My Demons

Mayday, mayday, this ship is slowly sinking. They think I'm crazy but they don't know the feeling. Глубокий вдох, и мои лёгкие наполняются сигаретным дымом. Никотин растекается по моим венам, закупоривает артерии и наверняка окрашивает моё сердце в чёрный цвет. Мой организм заполняет смерть. Знаете ли вы, что от курения каждый год умирает более пяти миллионов человек? А каждые шесть секунд умирает один. Время пошло. Страшно подумать, сколько народу способна убить маленькая трубочка, наполненная табаком. И объятая пламенем. Пока ты это читал, прошло как минимум секунды три. Зачем нужны оружия массового уничтожения, когда человечество в состоянии уничтожить себя самостоятельно? Люди сами роют себе ямы. Время вышло. Кто-то где-то только что выкурил свою последнюю сигарету. А моё тело до сих пор заполняет дым. Просто мои шесть секунд ещё не наступили. Но иногда я слышу, как в моей голове медленно тикают часы. И признаюсь, порою этот звук меня оглушает. *** -Люди любят границы. Они привыкли разделять действительность на хорошее и плохое, белое и чёрное, добро и зло, не обращая внимания на спектр чувств и цветов, спрятанный между установленных граней. Это сводит меня с ума, это кружит мне голову, это давит, душит, будит по ночам. Но самое ужасное - осознание того, что я ничего не могу сделать, чтобы изменить это. Поэтому мир назвал меня сумасшедшим. Потому что я живу между границами. Я просто не хочу принадлежать чему-то определённому. И вообще не хочу ничему принадлежать. В общем, я шёл по длинной улице, по дороге, что постепенно уходит вверх. Вокруг меня бушевала жизнь небольшого городка, люди спешили прожить свой день, машины спешили проехать свой путь, здания разных размеров спешили вырасти вдоль тротуара. Кафешки и магазинчики. Салоны красоты и аптеки. Всё такое привычное, обыденное и скучное, что, казалось, даже ясное голубое небо вдруг начало покрываться густой серой массой. На душе появилось такое паршивое ощущение. Словно из этого мира выкачали все краски. Как будто кто-то посыпал этот город пылью. Поставил на нём крест. Ненавижу это ощущение. Ощущение того, что люди разучились улыбаться. И больше никто не хочет ничему радоваться. А потом... Потом я вдруг увидел на своём пути небольшой продуктовый магазинчик. Круглосуточный. Самый обычный. И около входа были выставлены ящички с фруктами и овощами. Самые обычные. И мне вдруг пришла мысль о том, что все эти яблоки, помидоры и арбузы окрашены в яркий цвет самой природой. Их кожура - единственное светлое пятно на этой серой улице. И мне захотелось... Мне захотелось раскрасить ими всё вокруг. Я плохо помню, что было дальше. Помню чьи-то крики, звук сирен. А потом я оказался здесь. Эвен смотрит на свои ладони, сложенные на коленях. Кожа рук липкая от мякоти помидоров, на тёмных джинсах белеют пятна разных размеров, оставленные краской с ящиков, ботинки просто безнадёжно испорчены. Как и сам Эвен. Его сознание напоминает ему кораблекрушение. Волны нещадно бьются о черепную коробку, вырастающие тут и там айсберги неприятно царапают виски, а мысли - тонущие корабли. Одни из них тут же пропадают в морской пучине, другие тонут медленно, заставляя Эвена чувствовать, быть одержимым тем, что пока ещё уцелело - возвышающейся над водой кормой. А когда последний её миллиметр покрывается водной гладью, только тогда Эвен осознаёт, что натворил, что успел сказать, что успел надумать. И в этот раз катастрофа в собственной голове довела его до полиции. Высокий мужчина в форме сидит рядом и записывает что-то на лежащие перед ним бумаги. -То есть ты хочешь сказать, что тебе просто захотелось разгромить ящики с продуктами? - переспрашивает он, стуча ручкой по столу. Тук. Тук. Тук. Каждый удар взрывом отдаётся в мозгу Эвена. Он не хотел ничего испортить. Вернее, в тот момент он хотел. Желал. Ему казалось, что если он размажет по земле овощи и фрукты с яркой кожурой, то мир вокруг тоже заиграет цветом. -Да, - выдыхает парень, беспомощно опуская голову на руки. Да. Он разгромил чужую собственность, разозлил и расстроил стольких людей просто потому что ему так захотелось. Потому что ему было скучно. Полицейский бросил на Эвена беглый взгляд, но Найшейм успел прочитать всё, что было написано в этих глазах. 