На круги своя

Акбулог

Утром я просыпаюсь и понимаю, что я бесконечно счастлива. Вслед за этим приходит удивление: почему, что же такого произошло? И в ту же секунду я вспоминаю, что вчера был, наверное, самый счастливый день в моей жизни. Да, пожалуй, я не была так счастлива с самого раннего детства, с тех самых дней, когда папа водил меня в порт, показывал корабли и рассказывал сказки о дальних странах. И уж, конечно, каких-нибудь несколько недель назад я и представить себе не могла, что вновь смогу испытать это счастье… Когда я открыла глаза, то поняла, что нахожусь в маленькой, темной и пыльной комнате, в которой ней не было окон, не было никакой мебели; меня окружали одни только кирпичные стены. В полумраке в углу я разглядела небольшую кучу соломы. Тут же мне вспомнился тот человек, что сел рядом со мной на скамейку в парке, и я испугалась. Зачем он привез меня сюда? Неужели я попала к каким-нибудь преступникам, которые хотят… чего именно они от меня хотят я боялась даже предположить. Быстро вскочив на ноги, несмотря на то, что у меня немного кружилась голова, я подбежала к двери и изо всех сил принялась колотить в нее, кричать, чтобы меня немедленно выпустили. Никто не пришел, и я без сил опустилась прямо на каменный пол. Я плакала, звала маму, папу, Кайта, господина Гурда и даже директрису пансиона, ― хоть кого-нибудь, кто мог бы мне помочь. Не знаю, сколько прошло времени, когда лязгнул замок, дверь отварилась, и вслед за этим на пороге возник тот самый человек, что похитил меня. Я бросилась к нему, принялась кричать, чтобы он немедленно отпустил меня, попыталась даже ударить его и выскочить из темницы, однако он грубо оттолкнул меня, так что я едва удержалась на ногах. Этот человек бросил мне краюху хлеба, поставил на пол кувшин с водой, прикрикнул на меня, чтобы я не смела своевольничать, если мне дорога жизнь, и ушел. Потом я, честно признаться, потеряла счет времени. Не помню, сколько прошло дней… Как потом оказалось, всего два, но мне они показались двумя столетиями. Когда в очередной раз распахнулась та проклятая дверь, я даже не пошевелилась, к чему? Но тот ужасный человек подошел ко мне, схватил за руку и потащил к выходу. ― Куда вы меня ведете? Что вам нужно, чего вы от меня хотите? ― без конца повторяла я. ― Заткнись и иди молча! ― рявкнул он. Я упиралась изо всех сил, но он, конечно же, был сильнее и тянул меня за собой. Мы долго шли по каким-то извилистым коридорами, поднимались по лестницам, пока наконец он не втолкнул меня в огромный зал с заколоченными окнами. Там находились трое человек, которые, по всей видимости, ждали, пока этот мужчина приведет меня: женщина в светло-сером платье (я еще удивилась, хоть это и было совершенно неуместными; тут же такая пыль везде, она же запачкается) и черной шерстяной накидке, еще один мужчина со злыми темными глазами и давно не бритой щетиной (когда у папы бывали плохие дни, он выглядел так же). А третий… третьим был Кайт! Я радостно вскрикнула, увидев его, он повернулся ко мне и улыбнулся, отчего на душе стало вдруг невыразимо легко: он пришел сюда за мной, и он непременно спасет меня! Небритый мужчина и женщина принялись требовать от Кайта какие-то бумаги, тот ответил, что отдаст их не раньше, чем они освободят меня. Тот, что привел меня, усмехнулся и подтолкнул в спину. Я с трудом удержалась на ногах, но Кайт поддержал меня под руку, а затем обнял за плечи (и я не могла заставить себя перестать улыбаться) и прошептал: «Не бойтесь, Акбулог, все будет хорошо!» Сразу же вслед за этим раздались громкие шаги, голоса, в зал ворвались какие-то люди, как я потом сообразила, это были солдаты во главе с господином Гурдом. Дальше началась невообразимая суматоха: господин Гурд заявил, что все эти люди арестованы, они кричали, что он не имеет права, раздавались проклятия, и вдруг прогремел выстрел. Я даже испугаться не успела, равно как и понять, что происходит, потому что в один миг очутилась на полу вместе с Кайтом. ― Вы не ушиблись? ― спросил он меня, когда крики и стрельба, наконец, стихли. ― Несильно, ― отозвалась я. У меня болела нога, а еще я ударилась головой, по всей видимости, там обязательно должна была вскочить шишка. ― Позвольте, я помогу