На круги своя

Анидаг

Зимой посетителей в гостинице не слишком много, поэтому сегодня я заканчиваю дела раньше, отдаю последние распоряжения горничным, чтобы они убрались в номерах тех постояльцев, которые съехали после ужина, и передаю ключи новой дежурной. В который раз меня невольно передергивает, когда я вижу за стойкой вместо Доу постороннего человека: несмотря на то, что прошло уже почти четыре года, я до сих пор все еще не могу привыкнуть… Проверив, все ли в порядке на кухне и в подсобных помещениях и заперев парадную дверь, я поднимаюсь наверх. Я неимоверно устала за день, но я знаю, что нужно просто отдохнуть, как следует выспаться, а завтра с новыми силами начинать новый день. Как обычно, когда я прохожу мимо запертой двери, ведущей в комнаты Доу и сына, замираю на минуту, стою, бездумно поглаживая блестящую холодную ручку. Иногда я думаю, что это на самом деле глупость, что нужно открыть ее, эту дверь. Войти туда, велеть прибраться там как следует, вымыть полы, вытереть пыль, сменить мебель, портьеры, ― словом, сделать обычную комнату, скажем, для отдыха. Или, может быть, отдать эти комнаты Рейвен, когда она подрастет, все-таки в ее детской тесновато. Какой смысл держать эти комнаты запертыми, если все равно ничего и никогда уже не переменится, не будет так, как прежде? Но вместе с тем я понимаю, что не могу пока этого сделать. Хотя бы потому, что знаю, Кайт не простит мне этого. Во всяком случае сейчас ― точно. Я прекрасно помню, как комнаты тетушки Акорос в нашем замке стояли запертыми в течение нескольких лет; ни я, ни отец очень долго не могли решиться хоть что-то изменить в них… А еще я помню, что первые десять дней Кайт сидел там в полной темноте, никуда не выходя, не желая никого видеть, не слушая ничьих доводов и утешений. Абаж говорил, что это только поначалу, все пройдет, со временем ему должно стать немного легче. Но я по глазам его видела, что он сам не слишком-то верил в это. ― Ты правда считаешь, что он смирится? ― спросила я у мужа. ― Нет, ― ответил он, ― с этим очень трудно смириться, ты ведь и сама прекрасно знаешь. Просто чем больше проходит времени, тем меньше оно болит. Уже не так мучительно… эта рана ноет временами, но не терзает тебя так сильно. Когда Доу и Кайт поженились, я была безмерно счастлива, видя сияющие глаза сына и невестки. В тот день я поняла, что стоило пережить все, что мы пережили, ради этого самого дня. И тогда казалось, что теперь у нас в жизни будет одно только счастье, что никто и ничто не сможет у нас его отнять. Но видимо, кто-то решил, что для нас это слишком… Все закончилось очень быстро, словно мы в один миг пробудились от сна, и явь обернулась для нас настоящим кошмаром. В один день в наш дом вошло всепоглощающее горе, и такая же неизбывная радость и надежда на будущее. ― Почему так долго? ― в сотый раз спрашивал Кайт. Целый день он только и мог, что нервно метаться из угла в угол. ― Нужно иметь терпение, дорогой, ― в который раз повторял Абаж. ― Ты же понимаешь, сынок, что здесь, в таком деле, не может быть спешки. ― Мне в свое время показалось, что прошло, наверное, целых две вечности, прежде, чем все закончилось, и родился ты, ― улыбнулась я сыну. ― Отец рассказывал, ― подхватил Абаж, ― что когда моя мать меня рожала, то он не в силах был просто сидеть, сложа руки, и ждать. Поэтому он вышел из дома и отправился натурально куда глаза глядят. Опомнился только когда был уже за несколько миль от дома, на болотах. А еще ко всему прочему, как он говорил, темно было, хоть глаз коли! Как он выбрался невредимым, сам не понял. Зато, когда вернулся домой, его ждали приятные известия. ― Надо же! ― протянула я. Никогда прежде не слышала ничего подобного. Да и кто бы мог подумать, что министр Абаж, упокой, господи, душу его, мог быть таким… чувствительным! В эту минуту в