'Сумасшедший. Псих. Больной. Идиот.'- ему много кто говорил эти слова, и, чёрт возьми, каждое из них попадало прямо в цель. Эвен ощущал всю свою неправильность, сломленность, он буквально видел эту чёрную тучу, что повисла над ним, чувствовал под ногтями песок, в котором он своими руками рыл себе яму. Оставалось лишь спуститься в неё и терпеливо ждать, пока дождь, вызванный тучей, не затопит эту яму до краёв, заставляя Эвена захлебнуться в собственной ничтожности. Он привык к косым взглядам друзей и осторожным, пристальным взглядам родных. Каждая пара глаз, смотревшая на него, обязательно сочетала в себе две эмоции: осуждение и жалость. Они смотрели на Эвена и видели бомбу замедленного действия. Если у тебя маниакальное расстройство, от тебя можно ожидать чего угодно. И за это тебя очень жалко. Эвену не нужна была жалость. Люди смотрели на него с тем, что они считали пониманием. Но они никогда этого не поймут, не поймут, пока сами не почувствуют. Эвену вдруг стало холодно. Он слышал шаги одиночества за своей спиной. Оно подходило ближе, протягивая к нему свои руки, медленно заключая в свои ледяные объятия. У Найшейма нет никого, кроме демонов, живущих в голове, чтобы рассказать о своём страхе. О страхе, в котором он не хочет признаваться даже себе. -Тебя нужно направить на беседу с психологом, - будничным тоном произносит полицейский, вырывая Эвена из пучин его разума. Найшейм с трудом сфокусировал взгляд на холодном, невыражающем никаких (кроме нотки осуждения) эмоций, лице. Он понимал, что спорить бесполезно, но очень хотел. Потому что ему не нужен психолог. Не нужна ещё одна пара глаз с 'пониманием' во взгляде. Да, он может свободно поведать ему о своих мыслях, но Эвен не любит делиться секретами с незнакомцами, даже если слушать и хранить чужие тайны - их работа. Найшейм не хотел никому больше вредить. Поэтому он молча кивнул и снова вперился взглядом в свои перепачканные мякотью овощей руки. *** Грустный взгляд и жалобный голос с печальной идеальностью сочетаются с дождём за окном. Девушка сидит на диване, периодически утирая слёзы, и скидывает с себя груз накопившегося в душе отчаяния. Она умело, без наводящих вопросов, обличает свои проблемы в слова, прочными звеньями цепляющиеся друг за друга, и Исак не смеет прерывать её гладкое повествование. Он видит, как с каждым сказанным словом, каждым оскорблением, брошенным в адрес своих обидчиков, девушка всё больше расслабляется. -Я знаю, что не должна проявлять перед ними свою уязвимость, - тихо выдыхает она, - но каждый раз, когда я захожу в офис и слышу их перешёптывания за спиной... Я как будто ломаюсь. Не могу противостоять им. Наверное, я и правда слаба. Она грустно пожимает плечами. Исак подаётся вперёд, не отрывая глаз от заплаканных слёз клиентки. Когда молчание в комнате достигает своего пика напряжения, он произносит: -Элизабет, - он назвал её имя почти по слогам, - вы не слабая. Напротив, вы сильнее, чем можете себе представить. Смириться, понять и принять свою ориентацию способен не каждый. Ещё меньше может признаться в ней окружающим. Вы преодолели себя и свой страх. Вы должны гордиться собой. Гордиться так, чтобы все это видели. Элизабет некоторое время обдумывает его слова. И впервые за весь сеанс улыбается. Исак подумал, что ради таких улыбок стоит делать свою работу. Ради того, чтобы наблюдать, как израненные души залечиваются, потерянные - обретают себя, измученные - обретают второе дыхание. И Вальтерсену кружило голову осознание того, что это он своими словами подталкивает их к спасению. Спасение этой девушки, сидящей напротив него, только началось, и Исак с удовольствием возьмёт её руку и пройдёт с ней каждый сантиметр пути. Пока она не окрепнет настолько, что будет готова идти сама. Тогда Исак будет наблюдать за её дорогой со стороны, иногда давая необходимые указания. Но улыбка на лице пациентки