вам, ― сказал он, протягивая мне руку, и чуть поморщившись при этом. ― Вы не ранены? ― обеспокоенно спросил господин Гурд, подойдя к нам. ― Нет, все в порядке, ― ответил Кайт, просто ушиб. ― Как ты, дитя мое? ― спросил меня господин Гурд. ― Они не причинили тебе никакого вреда? ― Нет, ― пожала я плечами. ― Я, собственно, и не видела их никого. Один из них приходил только для того, чтобы принести мне поесть, но он со мной даже не разговаривал. Кто эти люди, господин Гурд, и что им было нужно? ― Думаю, ― ответил за него Кайт, ― мы обо всем вам расскажем чуть позже. Сейчас нам нужно убираться отсюда. Едем домой, ваша матушка уже, должно быть, заждалась. Он снова обнял меня за плечи и повел к выходу. Мама плакала и без конца обнимала и целовала меня, Кайта и господина Гурда по очереди. ― Девочка моя! ― она гладила меня по голове и улыбалась сквозь слезы. ― Я не знаю, как вас благодарить, господин Кайт! ― Ну, что вы, госпожа Орбод, все хорошо, что хорошо заканчивается. ― Гурд! ― мама посмотрела ему в глаза, а потом вдруг бросилась к нему в объятия. Он тоже не смог сдержаться и крепко обнял ее в ответ… Потом уже мама рассказала мне, что эти люди решили сместить господина Гурда с его поста, а может быть, и убить, поэтому и похитили меня. Но господин Гурд не растерялся, и вместе с господином Кайтом они придумали, как меня освободить. И вот ― я дома. Следующие три дня я практически не вставала с постели, хотя у меня ничего не болело, я была абсолютно здорова, просто очень устала, и мне постоянно хотелось спать. Мама приносила мне разные вкусности, подолгу сидела со мной, рассказывала разные истории, совсем как в детстве. Несколько раз заходил господин Гурд, справлялся о моем здоровье и улыбался, когда мама говорила (она все время отвечала за меня, я даже и рта не успевала раскрыть), что все в полном порядке. Я кивала и говорила, что мама права. Пока мама была рядом, я не показывала ей, ну, очень старалась во всяком случае, что одна мысль мне до сих пор не дает покоя: Кайт. Я вспомнила, разумеется, с чего все началось в тот злополучный день; разговор, который я случайно подслушала, не шел у меня из головы. Ведь Кайт тогда четко и ясно сказал, что не сможет полюбить меня. А то, что он меня спас… это же ровным счетом ничего не доказывает. Я была в беде, и он помог мне, как помог бы любому, невзирая на чувства. Потому-то я и старалась избегать его все эти дни: к чему нам с ним встречаться, говорить… мне от этого, думала я, только хуже будет. А там, глядишь, он скоро уедет, и я, может быть, сумею его забыть. Я, наверное, сто раз на дню повторяла это, словно заклинание, но вместе тем знала, что у меня ничего не получится. Через неделю после, как мама постоянно говорила, моего освобождения из плена я была дома одна, мама ушла на базар, а у господина Гурда было слишком много дел, он теперь постоянно пропадал у себя в правительстве, или уж не знаю, как это правильно назвать. Он даже ночевать приходил не каждый день, а мама сердилась и говорила, что это его погубит, поскольку он надорвется. Он рассказывал, когда случалось выкроить свободную минуту, что эти трое заговорщиков действительно были руководителями некоей партии, которая объединила всех врагов господина Гурда, они в самом деле мечтали убить его, чтобы править самим. Мужчина, самый главный из них, тот, кто все придумал, оказался на самом деле внебрачным сыном того самого Ротаткида, с которым давно боролся господин Гурд. И он, ко всему прочему, мечтал еще отомстить господину Гурду за своего отца. Женщина оказалась его женой, по ее словам, она была родом из нашей страны, но так ли это, проверить не удалось, впрочем, наверное, это было не слишком-то важно. Тот человек, что похитил меня, и был моим тюремщиком, оказался просто их подручным, который выполнял всю грязную работу. Они и еще многие их сторонники были теперь арестованы и дожидались суда и вынесения приговора. Как говорил господин Гурд, Кайт возмущался, что, дескать, с ними слишком уж церемонятся, и давно известно, как следует поступить… Тем не менее, когда Кайт все же пришел ко мне, то первое, что я почувствовала, как сильно по нему соскучилась. ― Я зашел узнать, как вы себя чувствуете? ― спросил он, мягко