На круги своя

Абаж

― Помоги мне, пожалуйста, тебе будет сподручней! ― Анидаг никак не может справиться с застежкой цепочки, судя по всему, от волнения. Я застегиваю крохотный замочек и, не в силах устоять перед искушением, наклоняюсь и целую ее в шею. Она откидывает голову назад и смеется: ― Я просила помочь мне только с застежкой! ― Ну так я и помог, а это мне в награду! ― улыбаюсь я. ― Так дешево ценишь свою помощь? ― усмехнувшись, она поворачивается ко мне, обнимает за шею, целует в губы, и мне ничего не остается, кроме как ответить. ― Ты, ― переведя дух и чуть отстранившись, произносит она, ― хочешь, чтобы мы ничего не успели? Я хотела бы еще раз проверить, все ли готово, комната и… вообще. ― Мне кажется, ты слишком волнуешься, дорогая, ― говорю я. ― Разумеется! ― Анидаг вновь подходит к зеркалу, поправляет идеально уложенную прическу и безупречно сидящее платье. ― Я ждала этого дня слишком долго! Я киваю, поскольку целиком и полностью разделяю ее мнение. ― Похоже, ― говорю я, ― ты успокоилась, это хорошо. ― Скажи проще: я смирилась, ― усмехается она. ― У меня попросту нет другого выхода. ― Думаю, ― я беру ее за руку, ― все будет хорошо. Мы просто обязаны показать им, вернее сказать, ей, особенно ей ― этой девушке ― что мы рады ей, и она может чувствовать себя как дома. ― Еще раз повторяю, ― в ответ она крепко сжимает мою руку, ― я очень постараюсь. Ради Кайта, во всяком случае, я просто обязана это сделать. Я облегченно вздыхаю: практически с того самого дня, как пришло письмо сына, Анидаг не находила себе места. Вестей давно не было, поэтому, когда, наконец, мы получили от Кайта долгожданное письмо, то бесконечно обрадовались. ― О боже! ― испуганно вскрикнула Анидаг, распечатав конверт, и пробежав письмо глазами. ― Что случилось? ― забеспокоился я. ― Он пишет, что возвращается, ― ответила Анидаг. ― Так это же прекрасно! Ты же сама столько раз говорила, что ждешь не дождешься этого момента, ― улыбнулся я. ― Это еще не все, ― она протянула мне письмо. ― Он женился. ― А почему ты говоришь это таким тоном, словно он, по меньшей мере, серьезно заболел? ― я был озадачен. Взяв письмо, я прочитал его: да, все верно, Кайт писал, что нашел себе жену, что они любят друг друга и возвращаются домой. ― Ты в самом деле не понимаешь? ― взвилась Анидаг. ― Нет, но пойму, ― отозвался я, ― если ты мне объяснишь. ― Я три года, Абаж, ― воскликнула она, ― понимаешь, три долгих года ждала, когда он, наконец, возьмется за ум! Да, он тяжело переживал смерть жены, я поняла это, приняла тот факт, что ему нужно было сменить обстановку, хотя, не знаю, может быть, это было ошибкой, и следовало заставить его остаться и заботиться о дочери. Впрочем, сейчас уже слишком поздно сожалеть об этом… Но я подумала, так будет правильно, и ему это пойдет только на пользу. А теперь, посмотри, что из этого вышло! ― Все еще не понимаю, ― недоумевал я, ― ты хотела, чтобы наш сын, как ты выражаешься, взялся за ум, то есть перестал мучить себя, понял, что жизнь его не окончена. Ну, вот, так оно и случилось. Возможно, теперь он обретет покой, будет по-настоящему счастлив со своей семьей. ― Ты издеваешься? ― она раздраженно передернула плечами. ― Что хорошего может быть в том, что он женился на какой-то девице сомнительного происхождения и сомнительной же репутации?! ― Анидаг! ― рассмеялся я. ― Так вот в чем дело, дорогая моя, ты, кажется, слишком преувеличиваешь, если не сказать ревнуешь. ― Мы не знаем этой девушки, Абаж, как мы можем быть уверены, что она будет подходящей женой Кайту? ― Наш сын считает ее таковой, дорогая, раз именно ее он выбрал в спутницы. Точно так же было и с Доу. ― Нет, дорогой, не так. Доу он знал чуть не с пеленок, она росла в этом доме, они всегда были вместе. А эта девица ― неизвестно кто! ― Но он, судя по всему, ― не уступал я, ― любит ее. ― Ей еще и двадцати лет нет, как ты думаешь, что она понимает? ― Анидаг тоже не желала сдаваться. ― В таком возрасте у них у всех на уме только красавцы-кавалеры и прочая романтическая чушь. Ты всерьез считаешь, что она идеально справится с ролью жены и матери? ― Мне кажется, ― тихо проговорил я, ― нам с тобой было немногим больше, когда… мы