На круги своя

Кайт

К вечеру, как назло, пошел дождь, полил буквально как из ведра. Я несколько раз чертыхаюсь про себя, терпеть не могу, когда планы срываются из-за сущей ерунды. А я намеревался уже завтра добраться до столицы, по крайней мере меня заверяли, что отсюда два дня пути. Но все пошло наперекосяк с самого начала: я поддался на уговоры и взял себе попутчицу, а когда она попросила по пути сделать приличный крюк ― отступать было поздно. Теперь же, в довершение всего, пошел этот проклятый дождь, и, судя по всему, придется задержаться здесь еще на сутки. ― Думаю, ― говорю я своей попутчице, ― нам придется заночевать где-нибудь, надеюсь, тут есть поблизости какой-нибудь постоялый двор. ― Что ж поделать, сударь мой? ― вздыхает моя новая знакомая ― Дочка вот, правда, ждать будет, волноваться. Но ничего не попишешь. Мы останавливаемся на постоялом дворе: привередничать не приходится, хотя по сравнению с нашей гостиницей это просто грязная забегаловка. Проследив, чтобы попутчица моя разместилась с приемлемым комфортом, я иду к себе. Несмотря на смертельную усталость мне не удается сомкнуть глаз почти всю ночь. Как обычно я начинаю предаваться привычному занятию: вспоминаю о прошлом. Я смотрю на капли воды, которые сбегают по стеклу, и вижу себя семилетним ребенком. Я сижу на своей постели, обхватив руками колени, и слушаю Доу. Она рассказывает мне страшную историю про призрак старого трактирщика, который якобы жил в нашей гостинце лет двести тому назад. Он убил всю свою семью в припадке безумия, и поэтому нет ему покоя во веки веков. И каждое полнолуние он бродит по дому, пугая обитателей. «Вот бы увидеть его хоть одним глазком», ― мечтательно протянула Доу. Вслед за этим вспоминаются все наши детские проделки, за которые нам обоим бывало крепко попадало от матери и госпожи Хеджхог. Потом я вспоминаю как мы гуляли с ней в саду, держась за руки, в тот самый день, когда я впервые поцеловал ее в коридоре… Она счастливо улыбалась, зажмурившись и подставив лицо теплому ветру, а солнечные блики играли в ее волосах. Вспоминаю нашу с ней свадьбу, когда я обнимал ее за талию, кружа в танце, и глаза моей матери блестели так ярко от радости и гордости… Потом я вспоминаю тот день, когда Доу сказала мне, что мы скоро станем родителями: это было через несколько дней после свадьбы матери и отца. Мама согласилась на скромную церемонию в семейном кругу, считая, что в ее возрасте и это слишком, а Доу смеялась и говорила, что не стоит идти на поводу у глупых предрассудков. «Госпожа Серпент, ну вы же понимаете, что самое главное ― это найти свое счастье, обрести мир и благополучие в семье», ― повторяла она. «Посмотри, как они счастливы», ― улыбнулась мне Доу, глядя на моих родителей, которые сидели рядом в гостиной и были заняты, казалось, только друг другом. Честно говоря, я полностью был согласен с Доу: никогда еще я не видел свою мать такой счастливой. «Мне кажется, она будто бы моложе стала», ― кивнул я Доу. «Ну, а сейчас, ― громко произнесла моя жена, ― я думаю, настало время для еще одного, чрезвычайно радостного известия». Еще я вспоминаю, как мы с Доу любили гулять в саду, причем, в любую погоду, нам было все равно, шел дождь или светило солнце. Взявшись за руки, мы шли в беседку и проводили там много часов напролет, мечтая о том, как будем растить своих детей. «Теперь у нас будет настоящая семья, Кайт, разве это не чудо?» ― радостно восклицала Доу. Я улыбался ей в ответ и обнимал ее… А потом все рухнуло! И я знаю, что ничего уже нельзя исправить: моя жизнь в один миг разбилась на тысячу мелких осколков. И склеить все заново ― боюсь, это никогда не получится. Из того черного дня я помню только, как склонился над постелью Доу, сжал ее руку, но она уже не узнавала меня. Дальше начался