улыбаясь и глядя на меня так, словно хотел произнести еще что-то очень важное, но не решался. ― Благодарю вас, ― отозвалась я, ― мне гораздо лучше. Собственно, все в полном порядке. ― Госпожа Акбулог, я должен сказать вам нечто очень важное. Стараясь выровнять дыхание, чтобы унять бешено колотящееся сердце, я тихо проговорила: ― Я слушаю вас, господин Кайт. ― Прежде всего я должен извиниться перед вами. ― За что же? ― изумилась я. ― Мне кажется, вы и сами это знаете, ведь… я думаю, что вы, должно быть, слышали мой разговор с господином Гурдом. Я почувствовала, как жарко запылали щеки; не в силах произнести ни слова, я молча кивнула. ― Ну, вот, ― продолжил Кайт, ― именно поэтому вы… расстроились и ушли из дома. ― Я не хотела, ― прошептала я. ― Прошу, ― уже громче и, как мне показалось, тверже и увереннее сказала я, ― простите меня! ― Вам не за что извиняться, ― он мягко улыбнулся и взял меня за руку, ― напротив, это я должен простить прощения. Я должен был сразу поговорить с вами, как только заметил ваше ко мне расположение. Я просто обязан был рассказать вам обо всем. ― Что вы, ― грустно вздохнула я, ― стоит ли и говорить о таком? Вы не обязаны были отчитываться передо мной, ведь вы же ничего мне не обещали. А если я… словом, я сама все это придумала. Так что тут только моя вина! ― Но должен был вести себя честно! ― Я лишь одного не могу понять, господин Кайт, ― сумев все же справиться с собой, я подняла на него глаза, ― почему вы бросили ее там одну? Вы же любите ее. ― Кого? ― удивленно взглянул он на меня. ― Ту женщину, о которой вы тогда говорили с господином Гурдом. Рейвен, так вы ее назвали. ― Рейвен? ― Кайт недоуменно заморгал. ― Ну, да. Вы сказали, ― мой голос дрогнул, ― что не полюбите меня, потому что у вас есть Рейвен. Кайт покачал головой, а потом потер рукой глаза, словно очень устал, и у него заболела голова. ― Вот оно что, ― вздохнул он. ― Акбулог, послушайте, вероятно, вы слышали не все, поэтому не совсем верно поняли. Никакая женщина, в которую я якобы влюблен, меня не ждет. Потому что женщина, которую я любил, моя жена, ее звали Доу, она… умерла больше трех лет тому назад. А Рейвен ― это моя дочь; ей четыре года. Сейчас о ней заботятся мои родители, и я именно об этом тогда господину Гурду и говорил: что мне придется взять на себя все заботы о ней. Я не могу вечно от них бегать, как бы трудно мне не было. Видите ли, мы с Доу росли вместе, и любили друг друга с детства. Мы буквально жить друг без друга не могли. Когда мы стали взрослыми, то решили идти по жизни вместе, но наше счастье было таким недолгим… Доу умерла в тот день, когда родилась Рейвен, и я не смог с этим смириться. Я не мог там больше оставаться, потому что чувствовал, что схожу с ума. Не понимал, почему все, абсолютно все: сам ход времени, семейный уклад, все дела в нашей в гостинице, ― идет по-старому. Словно ничего не произошло, а ведь на самом деле все рухнуло, Доу больше нет! А самое главное ― девочка. Она здесь, а ее мать умерла. Хотя если бы ее не было, Доу была бы рядом со мной. Он отвернулся и замолчал. Я подошла ближе и осторожно дотронулась до его руки. ― Вы просто были слишком подавлены. Но… мне кажется, вы не совсем правы в отношении своей дочки. Вы… она должна любить вас, а вы ее. Мой папа, например… Знаете, если бы у меня его не было, я была бы очень несчастна. Он любил меня, и мне с ним было так здорово! Так пусть же у вашей Рейвен тоже будет ее любимый папа. Разве она этого недостойна? ― Моя мать, ― вздохнул он, ― до сих пор, кажется, обижена на меня из-за этого, и это, честно признаться, доставляет мне немалые страдания. В глубине души я понимаю, больше того, уверен, что она права, но тогда, в те дни, я ничего не мог с собой поделать. А теперь… думаю, уже слишком поздно. Я сжала его ладонь. ― Знаете, мама всегда говорила, что выход можно найти всегда, нужно только постараться. И разве вы сами не поступили именно так, когда спасли меня? Вы вели себя, как самый храбрый и отважный человек на свете. ― Это другое, Акбулог. Вы были в опасности, кроме того, кажется, там мне даже стены помогали, ― улыбнулся он. ― Словно за моей спиной стояли и мои родители, и все предки, что жили там за много веков до моего