комнату вошла повитуха, и я сразу же поняла по ее лицу, что произошло нечто неприятное, если не сказать ужасное. ― Девочка, господа, ― тихо проговорила повитуха, старательно избегая смотреть нам в глаза. Не слушая радостных восклицаний мужа и сына, я вновь взглянула на эту женщину, почувствовав, как все холодеет внутри от нехорошего предчувствия. ― Но? ― осторожно начала я. ― Ведь это… не все, что вы хотели сказать, не так ли? Она лишь обреченно кивнула в ответ. ― Что случилось? ― тут же встревожился Кайт. ― Молодая госпожа, ― начала повитуха, и я почувствовала, как рука мужа легла на мое плечо. ― К сожалению, я ничего не смогла сделать, это… было не в моих силах! ― О господи! ― прошептал за моей спиной Абаж. Кайт же, сорвавшись с места, бросился в спальню Доу. ― Почему… почему? ― плакала я, когда мы вернулись с кладбища. ― Она же такая молодая, и дочка… она так в ней нуждается! ― Я не верю! Никогда не смогу смириться, что ее больше нет! ― повторял Кайт. ― Что поделать? ― утешал нас Абаж. ― Такова уж судьба, ― он погладил меня по плечу. ― Нам, тем не менее, нужно жить дальше, ведь как бы там ни было, Доу всегда будет с нами. Мы не забудем ее, а значит, она не умерла! Кроме того, она оставила нам самый дорогой подарок, какой только могла. ― Отец прав, ― обняла я Кайта, который только молча качал головой, ― нам сейчас тяжело, но мы должны думать о будущем. Кайт ничего не ответил, сбросил мою руку со своего плеча и быстро вышел из комнаты. ― Оставь его, Анидаг, ― остановил меня Абаж, когда я встала, чтобы пойти за Кайтом, ― пусть побудет один. ― Он не перенесет этого, ― вздохнула я. ― Он так любил ее. Они с детства были рядом… Боже мой, бедная девочка! ― Он справится, вот увидишь, просто должно пройти время. С того страшного дня прошло уже несколько лет, но сын, казалось, так и не смог примириться со своим горем. Мы с мужем пытались его поддержать, отвлечь хотя бы и на несколько мгновений, сделать хоть что-то, чтобы он немного утешился. Но, увы, все было тщетно. Честно признаться, я бы тоже, наверное, отчаялась окончательно, если бы не Рейвен. Заботы о внучке отнимали много времени, и благодаря им я чувствовала, что не могу, просто не имею права опускать руки. А ведь нужно было еще думать и о гостинице (мы закрыли ее на некоторое время, но так не могло продолжаться вечно). А потом, вопреки всем уверениям Абажа, стало еще хуже. Закончилось же все тем, что мы остались тут одни… ― Кайт! ― в один прекрасный день я в сотый раз попыталась достучаться до сына, перехватив его в гостиной, когда он по своему обыкновению собирался на кладбище. Он ходил на могилу Доу каждый день и проводил там долгие часы в полном одиночестве. ― Дорогой, послушай меня. Он посмотрел на меня глазами полными тоски. ― В чем дело, матушка? ― устало отозвался он. ― Что-то случилось? ― Ты и сам знаешь, милый, что случилось. И уже давно. Я понимаю и разделяю твое горе, но уже скоро год, как она нас покинула, а ты… ― Даже если пройдет пятьдесят лет, мама, я все равно не смогу забыть ее. ― Я ведь тебе этого и не предлагаю, сынок, я понимаю, как тебе тяжело. Но пойми, нельзя все время думать только об этом, так недолго и с ума сойти. ― Знаете, ― вздохнул Кайт, ― может быть, так было бы лучше? ― Не говори так! Доу ни за что не одобрила бы этого. Подумай сам, разве она хотела бы, чтобы ты так мучился? А кроме того, не забывай, что хотя Доу и умерла, она оставила тебе напоминание о себе ― твою дочь. Вашу с ней дочь. И твой первый долг сейчас ― это забота о ней! Это, стоит признаться, беспокоило меня больше всего: к дочери Кайт относился абсолютно индифферентно, будто бы ее вообще не существовало. Поначалу я думала, что это скоро пройдет, просто его переживания еще слишком свежи и сильны, но время шло, а он по-прежнему будто бы и не замечал ее. ― Мама, ради всего