быстро сменяется твёрдостью и решительностью. Готовностью действовать. -Хорошо, - выдыхает она, - я попробую. Дождь за окном немного усиливается, но в этой комнате в воздухе повисает надежда на то, что скоро выглянет солнце. Что возможно, погода изменится. Исак и Элизабет разговаривают ещё несколько минут, прежде чем секретарь предупреждает о приходе следующего пациента. Исак называет людей, которые приходят к нему, именно пациентами. Он считает себя врачом, лечащим чужие души, помогающим приводить мысли в порядок, находить дорогу к исцелению. Потому что решение самых больших и серьёзных проблем очень часто кроется в нас самих, где-то глубоко в душе, в закромах подсознания. Если ты друг самому себе, друг своих демонов, то ты на один шаг ближе к ощущению счастья. Исак верит в это. И хочет, чтобы поверили другие. Он считает себя вполне счастливым человеком. У него есть работа, которую он любит, его окружают люди, которые любят его, есть свой дом, небольшой, но уютный, у него есть цель в жизни - он очень хочет написать свою книгу, которая бы отражала его веру в людей, в их разум, в их силу. Книгу, которая сумела бы помочь хотя бы кому-нибудь пройти через трудные времена. Но Вальтерсен не может её начать. Он ждёт толчка. Вдохновения. И ждать оставалось недолго. Всё началось с тонкой трели селектора. *** Он медленно докуривает сигарету, стоя под крышей здания, прячась от дождя и терпеливо дожидаясь своих шести секунд. Эвену нужно быть в кабинете психолога через восемь с половиной минут. Целая жизнь. Он не хочет открывать эту дверь и входить в ярко освещённое здание, потому что знает - это окончательно пропишет демонов в его голове, они официально поселятся в его разуме и начнут подстраивать Эвена под себя. Представьте, что вы не одни в своём теле. Что ваша душа делит свою оболочку с кем-то ещё, кто периодически завладевает вашим общим телом, берёт над ним верх, контролирует его, управляет им, и вы ничего, ничего не в силах с этим поделать. Потому что на это время вы умираете. Эвен чувствует воду в своих лёгких. Потому что он тонет. Тонет в этом дожде, тонет в самом себе, потому что его вдруг стало слишком много. Невыносимо. Найшейм топчет сигарету ногой, мыслено отсчитывая по шесть секунд. Затем разворачивается и толкает дверь в приёмную. 'Привет, демоны. Добро пожаловать в мой разум.' *** Исак смотрит на капли, медленно стекающие по окну, смешивающиеся с другими каплями, превращающиеся в один большой нескончаемый поток. В его кабинете тепло и тихо, и Вальтерсен с облегчением откидывается на спинку своего кресла. У него есть правило - перерыв длиною в десять минут после каждого пациента. Каждый из них - отдельная личность, со своей историей, своими переживаниями, и они не должны смешиваться в его голове. Исак не должен смотреть на одного человека, слушать его тревоги, подсознательно сравнивать его с другими и думать о том, у кого ситуация хуже. Он должен подходить к каждому из них индивидуально. Потому что каждый из них особенный. Со своим особенным мировоззрением. Вальтерсен опускает взгляд на часы и нажимает на кнопку селектора. Он не знает, кто сейчас войдёт к нему. Он предпочитает услышать самого человека, не безличный файл с данными, лишающий пациента индивидуальности. Дверь распахивается. Исак поднимет голову, чтобы взглянуть на новое для него лицо. И в этот момент... Что-то меняется. *** Психолог гораздо моложе, чем представлял себе Эвен. В своём воображении он рисовал себе два варианта. Первым была стройная улыбчивая дама с песочного цвета волосами, собранными в пучок и размеренным спокойным голосом. Вторым человеком был сорокалетний мужчина в квадратных очках и синем свитере, облегающим его пивной животик. И с той же самой добродушной улыбкой на лице. Тому, кто сидит перед ним больше двадцати, но меньше тридцати лет (а может и больше, Эвен никогда особо не умел правильно определять возраст), он худой, без улыбки, но с явным спокойствием на лице. И одет он не в свитер, а в белую рубашку и строгие брюки. Слишком формально для того, кто должен внушать