рождения… Они не позволили мне бояться, отступить, и тем самым дать этим негодяям взять верх. А здесь… ― Почему же, ― улыбнулась я,― ваши предки не могут внушить вам не бояться своего прошлого и будущего? Когда умер мой папа, мама очень долго плакала, она говорила, что ее жизнь кончена. А вот теперь она часто повторяет, что прошлое нужно отпустить. И тогда будет не так больно. Правда, ― замялась я, ― не знаю, как это сделать… ― Вы не поверите, ― снова грустно улыбнулся Кайт, ― но моя мама говорит то же самое. ― Значит, это правда. ― Но… ― Кайт накрыл мою ладонь своей, ― видите ли, тут дело не только в прошлом. Дело в вас. ― Во мне? ― Я знаю, что вы… ― Я люблю вас, ― просто улыбнулась я ему. ― Я уже не боюсь сказать вам об этом, поскольку вы, должно быть, и сами догадались. Он кивнул и тихо проговорил: ― Вы тоже мне стали очень дороги. Это совсем не то, что я испытывал к Доу, но… вы удивительная девушка, добрая и чуткая. Я знаю твердо, что без вас моя жизнь не будет… наполненной. Без вас я не смогу быть до конца счастливым. У меня перехватило дыхание. ― Я давно это понял, ― продолжал Кайт, ― наверное, еще тогда, когда мы с вами гуляли там, в горах. А когда я понял, что могу потерять вас, у меня больше не было сомнений. Но рассказать вам обо всем… дело в том, что я не хочу сделать вас несчастной. ― Большего несчастья, чем знать, что вы меня не любите, трудно представить. Но теперь я когда я из ваших уст услышала, что дорога вам, счастливее меня никого на свете и быть не может. ― Но мне, ― он продолжал все так же грустно улыбаться, ― придется, наверное, уехать. Я глубоко вздохнула: ― Вы должны быть там, где ваша семья, где вас ждут. ― Если бы я смел просить вас… ― Вы, ― выдохнула я, ― действительно… ― … но я не имею на это права, ― перебил он меня. ― Но почему? ― я решительно ничего не могла понять. ― Потому что вы слишком молоды, Акбулог, и это несправедливо обрекать вас на такую жизнь. ― Какую? ― я все еще ничего не понимала. ― Какую привык вести я: заботиться о нашем доме, о гостинице, а сверх того и о моем ребенке. Я улыбнулась, не замечая, как по щекам потекли слезы. ― Так, значит, дело только в этом? ― А разве этого мало? Я положила руки ему на плечи и взглянула в его глаза. ― В таком случае, вы зря беспокоитесь обо мне. Я думаю, что со всем справлюсь. Если вы будете рядом со мной. Что же касается вашей дочери, то я уже сейчас хочу как можно скорее познакомиться с ней. А Доу… неужели вы думаете, будто я стану ревновать? Это ваше прошлое, и я могу и должна уважать его. Поэтому прошу, не гоните меня! Если, разумеется, я нужна вам, то я буду рядом! Он хотел было еще что-то возразить, но я продолжала смотреть ему в глаза, и в следующий миг он поцеловал меня… Мама заглядывает ко мне в комнату и обеспокоенно спрашивает: ― Ты готова, дочка? Все ждут только тебя? Мама, разумеется, поняла меня, когда я сообщила о том, что люблю Кайта, и что мы хотим пожениться и уехать. ― Я, конечно, буду безумно скучать, дочка, но что поделать: дети растут и покидают дом, ― вздохнула она. Я обняла ее, не говоря ни слова, поскольку расплакалась бы тут же. ― Хоть твой будущий муж живет далеко, но все же не на другой планете, ― сказал господин Гурд, ласково обнимая маму. ― Вы всегда сможете приехать в гости. ― Вы тоже будете у нас желанными гостями, ― улыбнулся Кайт. ― Главное, чтобы вы были счастливы, ― сказала мама, переглянувшись с господином Гурдом. ― Думаю, ― сказал мне позже Кайт, ― они неплохо поладят. ― Я была бы рада, ― отозвалась я. ― Иду, мама! ― кричу я через дверь и встряхиваю головой, чтобы прогнать ненужные мысли; мне ведь нужно еще проверить, все ли вещи собраны, чтобы ничего не забыть. Мы выходим из дома, я в последний раз оборачиваюсь, чтобы проститься с этими стенами, которым безгранично благодарна, ведь именно здесь я обрела свою настоящую любовь. Мама и господин Гурд стоят рядом, рука об руку и машут нам, когда мы с Кайтом садимся в экипаж. Я тоже радостно взмахиваю рукой, когда экипаж трогается с места. Я делаю глубокий вдох, словно собираюсь нырнуть в глубокую реку, кладу голову Кайту на плечо и закрываю глаза. Он крепко прижимает меня к себе, и экипаж трогается с места, унося меня навстречу новой жизни.