святого! ― поморщился Кайт. ― Я не хочу об этом говорить. И честно говоря, я буду рад, если вы не только не станете напоминать мне о ней, но и найдете людей, которые взяли бы ее на воспитание. Так будет лучше. ― Что ты говоришь? ― недоуменно воззрилась я на него. ― Большей глупости мне, признаюсь, не приходилось слышать. Мы пока еще не беспомощны и прекрасно сможем воспитать ребенка сами. ― Мама, ― он взял меня за руки, ― поймите, это сильнее меня. Я не могу… просто не могу смотреть на нее и не думать, что Доу… из-за нее! Она умерла из-за нее, понимаете? ― Ты в своем уме? ― отшатнулась я. ― Рейвен ― твоя дочь! Твоя и Доу! Подумай, ведь мать она уже потеряла, и у нее остался только ты, ее отец! ― У нее есть еще и вы с отцом, ― отмахнулся Кайт. ― Вы же только что сами сказали, что будете заботиться о ней. ― Это не одно и то же, ― покачала я головой. ― Ты нужен своей дочери! ― Но она… она не нужна мне, мама! ― тихо и отчетливо проговорил Кайт, отчего мне стало не по себе. ― Без Доу она мне совершенно не нужна. ― Ты попросту не в себе, ― я погладила его по голове, но он вновь отмахнулся от меня, ― еще не окончательно отошел от пережитого. Поэтому я не стану обращать внимания на эти твои слова. Но так или иначе, и речи быть не может о том, чтобы мы отказались от девочки! Ты правильно сказал, что у нее есть мы с твоим отцом, она наша внучка, и я не позволю никому разлучить нас с ней. ― Я никогда не смогу по-настоящему почувствовать себя ее отцом. Я не перестану думать, что Доу умерла только потому… ― Прекрати! ― перебила я его. ― В Рейвен частица тебя и твоей любимой женщины, она твоя плоть и кровь, как ты можешь говорить такие страшные вещи, Кайт? Ты бы взглянул на нее, сынок, она так похожа на тебя. И ее глаза, они точь-в-точь как у матери. В чем же ее вина, подумай сам, Кайт? В том, что она родилась на свет? Кайт обреченно кивнул. ― Я же говорю, мама, мне и самому плохо от таких мыслей, но я ничего не могу с собой поделать. Всякий раз я смотрю на нее и сразу же вспоминаю, что Доу больше нет. А Рейвен… она все равно что убила ее, свою мать! ― Ты не можешь так думать! ― только и смогла выговорить я. ― Кайт, сынок, пойми, то, что случилось, это страшное стечение обстоятельств, жестокая выходка жизни, да, но… тут нет ничьей вины! И уж тем более, твоей дочери! ― Я все понимаю, ― он поднял на меня полные слез глаза, ― но, как уже сказал, ничего не могу с собой поделать. И никогда не смогу относится к ней по-другому. У меня не получится не видеть в ней… убийцу Доу. ― Кайт, послушай, но ведь в таком случае, ты сейчас разговариваешь с такой же «убийцей», как и бедняжка Рейвен. ― Что вы хотите сказать? ― То, что сказала: ведь и моя мать точно так же умерла, едва успев дать мне жизнь. И мой отец, как и ты, потеряв жену, остался совсем один с ребенком на руках. Но ни разу в жизни ему не пришло в голову обвинить меня в подобном. И он… он дал мне все, любил меня больше жизни и за отца, и за мать! ― Значит, ― снова вздохнул Кайт, ― он попросту не любил вашу мать так, как я люблю Доу! ― Нет, ― разозлилась я, ― это значит, что твой дед понимал свою ответственность и знал, что никто, кроме него, не сможет позаботиться надлежащим образом о создании, целиком и полностью зависящим от него. Он вел себя как мужчина, тогда как ты сейчас напоминаешь мне капризного мальчишку! ― Мне очень больно, мама, неужели вы не можете понять? ― Я все понимаю. Неужели же ты думаешь, что Доу для меня ничего не значила, и мне все равно? Нет, мне тоже очень больно, сынок, хотя ты этого и не замечаешь. Но мне становится вдвойне больнее, когда я думаю, что сама, своими руками, вырастила безответственного эгоиста, который не способен думать ни о ком, кроме себя! Кайт не ответил, посмотрел на меня еще раз все с той же смесью боли и затаенной обиды и, не сказав больше ни