надежду. Психолог произносит дружелюбное 'здравствуй' и указывает на диванчик напротив его стола. Эвен послушно опускается на мягкое сидение, чувствуя на себе пристальный взгляд незнакомых глаз. -Как тебя зовут? - спрашивает психолог. Его голос такой мягкий и размеренный, что по спине Эвена пробегают мурашки и голова начинает медленно и приятно кружиться. -Эвен, - отвечает он, - Эвен Бэк Найшейм. -Очень приятно, Эвен, - психолог наконец-то улыбается, - меня зовут Исак Вальтерсен. Исак. Ему подходит это имя. -Итак, Эвен, - Исак подпирает руками подбородок, - какая у тебя история? -История? - переспрашивает Найшейм. -Я не люблю термин 'проблема'. Считаю это слишком громким словом. У нас нет проблем. У нас есть истории. О недопонимании, о зависимости, о самочувствии. Истории о проблемах. Не проблемы. Эвен ощущает разряды тока, расползающиеся по всему телу, по венам, смешивающиеся с кровью, отдающие прямо в сердце. Голос Исака кажется ему музыкой. Голова вдруг перестаёт болеть. Часы, считающие шесть секунд, замедляют свой ход. Хочется закрыть глаза и просто слушать этот спокойный, умиротворяющий, с мизерной ноткой хрипотцы голос. Но настала очередь Эвена разговаривать. Он взглянул в глаза Исака. Тот ничего не ждёт от него. Не торопит. В его глазах нет нетерпения, любопытства, он не изучает его 'профессиональным' и 'понимающим' взглядом, как делают остальные. Напротив. Исак смотрит на него так, словно они с Эвеном лучшие друзья, привыкшие к обществу друг друга. В его взгляде читается безмятежность. И Эвену это понравилось. Послужило сигналом. Разрешением. Он делает глубокий вдох. И начинает выплёскивать то, что комом сидит в груди, стараясь не думать. Чтобы не сожалеть. -Когда мне было четырнадцать или около того, я встретил одну девушку. Её звали Соня, - начинает Эвен, устремив взгляд куда-то в стену, словно на ней были написаны слова, которые ему нужно говорить, - мы с ней быстро нашли общий язык, подружились и вскоре начали встречаться. Насколько это возможно, когда тебе четырнадцать, - ещё один глубокий вздох, - тогда произошёл первый приступ. Помню, проснулся как-то утром и осознал, что не хочу. Не хочу ни с кем встречаться. Не хочу быть привязанным к кому-то. Я будто... Будто ощущал себя в клетке. Запертым. И мне безумно хотелось свободы. Несколько дней подряд я не выходил из дома, говорил родителям, что плохо себя чувствую. Но на самом деле, мне просто не хотелось вставать и жить свой день. Не хотелось даже дышать. Потому что не было мотивации. Потому что я был заперт. Соня меня заперла в своём сердце, окутала любовью, и я постепенно начал задыхаться. А на третий день я её бросил. Но жить по-прежнему не хотелось. И тогда я подумал, что дело, возможно, не в Соне. А во мне. Возможно, я сам себя запер. Я не вылезал из дома в общей сложности две недели. Я помню ощущение пустоты в груди. Как будто кто-то стоял надо мной и шептал мне в ухо, что я не нужен этому миру. И этот мир не нужен мне. Следующее, что я помню - как пытался покончить с собой. Я сижу в ванной комнате. Держу бритву над рукой. И понятия не имею, как надо резать. Я чувствую, как исчезаю, как становлюсь приведением и не вижу смысла врать себе. Я уже мёртв. Осталось полоснуть лезвием по коже. Эвен замолкает и смотрит вниз, на тёмно-бежевый ковёр на полу. -Я очнулся в больнице. Ко мне приходил какой-то доктор, который задавал мне вопросы о моём состоянии, моих мыслях, спрашивал, почему я пытался убить себя. Я рассказал ему всё, про Соню, клетку и смерть. Он кивал, он говорил, что понимает, но с каждым словом я ощущал, какой же я идиот. Я не понимал, зачем всё это делал, зачем оттолкнул хорошего человека, зачем причинил боль родителям, зачем делал то, что делал. Доктор сказал, что есть вероятность гормонального срыва. Я просто слетел с катушек и впал в депрессию. А потом, в шестнадцать или около того, я разбил все окна в доме от того, что мне стало жарко. И врачи диагностировали биполярное расстройство. Повесили ярлык психа, - Эвен грустно смеётся и смотрит на Исака, - вы бы видели взгляд моих