должны были создать свою семью. ― Не надо сравнивать! ― жестко отчеканила Анидаг. Она отвернулась от меня, и, помолчав, добавила уже более спокойным тоном: ― Мы ничего тогда не решали сами, если ты забыл, за нас с тобой решение приняли родители. И тебе не хуже меня известно, что послужило тому причиной. Равно как и то, из-за чего все пошло прахом. А если бы тогда не произошло то, что произошло, то нам осталось бы только исполнить волю наших отцов, и мы не наделали бы глупостей вроде той, которую совершает сейчас наш сын. ― Я знаю одно, ― я обнял ее за плечи, ― желания родителей не шли в разрез и с нашими, не так ли? Во всяком случае, я и не думал противиться, потому что в жены мне была назначена именно ты. Я, да будет тебе известно, лет с семнадцати надоедал отцу, что ни на ком не женюсь, кроме как на дочери главного министра. ― И поэтому, ― усмехнулась Анидаг, ― ты с этих же своих семнадцати лет имел репутацию отъявленного кутилы и завсегдатая всех, скажем так, развеселых заведений в столице? Я поцеловал ее в щеку и, чуть смутившись, ответил: ― Это были… всего лишь глупые выходки неразумных юнцов, которыми мы, я и все мои приятели, тогда были. ― Ну, раз так, ― она поцеловала меня, ― то я тоже должна признаться в том, что если я когда и представляла себя замужней дамой, то рядом со мной в этих мечтах был ты. Помнишь тот бал? ― Твой день рождения? Она кивнула. ― Ты танцевал со мной тогда практически весь вечер и так смотрел на меня, что потом… я очень часто, да что там, постоянно, только о тебе и думала. ― Ну вот, видишь, ― обрадовался я, ― как говорят, от судьбы не уйдешь. И если Кайт выбрал эту девушку, то нам остается только уважать его выбор. ― Да, пожалуй, ты прав, ― вздохнула Анидаг, ― что ж, как говорится, поживем ― увидим. В конце концов, ― улыбнулась она, ― мы и не с такими трудностями справлялись. Я, наверное… словом, мы должны поддержать его, ведь мы его родители. И кроме нас, у него никого больше нет. Я тоже глубоко вздохнул в ответ, потому что на меня вдруг нахлынули не самые веселые воспоминания о прошлом: ― Знаешь, ― проговорил я наконец ― в этом Кайту можно даже позавидовать: ему есть, куда и к кому вернуться. Анидаг, разумеется, сразу же поняла, что я имел в виду; ее глаза стали вдруг еще темнее, она кивнула и так же тихо произнесла: ― Верно. ― Так странно, но я это понял лишь там, в тюрьме: как важно и нужно, чтобы у тебя был кто-то, кто тебе нужен, кому нужен ты, чтобы тебе было кого любить, ждать, к кому возвращаться. А у меня… в тот момент никого не осталось, кроме моего отца. Ведь тебя, как мне тогда казалось, я потерял навеки. Дом наш у нас забрали. А мы сами оказались в той крепости, в камере, где расстояние от двери до противоположной стены составляло всего несколько шагов. Если бы, по крайней мере, мы с ним были вместе… Мне сказали, что нам полагается свидание ― раз в неделю. И вот… когда через несколько дней, проведенных в той одиночке, я увидел своего отца, именно тогда я понял, как сильно он мне дорог. Он ― это моя семья, и это уже немало... Ты понимаешь, дело в том, что у меня с отцом никогда не было таких крепких отношений, как, допустим, у тебя с господином Нушроком. Я же видел, с самого раннего детства, как он тебе улыбался, как ты на него смотрела, как пряталась за него всякий раз, когда мы с тобой, бывало, что-нибудь устраивали. У меня, следует признать, такого никогда не было. То есть… Разумеется, я уважал своего отца, любил его, но вот особого взаимопонимания и теплоты, тем не менее, между нами не было. Впрочем, может быть, это мне в те времена так казалось, и я не совсем справедлив. Так вот. Когда я увидел его там, в тюрьме, у меня сердце сжалось, прежде мне еще не доводилось видеть отца таким… отчаявшимся, словно он разом лишился всего, и ничего хорошего уже не ждал, ни на что не надеялся. Тогда-то я и понял, как сильно на самом деле люблю его. Жаль только… что я ему этого так и не сказал. Подумал, глупо, к чему лишняя сентиментальность, еще успею. Сказал только, что нам с ним следует держаться, и все будет хорошо. Он ничего не ответил, кивнул только, пожал мне руку… Я так ждал следующего свидания, но через неделю за мной никто