кошмар, который длится вот уже несколько лет ― до сих пор. Я тогда будто бы и в самом деле рассудка лишился: первое время мне казалось, что все это ужасный, страшный сон, я проснусь сейчас, и увижу, что Доу рядом, мы вместе, и я забуду этот кошмар, больше он не повторится. Моя дочь… Знаю, мать на меня обижена из-за нее, и в глубине души, я понимаю, что она права, а маленькая Рейвен абсолютно ни в чем не виновата. Но я не могу не вспоминать о жене, глядя на дочь, и не могу не думать о том, что мы могли бы быть все вместе. И мы были бы счастливы. Теперь же это попросту невозможно. Именно в этот момент я принял решение уехать: по крайней мере хотя бы на какое-то время. Мне нужно разобраться в себе, изменить хоть что-то в своей жизни, и я подумал, что если мою прежнюю и нынешнюю жизнь разделят моря и многие-многие мили, это пойдет на пользу. ― Мама, прошу не сердитесь на меня, ― сказал я ей на прощание. ― Ты же знаешь, я никогда не сердилась на тебя, даже когда следовало, ― улыбнулась мать. ― Я хочу только, чтобы ты знал: здесь твой дом. И здесь тебя всегда ждут! Я всю жизнь провел в нашем доме, в нашей гостинице, и, признаюсь, мне поначалу было немного не по себе. С другой стороны, меня вело еще и чисто мальчишеское любопытство: что меня ждет там, за морем? Еще я думал о том, что на родине родителей я смогу начать новую жизнь. И может быть, эта незаживающая рана, как и говорил мне отец, если не заживет совсем, то хотя бы перестанет так болеть? ― Ты твердо решил? ― спросил меня отец. Накануне отъезда он зашел ко мне, как он сказал, попрощаться и поговорить наедине. ― Да, ― ответил я, ― поскольку в одном я уверен точно: я не могу больше оставаться здесь. ― Я тебя понимаю, ― кивнул отец. ― Но с другой стороны, ― грустно улыбнулся он, ― я хочу тебя предупредить: ни время, ни расстояние не смогут вот так сразу излечить тебя. ― Знаю, ― отозвался я. ― Но все-таки, мне нужно хоть ненадолго оставить все позади. ― Здесь, ― сказал отец, ― ты оставляешь не только свое прошлое, но и настоящее. Ты подумал о матери? Каково ей будет расстаться с тобой? И о дочери ― как она будет без тебя? ― У матери есть вы, отец, она не одна. Я знаю, что вы всегда поддержите ее. Что до Рейвен, то… вы с мамой лучше меня сможете позаботиться о ней. Отец отошел к окну и отвернулся. Он долго молчал, а потом, все так же, не глядя на меня, тихо проговорил: ― Тебе сейчас трудно это осознать, но ты потерял далеко не все. Можешь мне поверить, уж кому-кому, а мне хорошо известно, что это такое, когда в один миг все разлетается вдребезги, ― все, что у тебя было. И ты совсем один в непроглядной, кромешной тьме. Ни семьи, ни твоего прежнего положения, ни дома, ни друзей, ни любви, ни свободы, ― тебя всего лишили. И ты думаешь, что теперь остается только одно ― умереть, чтобы все закончилось. А потом… потом внезапно приходит другая мысль: ведь я же ничего еще не успел, не сделал в этой жизни ничего нужного. И понимаешь, что, ну, хоть бы еще один день, и, может быть, он настанет и все изменит. И так день за днем, день за днем ― двадцать пять долгих лет. А твоя боль, она никуда не уходит. Она по-прежнему с тобой. И ты обязательно научишься жить с ней рано или поздно. Я не нашелся, что ему возразить. Таким серьезным и печальным одновременно отца мне еще ни разу не приходилось видеть. ― Ты знаешь, когда я впервые увидел твою мать? ― неожиданно спросил он. ― Мне было тогда шесть лет. Я сидел у себя в комнате и строил крепость для своих солдатиков, которых третьего дня мне подарил отец. Пришла моя мать, взяла меня за руку и повела вниз. Я знал, что у отца гости, но раньше меня никогда не пускали в гостиную, если ему кто-то наносил визиты. «Что же вы, сын мой, ― ласково проговорила матушка, приведя меня в комнату, ― поздоровайтесь