Если Бог оставил меня

– Вы убили его, – подытоживает не самый приятный разговор в намджуновой жизни мужичок напротив. Их разделяет хлипкий деревянный стол, режущий комнату предсмертными скрипами каждый раз, когда полицейский ставит на него свои острые локти, собирая руки в замок. Поверхность шаткого элемента декора занята огромной желтой папкой, от которой слева, чуть выше, лежит тонкая тетрадь с какими-то каракулями внутри, а справа – три ручки разных цветов. Намджуну особенно приглянулась красная, вот уже двадцатый раз он проматывает в голове картину: Ким поднимается и резким движением вбивает ручку в горло достающему полицейскому, на белые листы тетради попадают капли крови, и в целом все выглядит друг другу под стать. – Раз вы так уверены, – усмехается Ким. – Почему же я все еще не за решеткой? Коп хмурит брови и тянется за коричневым стаканчиком с остывшим кофе, чтобы сделать несколько особо громких глотков, от чего Намджун раздражается. Подвинув папку, тем самым обнажив на раритетном столе царапины, подаренные временем, он демонстрирует парню фотографии, образы на которых Ким видит ночь за ночью в собственных кошмарах и так отчаянно пытается забыть. Юнги лежит на истертом годами и обувью прихожан, большая часть из которых верит в свою сказку то по вторникам, то по субботам, полу. Его лопатки торчат в разные стороны, так, как зрительскому глазу не демонстрировали фильмы ужасов самых разных бюджетов. Кожа парня мертвенно-белая, под цвет нетронутого кистью художника листа бумаги, а глаза, словно у рыбы, выброшенной на сушу приливом воды, холодные и лишенные блеска – пустые. Грязный паркет под бездыханным телом украшен багровой лужей крови, что растеклась, будто бы сбежав от своего владельца, и переросла в некий узор. Из прострации Намджуна вырывает постукивание ручкой о стол в ритме стакката. Полицейский противно ухмыляется, явно довольный достигнутым результатом, так как уверенность Кима испаряется с космической скоростью. – Недостача улик, – коп разбирает по слогам каждое слово. – Но, ты же понимаешь, что это временно. Намджун морщится, открыто показывая всем своим видом, что, делящая с ним воздух комнаты, компания ему неинтересна. Щеки, обычно украшаемые трогательными ямочками, опаляются ментальными слезами той ночи, самыми крупными и солеными в его жизни. Ким рефлекторно кладет ладонь на грудь, туда, где учащенно бьется сердце, и вспоминает, как обнаженной кожи в том же месте еще совсем недавно касались мягкие подушечки пальцев Юнги. Его отпускают из комнаты допроса, оставив без колкого ответа последний выпад полицейского. Намджун и не собирался больше язвить или оправдываться, потому что, даже если бы он сказал правду, ни одна живая душа не поверила бы ему: кто-то бы воспринял как шутку, а кто-то решил бы, что Киму пора лечиться. Ведь увиденное им в ту ночь никаким образом не поддается человеческой логике.