не пришел. Я с ума сходил, мне так хотелось повидаться с отцом, убедиться, что с ним все в порядке. Я тогда решил, что свидания не будет, подумал, новые порядки и смирился. Не помню уже, как прожил еще одну долгую неделю. Когда же она прошла, то ко мне пришли и сказали, что отца больше нет. ― Ты мне об этом не рассказывал, ― тихо произнесла Анидаг, осторожно погладив меня по плечу. ― Зачем лишний раз себя изводить? ― отозвался я. ― А у тебя и без того хватает своих, не самых приятных воспоминаний, которые до сих пор причиняют боль. Словом, ― продолжил я, ― не знаю, почему они мне сразу ничего не сообщили. То ли им было наплевать, то ли просто не до того. Так или иначе, все, что мне осталось, это небольшой деревянный крест на тюремном кладбище. Но и туда мне позволили прийти всего несколько раз… ― А у моего, ― вздохнула Анидаг, ― даже такого нет. Я ведь не знаю и даже думать не хочу, что они, все эти люди, могли тогда сделать… с ним,― она отвернулась, достала платок и быстро вытерла глаза. ― Ты прав, у меня никого не было ближе него, я всю жизнь это знала, жила с этим и считала самим собой разумеющимся. Ну, вот, есть солнце, которое встает в небе каждое утро, луна, что светит ночью, холодный ветер, который дует осенью, снег идет зимой. И есть мой отец. Его любовь ко мне, мое восхищение им; его слова, которые он всегда произносил в ответ на любую мою просьбу: «Положитесь на меня, дочь моя, вам не о чем тревожиться, я все сделаю». Кто же может у меня это отнять? Разве такое возможно? Когда все это случилось... я очень долго считала, что они действительно отняли у меня мою жизнь. А потом я поняла, что главного они все же не смогли забрать: то лучшее, что у меня было, все мои чувства, те люди, что мне были дороги… Даже если их нет рядом, то я могу хотя бы вспоминать о них, и даже в такой, казалось бы, малости я находила утешение. И этого у меня никто отнять не сможет! Помнишь, Кайт писал, что побывал в нашем замке и даже встретил женщину, что некогда служила у нас экономкой? В том письме он еще сказал, что на него это произвело неизгладимое впечатление, и если бы мы приехали туда сейчас, наверняка тоже изумились бы, что ко мне вернулись бы все счастливые воспоминания, связанные с этим местом. А я подумала тогда, что мне вовсе незачем возвращаться, чтобы вновь пережить те моменты. Потому что они всегда в моем сердце. Кайта я воспитывала точно так же: прежде всего я хотела, чтобы он твердо знал, ты верно сказал, у него есть родной дом, эта земля и его семья. И мы никогда его не бросим, он может во всем на нас рассчитывать. И у него же была эта поддержка в те черные дни, когда умерла Доу! Но я, видимо, слишком плохо ему это объясняла, раз он не понял! Я обнял ее еще крепче: ― Не надо так, Анидаг, тебе не в чем себя упрекнуть, поверь. Просто… у каждого из нас свой путь. Значит, нашему сыну нужно было уйти на какое-то время, пожить вдали от родного дома. Но он возвращается. Выходит, понимает, что его место ― здесь. И теперь, наконец, у нас все будет хорошо. ― Ты веришь? ― глядя мне в глаза спросила Анидаг. ― Разумеется. Я теперь, как никто, знаю, что чудеса возможны, и рано или поздно все закончится хорошо. Она улыбнулась. ― Твой оптимизм мне по душе. Что ж, будем надеяться на лучшее. По крайней мере на то, что эта девушка будет умной и сообразительной. Ну, и что мы поладим. ― Мы должны постараться, ― кивнул я. ― Значит, так оно и будет, ― отозвалась моя жена. Она вновь поворачивается к зеркалу и снова, уже в который раз, придирчиво рассматривает себя и поправляет прическу. ― Как я выгляжу? ― интересуется она то ли у меня, то ли у своего отражения. ― Как королева! ― восхищенно восклицаю я. ― Ты всегда так говоришь, ― улыбается она. ― Потому что это правда. Ты ослепительна, как всегда. ― Просто ты не слишком-то объективен. Но… на сей раз я поверю. Ладно, ― она становится серьезной, ― шутки в сторону. Будь другом, сходи проверь, что там на кухне, и убрали ли, наконец, эти бездельники комнату? А я пойду приведу Рейвен. Внучка уже целую неделю не давала нам покоя, без конца спрашивая, когда же вернется ее отец, что он ей привезет, и как она должна его приветствовать. Она, разумеется, не