слова, вышел. А через три дня сын огорошил меня сообщением, что он решил уехать. ― Так будет лучше, мама. Возможно, вы правы, мне нужно сделать что-то, чтобы избавиться от страданий и прекратить растравлять раны. А здесь мне это сделать не удастся, тут все напоминает о ней. Я не нашлась, что ему возразить и, честно говоря, мне вдруг подумалось, что он абсолютно прав, и это пойдет ему на пользу. ― Не забывай, дорогой, что здесь все же твой дом, где тебя очень любят и ждут, ― сказала я сыну, обнимая его на прощание. ― Я всегда буду помнить об этом. Спасибо, матушка! ― отозвался он. ― Надеюсь, ― сказал мне Абаж, ― что этот отъезд и впрямь пойдет ему на пользу. Возможно, так он скорее излечится и не будет страдать так сильно, ведь кто знает… ― Да услышит тебя бог, ― вздохнула я. Я знала, что накануне они много говорили друг с другом, и в тайне я надеялась, что Абажу удастся отговорить Кайта, убедить, что он поступает неправильно и опрометчиво. Но я знала также и своего сына; знала, от кого он унаследовал свое упрямство и непреклонность, поэтому понимала, что отговорить его вряд ли получится. С тех пор прошло уже немало времени, Кайт регулярно писал нам письма, в которых скупо сообщал, что с ним все хорошо, передавал приветы и пожелания всего наилучшего, но ни слова не упоминал о том, что сейчас происходит в его жизни. И, как я не беспокоилась и не расстраивалась, он ни разу не спросил о своей дочери… Я же с завидной регулярностью подробно описывала ему все маленькие радости и огорчения его дочки, связанные с взрослением, неизбежные для каждого ребенка. И всякий раз добавляла, что очень надеюсь и жду его скорого возвращения. Меня удивило его решение, когда я узнала, куда именно он отправился, но с другой стороны, почему бы нет? Возможно, именно там он сможет обрести покой, в конце концов та земля была и его тоже ― именно она дала жизнь его родителям… Я прохожу мимо комнаты Рейвен и слышу из-за неплотно прикрытой двери заливистый смех. Все понятно: дедушкина сказка на ночь. Рейвен очень добрая и отзывчивая девочка; в этом, а также в своем живом воображении, неистощимым на выдумки и проказы, она целиком и полностью пошла в свою мать. Доу, сколько я ее помню, всю жизнь была такой же. Как и она, ее дочь очень ласковая, она готова поделиться своей теплотой со всеми вокруг, да что там ― с целым миром. И все же среди всех людей, что окружают ее, одного человека она выделяет чуть больше, чем остальных ― своего деда. От Абажа у Рейвен нет никаких секретов, с ним она готова играть и гулять сутками напролет, его истории, дай ей волю, слушала бы бесконечно. А если вдруг она не видит его чуть дольше нескольких часов, то начинает безумно скучать. Честно говоря, я немного ревную. Но потом, впрочем, вспоминаю другую маленькую девочку, которая, как привязанная, дни напролет готова была ходить за своим отцом, и на смену ревности (которая, разумеется, глупа и бессмысленна) приходит удивление: нет ничего нового, все в этой жизни повторяется. ― Я не видел, как рос мой сын, ― признался мне однажды Абаж, ― и вот с ней я словно, как бы это сказать, наверстываю упущенное. ― Ты просто замечательный дед для Рейвен, ― улыбнулась я. ― И был бы превосходным отцом Кайту, если бы все сложилось иначе. Не знаю, право, ― из моей груди вырвался горестный вздох, ― насколько я оказалась хорошей матерью. Возможно, я где-то ошиблась? Сделала что-то не так, и именно поэтому он теперь… ― Не надо, ― Абаж обнял меня за плечи, ― не терзайся так. Тебе не в чем себя винить, просто ему оказалось очень трудно смириться с горем. Такова уж его натура. Дай ему время, и вот увидишь ― все образуется. Я ничего не ответила, но мне безумно хотелось верить в то, что он прав. Я улыбаюсь, прикрываю поплотнее дверь в детскую, и решив не мешать, не прерывать увлекательнейшую сказку, иду к себе.