с господином главным министром», ― и она легонько подтолкнула меня вперед, туда, где рядом со своим гостем стоял мой отец. Я, честно признаюсь, оробел до крайности, да и вообще, потом всю жизнь господина Нушрока, твоего деда по матери, боялся чуть не до обморока. У него был такой строгий, такой холодный голос, и взгляд, о, если он на тебя смотрел в упор, не мигая, то… Во всем королевстве в ту пору легенды ходили, что, дескать, ни один человек его взгляда не мог выдержать. Вот и тогда, в тот день, я запомнил, как он посмотрел на меня, словно я уже успел в чем-то перед ним провиниться. А еще помню, у него были высокие черные сапоги со шпорами и шпага… такой красивый эфес с драгоценными камнями. Я еще подумал, как хорошо было бы иметь такую. Потом я пролепетал что-то, как меня учили приветствовать почетного гостя, и в тот самый миг увидел ее ― твою мать. Она стояла рядом с отцом, крепко держала его за руку. Я запомнил: у нее была синяя лента в волосах, и ресницы… длинные-предлинные, я подумал еще, что никогда раньше таких не видел, ни у кого… А после мы поссорились с ней прямо-таки не жизнь, а на смерть. Потому что, когда я привел ее показать свою крепость с солдатиками, она заявила, что большей глупости в жизни не видела. И только дураки в такое играют, ― отец снова мечтательно улыбнулся и продолжил, по-прежнему глядя в окно, словно там он видел картинки из прежней своей жизни. ― Я изо всех сил старался показать ей, что я чего-нибудь да стою, и ради этого залезал на самые высокие деревья, таскал у отца из кабинета его печать, пытался переплыть озеро, хотя всем в округе было известно, какой там глубокий омут, даже самого норовистого скакуна не испугался, без колебания согласился скакать на нем в горы, к обрыву, хотя был отнюдь не самым лучшим наездником. Все это только потому, что она, хитро прищурившись, произносила: «Не побоишься?» И только ради того, чтобы она снисходительно улыбнулась и кивнула, сказав: «Что ж, это было… впечатляюще!» Мне было наплевать, что ей-то, моими стараниями, всегда удавалось выйти сухой из воды. А ее и мой отец ругали потом на чем свет стоит одного меня. А потом, когда мне было двенадцать, умерла мать. И я помню, что на панихиде Анидаг (разумеется, как ближайшие соседи и близкие знакомые отца, господин первый министр с дочерью были званы) подошла ко мне и просто положила руку на плечо. Я посмотрел ей в глаза, она кивнула, и… оттого, что она вот так поняла и разделила мое горе, мне стало чуть легче. Когда мы уже стали совсем взрослыми, незадолго, всего за несколько лет до тех страшных событий, господин первый министр давал бал в честь двадцатилетия своей дочери. Мы с отцом, разумеется, были приглашены. Я танцевал тогда с ней, мы вспоминали все те детские игры и проделки, смеялись… И вот тут я вдруг взглянул ей в глаза и понял, что… люблю ее. Так все просто и ясно: никто и никогда в жизни не будет мне ближе, чем она. И даже если она мне откажет, я все равно буду счастлив уже тем, что у меня были те наши детские шалости. И был этот вечер, когда я держал ее за руку, видел ее улыбку… Я несколько раз просил отца посватать ее за меня, но он всякий раз отмахивался, говорил, что еще не время. Они с господином Нушроком в те времена не слишком-то ладили, так как были соперниками в борьбе за власть. Ну и потом, я подозреваю, что господин Нушрок и без того не был бы в восторге от перспективы иметь такого зятя. Поскольку я, как это свойственно многим молодым и беспечным людям, у которых есть все и которым не надо думать о будущем, проводил свои дни в бесконечных веселых кутежах, о которых знал весь город. Ну а потом все закончилось так внезапно и так страшно, впрочем, об этом ты, я думаю, и без меня знаешь. Когда я вернулся в охотничий дом и не обнаружил там