Выстрел

When passion rules the game, I ain't got no control, when my heart's in flames. How can we stand the heat When love is all we need? — «Passion Rules The Game», Scorpions.

      День не задался. Шерлок сидит напротив Уотсона, вытянув ноги и перекидывая из одной ладони в другую пистолет. Понимая, что скоро получит по рукам за баловство с оружием, он морщится так, словно чует мерзкий запах неудавшегося эксперимента, но это единственное, что успокаивает в данную минуту. Джон же пьет чай и, не обращая внимания на Холмса, перечитывает одну из любимых книг детства.       — Скука!       Выстрел в исстрадавшуюся стену не заставляет себя ждать. Благо миссис Хадсон в гостях у соседки, обсуждает их с Джоном незабвенный роман.       Уотсон поднимает взгляд на соседа, смотря на него задумчиво, затем зачитывает, усмехнувшись:       —  «В ярости Смауг разносил скалы, дробил камни бешеными ударами своего огромного хвоста; терраска, опаленная трава, камень, где сидел дрозд, стены, покрытые улитками, узкий выступ превратились в кашу, на долину обрушилась лавина обломков. Смауг, оказывается, украдкой выбрался из логова, тихо поднялся в воздух и затем медленно и тяжело, как чудовищная ворона, полетел вокруг Горы, думая поймать врасплох кого-то или что-то на западной стороне и найти дыру, через которую пролез вор. Когда он никого не нашел и не увидел дыры там, где рассчитывал, то впал в дикую ярость и начал крушить ненавистный склон».       — Безвкусица и бесцветность, — заявляет Холмс, собираясь выстрелить снова, затем, однако, опускает пистолет. — Коли мне вреден кокаин, Джон, не нальешь мне тоже чаю? И, пожалуйста, не перепутай чашки, в одной из них я вымачивал аконит, чтобы приготовить яд. Один из лучших! При введении в тело человека вызывает аритмию и удушье. Идеальное незаметное убийство.       Уотсон не обращает никакого внимания на негативные комментарии «впавшего в ярость» детектива и лишь ухмыляется про себя.       — Чашка уже десять минут стоит на столе перед тобой, гений — я взял чистую из сушилки и, перед тем как налить туда чай, сполоснул ее собственными руками.       Шерлок вздыхает так театрально, словно готов испустить последний дух, ей богу, и, конечно, он сам убеждает себя в том, что это не манипуляция, чтобы привлечь внимание Джона. Он любовно держит в руках Глок-17, проводит по нему пальцами, по чуть горячему, остывающему дулу, совершенно не заботясь о том, что это банально опасно. Шерлок приставляет пистолет к собственному горлу.        — Пуф.        Отводит оружие в сторону, и точно знает, что еще чуть-чуть и доиграется, что Джон заберет у него пистолет, посмотрев тем-самым-взглядом, словно Холмс — шаловливый большой ребенок. Но Джон пока терпит, даже брови не поднимая, все так же сосредоточившись на «Хоббите».        — Мне скучно. Джон.        Шерлок прищуривается, перекидывает пистолет в другую руку и откладывает его на подлокотник кресла. Затем берет в руки чашку, словно обратил внимание на нее только теперь и, сделав глоток чая, морщится. Холодный.       — Джон. Художественная литература не может быть интереснее меня.       Уотсон лениво поворачивает голову в сторону Шерлока и бросает на него взгляд, наполненный скептицизмом настолько, насколько возможно. С щепоткой веселья, разумеется.       — Ты в этом так уверен? Толкин, знаешь ли, был достаточно выдающимся писателем, — скромно отзывается Джон, не собираясь устраивать лекцию. — Хотя на твоем жестком диске наверняка нет этой информации.       — А я единственный в мире консультирующий детектив.       Шерлок смотрит на него в упор, поигрывая пальцами по подлокотникам кресла.       — И к тому же упомянутый тобой лингвист, поэт и оксфордский профессор уже лет сорок как в могиле, а мне скучно сейчас! — требует Холмс, получая в ответ лишь в удивлении вскинутые брови. — Джон.       — Ты прав, — отвечает он, словно только что что-то осознал, откладывает ноутбук с электронной версией книги в сторону и поднимается с кресла. Он подходит к Шерлоку и, наклонившись к нему достаточно близко, аккуратно забирает из его руки чай, который тот все равно допивать не будет.       — Толкин может подождать, а посуду следует помыть сразу, — после чего отстранятся и с возмутительным спокойствием уходит на кухню.       