родителей. Они смотрели на меня, как на раненного щеночка. Найшейм замолкает, глядя на психолога. Он ищет понимания в зелёных глазах напротив, но не находит. Он вообще ничего в них не находит. Этот взгляд не читаем, эмоция, спрятанная в нём - словно закодированный файл, спрятанный в закромах сложной системы. И Эвену безумно хочется узнать пароль. Дождь, бьющий по стеклу - единственное, что прерывает молчание в этой комнате. Таймер на шесть секунд снова начинает работать. Один, два, три. Исак молчит, словно ждёт продолжения. Но у Эвена его нет. Шесть. Один, два, три... -Это всё, что ты хочешь мне рассказать? - Вальтерсен нарушает молчание ровно на трёх секундах. -Мне нечего добавить, - Эвен чувствует каждой клеточкой, каждой молекулой своего тела, что Исак становится новым кораблём в его голове. Новой кормой, не успевшей скрыться под водой. Психолог качает головой. -Нет, есть, я знаю. Ты ведь не боишься биполярного расстройства? Для тебя это просто красивый термин, используемый для окружающих, ты слишком легко называешь его по имени. Потому что ты не боишься его. Твой страх в другом. Чёрт, он прав. Иногда Эвен чувствует себя дьяволом. Не в том плане, что он становится злым, агрессивным и бездушным, не в этом дело. Иногда он чувствует за спиной большие, покрытые шипами крылья, которыми он может закрыться от окружающего мира. И каждый, кто попытается прорваться через них, рискует уколоться, обжечься, пораниться. Поэтому, Найшейм заранее показывает эти шипы. Смотри, я псих. Не говори со мной. Исак оказался нечувствительным к иголкам. Но это не значит, что он сумеет пробить крылья. Всё-таки они принадлежат дьяволу. Их невозможно так просто пробить. *** Человек - открытая книга. И, чёрт возьми, некоторые бывают настолько очевидными, что можно предсказать концовку, прочитав первое предложение. Исак умеет в них разбираться, талант это или опыт, ему неизвестно, но он знает одно - он чрезвычайно хорош в том, что делает. Эвена он видит в двух образах. Книгой, написаной на языке, понятном лишь одному автору. И книгой, на обложке которой красуется большой стальной замóк. Вальтерсен не слышит дождь. Ему хочется, очень-очень хочется найти ключ от этого замка, взломать его, перевести каждое слово никому неизвестного языка. Владеть им в совершенстве. Это займёт много времени. Эвен боится сам себя, Исак видит это. Но он не видит, почему. Возможно, Найшейм и сам не знает ответа на этот вопрос. Но ведь для этого Вальтерсен и работает здесь. -Эвен, - тихо произносит Исак, и от звука своего имени, произнесённого этим голосом, Найшем вздрагивает, - я хочу попросить тебя кое о чём. Мурашки. -О чём? - Эвен почти не дышит. -Когда придёшь сюда в следующий раз, расскажи мне о себе. О том, что ты любишь, что делает тебя счастливым, или о том, чем ты занимаешься в свободное время, да просто о своём режиме дня. Можешь даже сочинить историю и прочитать её мне. Что угодно, не связанное с твоими сегодняшними словами, хорошо? Это твоё домашнее задание. Я хочу услышать тебя, а не диагнозы других врачей. Эвен кивает, хотя не совсем понял, что от него требуется. Но суть он уловил. Услышать тебя. И что он может рассказать? *** Эвен выходит на воздух, сырой после дождя. Найшейм любит этот запах. Он такой... живой, что ли. Запах природы. Она заявила о своих правах и затопила этот город своими слезами. Рука Эвена наткнулась на бумажку, лежащую в кармане джинсов. Визитка Исака. Он сказал звонить, если будут проблемы. Но Найшейм привык решать их в одиночку. Однако он не может не признать, что Вальтерсен его заинтриговал. Отчего-то его голос сразу остановил бой часов в голове. Успокоил бушующее море. Выровнял курс кораблей. Сейчас всё вернулось в прежнее состояние, и Эвен готов кричать от отчаяния. Но теперь у него нет времени на крики и жалость к себе. Эвен должен думать о том, что скажет на следующем сеансе через два дня. Найшейм застёгивает молнию на куртке, тянется к пачке сигарет, затем передумывает и медленно идёт в сторону дома по тёмному от воды асфальту. Шестая секунда пока откладывается.