Анидаг, увидел учиненный разгром, а после нашел ее плащ и понял, что она погибла… Я думал только о том, что хотел спасти ее, а вместо этого получилось, что погубил своими собственными руками. Стоял там, у того обрыва, и ничего не видел и не слышал. Только одна мысль была: «Это я убил ее!» Убил человека, который был мне дороже всех, за которого сам бы умер, а вот… вышло так, что умерла она. Умерла из-за меня. После, и в тюрьме, и когда уже получил свободу и жил, служа привратником в собственном же доме, я постоянно думал о том, что одна моя ошибка погубила женщину, которую я по-настоящему любил. Я думал, что если бы не уехал, если бы остался с ней, то она была бы жива. Была бы со мной. ― Но ведь, ― я осторожно тронул его за плечо, ― вышло все наоборот, отец. Если бы она осталась, то, возможно, погибла бы. А так… ― Да, ― отец повернулся ко мне, тяжело вздохнув, ― но я же тогда не знал об этом. И не узнал бы никогда, если бы не счастливое стечение обстоятельств. Я только хочу сказать, что за все эти долгие годы не было ни дня, когда бы я не вспоминал о ней. Да, той страшной боли, которую я испытал там, на берегу, уже не было. Но все равно, легче мне не становилось. И я знаю, что если бы у меня была возможность сбежать как можно дальше, я все равно не избавился бы от нее. ― Что же делать? ― тихо спросил я. ― Жить, ― просто ответил отец. ― Даже если я не хочу? ― вырвалось у меня. ― Даже так. Посмотри хотя бы на меня. Когда уже ничего не осталось, когда совсем впору было опустить руки, вдруг пришло спасение. ― Ко мне оно не придет, отец, ― вздохнул я. ― Потому что мне прекрасно известно: мертвые не воскресают, и Доу ко мне не вернется. ― Но кто знает, ― отец крепко сжал мою руку, ― в чем оно будет заключаться, твое спасение? Я не стану тебя отговаривать, я просто хочу, чтобы ты понимал, если тебе будет слишком трудно, ты знаешь, куда тебе податься. Тебе повезло в одном, сынок, у тебя есть место, куда ты можешь вернуться. И здесь тебя ждут люди, которые тебя бесконечно любят. И еще. Мне не суждено было видеть, как ты растешь, я не рассказывал тебе сказок, не учил тебя читать, писать, плавать… Не играл с тобой, не видел, как ты взрослеешь, становишься мужчиной. ― В этом нет вашей вины. ― Я знаю. Но мне от этого не легче. Так вот, не лишай себя добровольно благословения, что тебе дано, потому что потом ты будешь очень сожалеть, поверь. ― Отец… ― Ничего не говори сейчас, но запомни мои слова, хорошо? Я молча кивнул, и отец, не сказав больше ни слова, обнял меня. На следующий день я оставил родной дом. Когда после длительного путешествия я сошел на берег, то первое, что почувствовал, была радость. Честно говоря, дорога меня изрядно утомила. И потом, как там ни крути, подстегивало нетерпение: ведь теперь я был на земле бывшего Королевства Кривых Зеркал, на родине родителей. Правда, куда двигаться дальше я имел весьма смутное представление. Впрочем, я решил ехать прямо в столицу, а там уж будет видно, что делать дальше. ― Я вам объясняю, сударыня, нет у меня сейчас лошадей, что я поделаю? ― размахивая руками, кричал полный лысоватый человек, начальник почтовой станции, где я остановился по настоянию своего кучера, чтобы отдохнуть самим и дать отдых лошадям. Я нанял кучера еще в порту, щедро заплатив, и потому, слава богу, избавлен был от необходимости, подобно этой несчастной, менять лошадей на каждой станции. ― Но что же делать? ― вздыхала невысокая светловолосая женщина средних лет с уставшим лицом. ― Мне же, сударь, позарез ехать нужно, ведь дочка… ― Мне, госпожа моя, до ваших семейных неурядиц, дела нет, ― пожал плечами толстяк. ― Не могу же я сам в повозку впрягаться и везти вас в город. Придется пару дней подождать. Если только, ― тут он заметил меня и кивнул в мою сторону, ― вот этот, к