы его кроссовок. - Он очевидно совсем мёртв, - говорит он, и оборачивается ко всем. - Но для нас он представлял опасность, ясно? Вы скажете именно так. И Лукас снова берёт телефон, чтобы позвонить снайперу. Он говорит, что это хорошо получилось. Он спрашивает про тебя. Прицел находит тебя входящим в какой-то павильончик с продуктами на той же стороне улицы, совсем неподолёку. Снайпер говорит: - Я могу пристрелить его на улице? Тут не людно. - Да, сделай так. Но я хочу сказать ему пару прощальных слов. Я позвоню ему. Ты поймёшь, когда стрелять, я думаю. И Лукас снова отключается. Тем временем ты покупаешь обезжиренное молоко и сигареты. Обезжиренное молоко - это, наверное, начало твоей прежней жизни. Ты не уверен. Ты думаешь, что, если действительно это всё - лишь твоя паранойя, и ты вернёшься в номер, а там Дима жарит гренки, то поесть гренки с молоком сегодня не такая уж и плохая идея. Только Диму сейчас накрывают чёрной плёнкой. В вашем номере сейчас запах подстреленного мяса. Там звонят в морг. И только сейчас к тебе приходит та смс. "Мне тебя жаль, но я больше никогда не приду на помощь" И у тебя случается ступор. У тебя дрожат руки, когда ты расплачиваешься за молоко и сигареты. Ты думаешь, Хинтер просто решил собрать вещи и уехать в свою Германию прямо сейчас. Сделал так, чтобы ты этого не видел. Думал, что тебе так будет легче. А внутри у тебя что-то говорит тебе, что ничего подобного. Что-то внутри тебя говорит, что всё оправдывает твои самые худшие ожидания. Что-то внутри тебя, тебе кажется, врёт, но оно, как никто, расскажет тебе настоящую правду. И на твой телефон приходит вызов. Входящий обозначен как Лукас. Ты сглатывашь и выходишь из магазина. Всё, что у тебя сейчас есть, - телефон, пачка обезжиренного молока и сигареты. Ты чуть в худшем положении, чем был до этого. Особенно, когда на тебя направлен снайперский прицел. И он не дрожит. Снайпер в окне с геранью знает своё дело, и ему нравится запах герани. У него немного потеют руки, но палец лежит на курке твёрдо, и в любой момент снайпер готов нажать на него. Он просто делает то, что делал бы ты на его месте, - выжидает нужного момента. Ты прикладывает телефон к уху и остаёшься стоять около входа в магазин. Ты чувствуешь на себе чужой взгляд. На той стороне линии Лукас говорит тебе: - Мир, а скажи "раз". И ты сейчас забываешь, на каком языке ты разговариваешь. Даже забываешь, как дышать. Но ты улыбаешься как-то нервно. Ты про себя думаешь: что же это может быть за шутка на этот раз. И дыхание сново возвращается. Тихое и рванное. - Зачем? - спрашиваешь ты. - Тебе сложно сказать "раз"? - спрашивает Лукас. - Окей, раз, - говоришь ты. И ты вспоминаешь, как загорался синий цветок на конфорке в твоей квартире. - Скажи "два". Ты вспоминаешь два мокрых пятна на футболке Хинтера. - Два. И ты понимаешь, что та постепенно увеличивающаяся частота пиликанья бомбы перед её взрывом - это тикающее сердце внутри. - Скажи "три", - говорит Лукас. И ты медлишь. Ты не говоришь "три". Ты вспоминаешь ваш поцелуй и руку Димы на своём колене. Ты совсем не собираешься говорить "три". Ты смотришь в окно с белым тюлем. И там между узором виден отблеск стекла прицела, ловящего лучи закатного солнца, садящегося за дома. И ты спрашиваешь: - Дима мёртв? Ты отворачиваешься от того окна, ты идёшь вдоль улицы, там в пяти метрах от тебя - поворот в тёмный переулок. И Лукас отвечает: - Пуля в лоб. Передал тебе свой предсмертный хрип. Ты мне скажешь последним словом тоже самое? - и в голосе Лукаса чувствуется улыбка. - Нет, - говоришь ты и бросаешь вызов. Лукас в вашем номере слышит длинные гудки в телефоне, и ты кладёшь свой телефон в задний карман джинс. Ты думаешь, тебе нужно всего лишь повернуть сейчас за угол и снять деньги своего счёта в банке. Как-нибудь. Если получится это сделать без документов и со своей фотографией на всех газетах. Прицел ровно следит за тобой. Это так волнительно - уничтожать того, кого тебе постоянно ставили в пример. И, наверное, поэтому снайпер чуть поторопился нажимать на курок. Пуля свистнула где-то позади тебя, попала в землю и отскочила от неё, оставив на асфальте небольшую вмятину. Снайпер не попал в тебя, ошибшись буквально на пару сантиметров, и ты успел скрыться в переулке. Ты думаешь, тебе нужно как-нибудь купить билеты в Германию, и валить отсюда, как можно быстрей. Если бы Дима сейчас был жив, он бы сказал, что это хорошее решение.