Шерлок прищуривается, смотря ему в след, встает и шествует босиком на кухню. Проведя пальцами по колбам на столе, занятым какими-то кислотами и щелочами, он подходит к Джону со спины, вплотную, тянется за чашей Петри в раковине, одной из сотен в этом доме, выливает из нее воду и, обернувшись, ставит ее на стол, чтобы спустя каких-то полчаса развести там полчище особенных грибков.       — Если бы миссис Хадсон не была столь занята сплетничеством, она бы оценила твое рвение к домохозяйству.       — Кто-то из нас ведь должен этим заниматься.       Джон тщательно моет чашки, отработанными до автоматизма движениями — с Холмсом только хозяюшкой быть и остается. Затем поворачивается к столу и берет с него полотенце. Но полотенце брошено самим Уотсоном на самый край (он сам его туда бросал меньше получаса назад, оно не должно быть отравлено), а Шерлок стоит аккурат перед Джоном, поэтому Уотсон тянется за целью поднырнув своей рукой под руку Шерлока, не заботясь о том, что его ладонь мокрая и холодная. Получив желанный предмет кухонного инвентаря, он выпрямляется, опирается о стол для готовки и принимается невозмутимо вытирать чашки — такими же отработанными движениями, какими их мыл — внимательно смотря на Шерлока.       — Кто-то должен! — Шерлок ухмыляется, то ли как шкодный дух, то ли как довольное дитя. Он стоит, сложив руки, и так же смотрит на Уотсона. — Играем в гляделки? У меня в духовке размораживается чужая почка. Ты ведь не хочешь, чтобы она поджарилась?       — А что, неужели поджаренная почка не пригодна ни для какого опыта? — Джон мягко отталкивается от столешницы и подходит к сушилке, чтобы поставить чашки туда.       — Разве что для сравнения вкуса с каким-нибудь мясом, но я все-таки детектив, а не каннибал.       Холмс выключает духовку, но не достает свой «эксперимент», ибо это попросту чревато. Ведь Джон не в курсе, что Шерлок умудрился запихать туда несвежий орган, сплошь наполненный личинками мясной мухи. А если врач увидит это на обеденном столе, то чашки, которые он так заботливо решил поставить в сушилку, полетят в него.       — И я бы, пожалуй, съел тебя, а не почки какого-то старого почтальона, больного гепатитом, у которого, к тому же, был просто ворох венерических заболеваний.       — Да? И какой же вкус ты желаешь ощутить, поглощая меня?       Наконец Шерлок переходит от невинных метафор к двусмысленным. Суть эмоциональной дуэли, в которую Холмс упрямо втягивал Джона с того момента, как взял — без какого-либо разрешения, это же Шерлок — его пистолет, была в том, чтобы выяснить кто первым потеряет терпение, и на этот раз детектив изнывал от скуки, поэтому больше затягивать не собирался. Но у этой игры был один интересный нюанс — побеждали в конечном итоге оба.       — Думаю, что-то между китайской лапшой и благодатью несуществующих ангелов.       Шерлок встает у стола, принимая такую позу, что бедный синий халат, видавший виды, уже вовсю сваливается с левого плеча.       — Ну или чая, который ты постоянно пьешь, или кофе, потому что ты пьешь его очень много на работе, потому что сейчас январь, а пациентов очень много, поскольку в Лондоне грипп, и все с соплями идут к тебе, а по ночам тебе не даю спать я, а так как из-за меня же ты не успеваешь завтракать дома и делаешь это на работе, а там стоит бесплатный автомат для работающих в заведении, то ты точно не упустишь такой возможности, как поддерживать себя если не крепким чаем, то хотя бы второсортным кофе в пластиковых стаканчиках.       — Звучит так, словно ты способен заменить мной все свое меню.       Кухня у них небольшая, от обеденного стола до кухонного гарнитура в прямом смысле рукой подать. Это Джон и делает, чтобы коснуться ткани халата, бесстыдно оголившей плечо и ключицы консультирующего детектива, проводит пальцами по кромке воротника, слегка касаясь кожи, и подцепив его, ненавязчиво стягивает еще ниже. Вероятно, пошевелись сейчас Холмс, и эта ненужная часть гардероба окажется на полу.       — Тебе не кажется, что я уже это сделал?       