примеру, господин или кто еще, кто на своих, не согласится подвезти вас. Так госпожа Орбод оказалась моей попутчицей, правда, мне пришлось, как говорят, быть участливым и милосердным до конца, и вместо того, чтобы ехать прямиком в столицу, сделалать приличный крюк, дабы заехать в соседний провинциальный городок и забрать из пансиона ее дочь. О своей дочери эта почтенная дама, стоит заметить, прожужжала мне все уши, пока мы ехали. ― Я раньше, сударь, ― трещала она, ― в молодости еще, в столице жила у дядюшки. Потом, вскоре после революции-то, знаете, небось, нашу историю, замуж вышла, и мы в этот город с мужем переехали. Потом дочка у нас родилась. Ну, а когда муж умер, я (жить-то надо на что-то, накоплений у нас мало было, сами понимаете) уехала, работала вот, все больше по чужим домам, дядюшка мой, хоть и не самым последним человеком к тому времени стал, да вот несчастье случилось, погиб. Так что я совсем без помощи осталась. Ну а дочку отдала вот в пансион, пусть учится, в люди выйдет, а не как мы с отцом. ― Понимаю, сударыня, нелегко вам пришлось, ― отозвался я, чтобы поддержать разговор. Дождь застал нас на полпути, и нам пришлось остановиться на ночлег. Я не сплю всю ночь: воспоминания в который раз не дают мне уснуть. Под утро я сажусь за стол, пишу письмо матери и отцу, передаю приветы и сердечные пожелания им здоровья и благополучия. Я беззастенчиво вру, что у меня все в порядке, что я добрался до столицы и занимаюсь тем, что ищу себе подходящую квартиру. Впрочем, если подумать, я ничего не придумываю, просто, скажем так, предвосхищаю события. К господину Гурду я обращаться не хочу. Во всяком случае, пока. Хотя бы потому, что мне придется в очередной раз рассказывать ему обо всем. А я не хочу растравлять лишний раз свои незаживающие раны. Хвала всем богам, дождь перестал, и мы трогаемся в путь. Пансион представляет собой небольшой трехэтажный особняк, обнесенный кованой оградой. Я, слушая недовольное бурчание кучера, что мы теряем столько времени, стою у ограды и жду, пока, наконец, госпожа Орбод не выходит в сопровождении девушки лет примерно восемнадцати в длинном форменном темно-коричневом платье с белым кружевным передником. Девушка накидывает на плечи дорожный плащ, поданный матерью, вдыхает полной грудью свежий утренний воздух и кружится на месте, широко раскинув руки. Я невольно улыбаюсь, глядя на нее: Доу тоже всегда так делала, когда была безумно рада. Мать одергивает ее, и они торопливо идут к нашему экипажу. ― Этот господин был настолько любезен, что согласился подвезти нас до города, Акбулог. Поэтому, поблагодари его, дитя мое. Если бы не он, я бы не приехала сегодня. Господин Кайт, ― обращается она ко мне, ― это моя дочь. ― Очень рад, сударыня, ― я киваю ей и целую руку. Акбулог вспыхивает от смущения и отводит глаза. Но я успеваю заметить, что они у нее светло-карие, и в них пляшут озорные искорки. Судя по всему, если бы не присутствие матери, она вела бы себя менее сдержанно, видно, в этом пансионе ее не раз ругали за всяческие проказы. ― Вы иностранец? ― спрашивает она меня, когда мы трогаемся в путь. ― Да, ― отвечаю я. ― Я из Страны Теплых Морей. Но мои родители, стоит заметить, родом из этих мест. Просто много лет назад они уехали. ― Надо же! ― восклицает Акбулог. ― Это так далеко… наверное, там у вас очень красиво. ― Здесь тоже очень красиво, ― говорю я. ― Что верно, то верно, ― соглашается госпожа Орбод. Так, болтая о разных пустяках, мы продолжаем путь. К вечеру следующего дня госпожа Орбод, выглянув из окна экипажа, сообщает, что до столицы уже недалеко. ― Я знаю, ― говорит она нам, ― мы уже поблизости от бывших Зеркальных Болот. Моя мать была родом из этих краев. Значит, скоро будем в столице. Наш кучер замечает, что мы скорее доберемся до