помнила Кайта, но всегда знала, что у нее есть отец, который уехал очень далеко, но обязательно вернется. Одним из самых любимых ее игр было рассматривать его портрет, который висел у нас в гостиной. И хотя Рейвен давным-давно выучила, кто этот человек, тем не менее, не уставала в сотый, если не в тысячный, раз слушать наш рассказ. ― Кто это? ― спрашивала она, показывая пальчиком на портрет. На нем Кайту было лет шестнадцать и, честно признаться, я сам обожал его рассматривать, сравнивая с взрослым сыном и стараясь представить, каким он был в младенчестве и в раннем детстве. ― Твой отец, дорогая, ― улыбалась ей Анидаг. ― Его нет, правда, бабушка? ― спрашивала Рейвен. ― Сейчас нет, малышка, ― отвечал я. ― Но он вернется, ― подхватывала Анидаг. ― А когда? ― Когда-нибудь, моя принцесса… но обязательно вернется. ― А это долго? ― Рейвен смотрела на нас, и в ее синих глазах читалась надежда на чудо. Отец был для нее, судя по всему, чем-то вроде доброго волшебника или сказочного принца, который однажды должен был возникнуть словно из ниоткуда и привезти ей чудесные подарки. Я слышу, как во двор въезжает экипаж, и в эту же секунду на лестнице раздается шум, в дверь стучат, а снаружи раздается голос старшей горничной: ― Госпожа Серпент, вы просили предупредить, когда они подъедут! ― Ох, ― торопливо вздыхает Анидаг, ― ничего не успели! Да, ― отвечает она горничной, ― спасибо! Мы уже идем. ― Я пойду встречу их, ― говорю я, ― а ты сходи за Рейвен. Не волнуйся, ― обнимаю я ее, ― все нормально! Я спускаюсь вниз и выхожу во двор как раз в тот момент, когда туда въезжает экипаж. Я улыбаюсь, глядя, как распахивается дверь, и Кайт протягивает руку, помогая выйти миловидной девушке в темно-сером дорожном платье. Я замечаю, как он смотрит ей в глаза и, подбадривая, чуть сжимает ее ладонь, словно хочет сказать ей: «Не переживай, я рядом». Затем Кайт замечает меня и с радостным восклицанием устремляется мне навстречу. ― Отец! Я обнимаю его, ласково похлопываю по плечу, по спине. ― Здравствуй, дорогой, добро пожаловать домой! ― говорю я. Он чуть отстраняется от меня, смотрит мне в глаза, улыбаясь, кивает, и вдруг замечает в дверях Анидаг. ― Сынок, ― чуть дрогнувшим голосом произносит она. ― Мама! ― отзывается Кайт, и в следующую же секунду оказывается в ее объятиях. ― Я так рад видеть вас! ― говорит он, ― вы себе не представляете, как я соскучился. ― Здесь твой дом, ― кивает Анидаг, целуя его в щеку. ― Мама, отец, ― говорит Кайт, глядя на нас, как мне кажется, немного нерешительно, словно он чего-то боится или стесняется, ― позвольте представить вам мою жену Акбулог. Дорогая, ― оборачивается он к ней, и девушка подходит ближе, ― я счастлив представить тебе моих родителей. Девушка поднимает взгляд, смотрит на нас с застенчивой и от этого очень трогательной и приятной улыбкой и говорит: ― Я… очень рада познакомиться с вами. Кайт так много рассказывал о вас. ― Мы тоже рады, дитя моя, ― я протягиваю ей руку. ― Добро пожаловать, Акбулог! ― улыбнувшись произносит Анидаг. ― Я уверена, тебе очень понравится у нас. То есть… у себя. Ведь теперь этот дом и твой тоже. ― Вы очень добры, сударыня, благодарю вас, ― осмелев, отзывается Акбулог более уверенным тоном. И я замечаю, как потеплел вдруг взгляд жены, и теперь она смотрит на невестку с абсолютно искренней радостью. Мы уже собираемся войти все вместе в дом, когда на крыльцо выходит наша старшая горничная и выводит за руку Рейвен. Девочка нетерпеливо тянет ее вперед, затем, наконец, отпускает руку своей сопровождающей, сбегает по ступенькам вниз, останавливается около меня и с любопытством рассматривает приехавших людей. Она переводит взгляд поочередно с Кайта на Акбулог, а потом, украдкой взглянув на Анидаг и заметив ее ободряющую улыбку и кивок, глубоко вздыхает, собираясь с мыслями, и произносит: ― Здравствуйте… дорогой отец, здравствуйте, сударыня! ― Здравствуй, милая! ― улыбается Акбулог, а Кайт подходит к ним и осторожно проводит рукой по волосам дочери. ― Что ж, думаю, раз мы покончили с церемонией приветствия, ― говорю я, ― самое время подумать и об обеде. Переглянувшись друг с другом, мы радостно смеемся и идем в дом.

К о н е ц