Шерлок смотрит на Джона несколько испытующе, с явным и неприкрытым интересом — да и что там прикрывать, честное слово? — дергает плечом и только пуще усмехается, когда ткань наконец сползает, а рукав оказывается в какой-то жиже одного из лабораторных сосудов. За зиму выдалось несколько действительно муторных и выматывающих дел, а потому Холмс несколько похудел, и, возможно, действительно только Джоном и питался.       — Видимо, мне следует лучше следить за твоим рационом.       Уотсон и сам смотрит плотоядно на худощавое тело — неизвестно еще, кто сегодня станет первым блюдом — и коснувшись рукой талии Шерлока, большим пальцем проводит по его ребрам. Джон не хирург, но ему достаточно часто приходится мыть руки антибактериальным мылом и носить перчатки с тальком, поэтому ни о какой нежной коже не идет речи — подушечки пальцев врача откровенно грубы.       Шерлок прикусывает щеку изнутри и, как кот, выгибается ближе к Джону, все также опираясь о столешницу, отчего смахивает на пол заготовку для одного из опытов вместе с рядом пробирок, благо, пустых. По правде говоря, он бы сейчас даже позволил себе невозможное — стряхнуть со стола все к чертовой матери и угробить все эксперименты, покоившиеся в различных сосудах, чтобы только Уотсон разложил его на гребанной столешнице.       — О, я только что уничтожил чистую культуру микроорганизмов, — на полу покоится чаша Петри, где разрасталась колония бактерий.       — Вероятно, ты настолько голоден, что готов на убийство.       — Я выращу новую колонию. Где-нибудь в твоей чашке.       — Я подарю тебе сервиз, чтобы твои бактерии построили себе суверенное государство, но все же предлагаю перенести наш ужин в гостиную.       Джон говорит, наклонившись к шее Холмса, жадно втягивая запах чистого тела — никакой беготни по городу (к прискорбию детектива), вообще никаких выходов из дома сегодня не было, и запахи геля для душа и шампуня уже давно выветрились, поэтому Шерлок пахнет лишь Шерлоком — только запах Холмса и его возбуждения.       Шерлок отстраняется от Уотсона, но хватает его за рукав и тянет за собою в пресловутую гостиную, где тепло, горит камин, зажжены все лампы и открыты шторы — подглядывай не хочу. Дверь, как обычно, никто не запирал, но миссис Хадсон еще долго будет обсуждать с миссис Бустер роман ее квартиросъемщиков. Холмс теряет халат по пути, просто сбрасывая его окончательно, и остается только в серых пижамных штанах.       Босой, растрепанный от неожиданного сна в кресле, да и кудри были сто раз взъерошены от скуки, но в глазах пляшут такие черти. Ей богу, в Шерлока вселился шкодный дух!       Едва они оказываются в отдалении от экспериментов Холмса, Джон притягивает его к себе и целует — прямо напротив окна. Уотсон никогда не замечал в себе склонности к эксгибиционизму, по крайней мере, до встречи с Шерлоком. Шкодность, знаете ли, заразна, а демоны их душ давно приноровились играть друг с другом — дурное влияние. Поцелуй откровенный и долгий, и вполне возможно, какая-нибудь соседка с биноклем, живущая напротив их окна, сейчас может наслаждаться абсолютной эротикой, неумолимо переходящей в порнографическую картину.       Шерлок не был бы Шерлоком, если бы в первую очередь не расстегнул штаны Джона и не проник под них ладонями, шаловливо и совершенно нагло сжав его член в своих музыкальных пальцах, сначала сквозь ткань, а потом уже пробравшись за резинку трусов. Сам же Холмс предсказуемо ходит по дому без нижнего белья. Он нехотя отрывается от плоти Уотсона чтобы переключить все внимание на фланелевую домашнюю клетчатую рубашку (спасибо, сегодня без джемпера).       Джон прикусывает губу, когда нежной плоти касаются прохладные пальцы, и усмехается, наблюдая недовольство Холмса всеми его пуговицами — он совершенно не собирается ему помогать. Шерлок — сплошная эмоция и каждый ее переход отражается на лице детектива, в особенности в моменты расследования и наедине с Джоном. Само осознание того, что Уотсон вызывает у Холмса столько же чувств, сколько работа, откровенно льстит и лишь способствует возбуждению. Шерлок в такие моменты похож на кота, даже его повадки и жесты напоминают кошачьи: огромный ягуар-меланист, который не был способен остановиться, будучи увлеченным охотой или игрой. И, собственно говоря, не считал это нужным.       