города, если срежем путь и поедем через горы. ― Но это может быть опасно, ― неуверенно произносит госпожа Орбод. Впрочем, как вы, сударь, скажете. Я пожимаю плечами, поскольку мне совершенно все равно. Но раз таким образом мы сократим дорогу, то почему бы и нет. Мы едем по горным тропам, и восторгу юной Акбулог нет предела. Честно говоря, я тоже под впечатлением: здесь удивительно красивые места. Однако, вопреки уверениям кучера, вместо того, чтобы выехать на дорогу, которая должна была бы привести нас прямо к воротам столицы, мы оказываемся на узкой тропинке, на краю обрыва, а впереди какие-то заросли, проехать через которые не предоставляется никакой возможности. В довершение ко всему, у кареты ломается ось. ― Нужно было ехать обычным путем, ― вздыхает госпожа Орбод. Чертыхаясь, кучер уходит, чтобы поискать подмогу (хотя, если подумать, кто нам может помочь в горах?), а мы располагаемся неподалеку от ставшего бесполезным экипажа. ― Обожаю приключения! ― Акбулог, как видно, не унывает. ― Да уж куда там! ― вздыхает ее мать. ― Господину Кайту от нас одни неприятности. ― Не беспокойтесь, ― улыбаюсь я. ― Вы тут не виноваты. Кучер возвращается и сообщает нам, что тут неподалеку есть небольшое поселение, и там нам смогут помочь. Мы спускаемся вниз, идем по узким горным тропам, пока не выходим на небольшую поляну, где вплотную друг к другу притулились несколько домишек. И вдруг я вздрагиваю, заметив открывшиеся нашему взору, проступившие в отдалении очертания старого замка. Вдруг мне начинает казаться, что я когда-то уже был здесь, что мне все вокруг знакомо: и вот эта тропинка, и небольшой ручеек, который бежит из-под камней по склону, и незабудки, растущие рядом с ручьем, и огромный валун на дороге. «Один раз, мне лет четырнадцать было тогда, я забралась на него. Просто так. Мне захотелось посмотреть, видна с него вся долина или нет. Разумеется, он был не настолько высок, чтобы оттуда открылся впечатляющий вид, ― словно наяву слышу я голос матери. ― А когда я спускалась, то упала и вывихнула ногу. Было так больно, что наступить не могла. Отец меня нес домой на руках и без конца ворчал, что мое упрямство и мои выходки однажды должны были плохо кончиться». Мы подходим к первому дому, и кучер стучит в дверь. ― Чего надо? Я же сказала, чтобы ты и не смел даже… ― распахивается дверь, и на пороге возникает совсем седая женщина, она вытирает руки о фартук. Заметив нашу компанию, она осекается. ― Простите. Я думала это сосед, чтоб ему пусто было! ― Нам нужен кто-то, кто помог бы починить экипаж, ― говорит кучер. ― Ну, или дал нам повозку. Мы в город едем. ― Поздновато уже, ― говорит эта женщина. ― В темноте-то недолго и в пропасть загреметь. Места у нас не самые безопасные. ― Тогда, ― неуверенно говорит госпожа Орбод, ― может быть, мы сможем переночевать тут? ― Где же? ― усмехается старуха. ― Уж не в моей ли лачуге? Или у соседей? Это не слишком-то подходящее место для столь почтенных господ. Здесь вообще-то раньше была одна только хижина, охотники тут останавливались, ― пускается она в объяснения. ― Это давно уж было. А потом, когда из замка тюрьму сделали, чтоб им провалиться совсем! Видел бы мой хозяин такое безобразие, повторно бы умер! Так вот, тогда тут лачуги наши и построили. Обслугу тут поселили какую-никакую, припасы здесь сваливали, а потом учет вели… Ну а когда и тюрьму разогнали, мы вот остались. Куда деваться-то? Словом, негоже вам тут ночевать, господа. ― Но что же нам теперь делать? ― шепчет Акбулог. ― Выбирать не приходится, ― пожимаю плечами я. ― Послушайте, любезнейшая, ― обращаюсь я к старухе. И вдруг она поднимает на меня взгляд, смотрит расширившимися от ужаса глазами, и, отшатнувшись, побелевшими губами шепчет: ― Не может этого быть! Святые небеса! Хозяин! Мой хозяин!