Но Уотсон умудрился сделать то, что никому не было под силу: Майкрофт годами пытался укротить нрав брата, запирая его в клетках и круглосуточно наблюдая, словно смотритель заповедника, но Джон укрощением не занимался — он Шерлока приручил. А если быть точным, Холмс младший сам захотел быть прирученным Уотсоном. И Джон не переставал испытывать наслаждение от этой мысли, не сдерживая во взгляде любовь и восхищение, устремленные на Шерлока и больше ни на кого в этом мире.       Справившись с десятком пуговиц, Холмс едва ли не издает победный клич, когда под его руками оказывается теплая, чуть смуглая грудь Уотсона, к которой тот с огромным удовольствием припадает губами, целуя и вылизывая, уделяя особое внимание выступавшим косточкам ключиц. Шерлок гладит его торс и пресс, ибо грешно прятать подобную роскошь за слоями фланели и шерстяной вязки, но детектив доволен тем, что всё это принадлежит ему. Он сам опускается на колени, хотя Джон ему и не приказывал (там бы колени сами подогнулись в то же мгновение, он уж себя знает), а потом стягивает с него и штаны, и нижнее белье. Не медля ни секунды, Шерлок вбирает его вставший, налитый кровью член в свой невозможный рот. Холмс делает этим ртом безупречно две вещи: оскорбляет идиотов и отсасывает. Ему приносит огромное удовольствие ощущение тяжести на языке, вкус предэякулята Уотсона и осознание того, перед кем он стоит на коленях.       Джон обожает в их отношениях то, что зачастую они предугадывают желания друг друга. Они так долго были вместе исключительно как партнеры — детектив и его блогер — что действовали идеальной командой. Это же неминуемо перенеслось и в постель — они были единым отлаженным организмом, и как бы ни менялась ситуация, чувствовали друг друга идеально.       Шерлок любит слова, любит голос Джона, особенно когда тот получает удовольствие, от чего речь Уотсона состоит из наслаждения — из довольства Холмсом. А сам Джон очень, очень хочет его похвалить. Рука врача ложится на кудрявую голову, намекая на управление процессом, но пока позволяя детективу действовать в собственном ритме. Пальцы зарываются в кудри и слегка тянут за пряди, чтобы снова их отпустить.       — Умница, Шерлок.       Холмс весь ластится к Джону, заглатывает глубже, вцепляется пальцами в его бедра, но не до боли, хотя и ощутимо, прикрывает глаза и едва ли не потирается щекой о его кожу. Его губы плотно обхватывают ствол, да и щеки тот втягивает до боли в собственной челюсти — все, лишь бы доставить его доктору удовольствие.       Однажды Лестрейд грубо нарушил идиллию единения члена Джона и рта Шерлока, когда ворвался с очередным делом на Бейкер-стрит и застал Холмса глотающим, прижавшимся носом к паху Уотсона, а самого Джона — залившегося краской, но все-таки кончающего в горло детектива.       Вот и сейчас Шерлок сосет, довольствуясь моментом, слово бы желая заурчать. Но и себя он обделять не хочет — свободная рука, что не обхватывала основание плоти Джона, скользит по его собственному члену через ткань пижамных штанов, пока та пропитывается вязким предэякулятом.       Джон рвано выдыхает, когда Шерлок особенно четко ловит ритм, так, что с каждым движением язык восхитительно проходится по самому чувствительному местечку под головкой, однако, каким бы потрясающим ни был минет в исполнении его детектива, не хочется заканчивать все вот так. Шерлок тянется рукой в собственные штаны, но Уотсон знает, что сейчас Холмс хочет не просто удовлетворения своего желания — он всей душой жаждет игры.       Резко вцепившись в шелковистые волосы, Джон сильно тянет, вынуждая Холмса закинуть голову назад и посмотреть на него.       — Руки, Шерлок, — низкий, четкий голос, сочетающий в себе сталь и ледяное спокойствие, не имеет ничего общего с восхищёнными строками блога о гении Холмса и с мягкими шерстяными свитерами. — Ты не прикоснёшься к себе, пока не получишь от меня разрешения.       Шерлок пошло, совершенно бесстыдно, облизывает раскрасневшиеся губы, собирая с них собственную влагу, смешанную с предэякулятом Джона. Он чувствует на языке приятность мускуса и чего-то еще, совсем неуловимого. Холмс смиренно кладет ладони на свои колени, но перед этим не упускает возможность стянуть с себя штаны так, чтобы Джон видел его истекающий блестящий член.       — Стоп-слово?       — Выстрел.       Игра началась.