Выстрел

      Шерлок бросил взгляд на пистолет, что лежал на расстоянии вытянутой руки от Джона, на столе, куда детектив переложил его на всякий случай. У Холмса была странная фантазия — ему хотелось, чтобы к его шее (да куда угодно!) было приставлено оружие. Возможно, он мог бы кончить, даже не прикасаясь к себе. Сталь и приказной тон капитана пятого Нортумблерлендского заставляли его потерять любую связь с Чертогами Разума и забирали под власть похоти и жажды совершенного подчинения.       Джон выпустил черные кудри и провел по скуле Шерлока костяшками пальцев. Большим он коснулся идеально очерченных губ, что раскраснелись цветом, который возжелал бы повторить любой помадчик. Но никто не видел Шерлока таким, кроме Джона — несчастные, они даже не осознавали, насколько бедны, лишенные возможности созерцать настоящего детектива без всех его масок. До встречи с простым военным в отставке, Холмс не испытывал желания покориться кому бы то ни было. Он хотел подчинения в глубине своей души, но не было подходящей кандидатуры, чтобы ему это показать. А Шерлок Холмс был тем, кто никогда не разменивается по мелочам.       Уотсон слегка надавил на припухшую нижнюю губу, заставляя открыть рот, в котором только что был член Джона. Он проник пальцем внутрь и надавил на язык Холмса, возвращая тому призрак ощущения тяжести возбужденной плоти. Джон посмотрел туда, куда взглянул детектив. Шерлок был прекрасен, когда его губы смыкались кольцом вокруг чего-либо, а ведь это могли быть не только пальцы или член.       Джон протянул руку к столу и взял с него Глок. Тяжесть. Ощущение пистолета в ладони было приятным, Уотсон любил его с тех пор, как взял оружие в первый раз, еще даже не умея стрелять. Теперь же пальцы уверенно обхватывали рукоятку, а указательный привычно ложился на спусковой крючок. У пистолета не было курка, его невозможно было поставить на предохранитель — впрочем, если бы он и был, Шерлок бы оставил курок взведенным. Глок-17 был создан так, чтобы стрелок мог воспользоваться им, как только выхватит и наставит на противника. Но и нажатие на спусковой крючок должно было быть сильным и осознанным, однако наверняка были случаи, когда даже у опытного стрелка по пальцам проходила судорога или сводило руку. Любое оружие — тема, сопряжённая с риском. А это то, что всегда неизменно заводило Холмса.       Джон надавил на острые нижние зубы подушечками среднего и указательного левой руки, чтобы Шерлок открыл рот, и вложил в него пистолет так, что успевший остыть после стрельбы ствол лег на язык.       — Соси.       Шерлок обвел языком дуло, чувствуя вкус стали, пороха и соли — странное сочетание, незнакомое и непривычное — Джон никогда не использовал пистолет в подобном значении. Губы обхватили прохладный ствол так, словно это был теплый и твердый член самого Уотсона. Он не прикрывал глаза, не стеснялся, а лишь смотрел на него из-под полуприкрытых век своими невозможными бирюзовыми глазами, брал пистолет глубже в рот и сосал, втягивая щеки, как делал до этого с Джоном, вылизывал сталь, заглатывал глубже, практически касаясь губами пальцев капитана пятого Нортумберлендского полка.       Шерлок прекрасно осознавал, насколько опасно огнестрельное оружие, особенно если его дуло ты берешь до самого горла, и оно не стоит на предохранителе, но понимая, что пистолет находится в твердых руках Джона (в его руках), он не думал об этом, а лишь смотрел на него, стоя на коленях, и выполнял приказ своего командира. Шерлок был безумен до всего, что было связано с Джоном и его армейским прошлым, являвшимся стержнем его настоящего, его силой — и абсолютной слабостью самого Холмса.       Впервые Уотсон поставил его на колени, когда Шерлок его об этом даже не просил. Тогда Джон не произнес и слова. Детектив крутил в руках его армейские жетоны, будучи до ужаса любопытным созданием, а после — надел их на шею тогда уже друга и любовника, проверявшего наличие патронов в магазине, а сам опустился на пол перед ним, завороженно глядя на сочетание смуглой кожи груди, блестящие «медальоны смерти» и на руки, уверенно держащие оружие.       Единственный, кому Шерлок желал подчиняться, был среднестатистический — для всех — отставной армейский врач, но Джон являлся для него самым лучшим, самым желанным, самым потрясающим существом, которого ему в дар послала судьба. Ради него Холмс был готов прыгнуть с крыши, убить кого угодно, захватить весь мир, и сосать холодный ствол его армейского пистолета. Все, ради того, чтобы услышать: умница, Шерлок.       Сказать, что Холмс выглядел распутно — ничего не сказать. Потому что хладнокровный, зацикленный на расследованиях детектив сейчас представлял собой дикое, бесстыжее зрелище. Теперь и огнестрельное оружие официально входило в список фетишей армейского врача — вместе с эксгибиционизмом, ведь они по-прежнему позировали напротив не зашторенного окна.       Член Уотсона болезненно нуждался во внимании, в то время как отставной военный, наблюдая сверху вниз за развернувшейся картиной, ощущал фантомные ласки, достававшиеся безжизненному куску термостойкого пластика — безжизненному и смертоносному. Джон левой рукой коснулся лба Шерлока, убирая с него кудрявые пряди и поглаживая по голове. Указательный палец правой дернулся, слегка надавив на спусковой крючок, когда рука удобнее перехватила рукоятку. Джон медленно начал совершать пистолетом движения вперед-назад, наблюдая, как алые губы так же плотно сжимаются вокруг ствола. Уотсон трахал рот Холмса выверенными аккуратными толчками — не хотелось, чтобы мушка Глока повредила нежное небо или щека была оцарапана затвором. Грязное желание причинить партнеру боль отчетливо сформировалось в голове Уотсона, но это он сделает не так — сегодня Джон оставит шрамы на бледной коже, пометив алым свою собственность.       — Можешь ли ты представить, насколько порочно выглядишь сейчас, Шерлок? — Уотсон нежно давит на затылок детектива, перебирая волосы пальцами, словно поглаживает кота. Затем касается его подбородка в мягкой просьбе открыть рот, и вытаскивает Глок из жаркого, влажного плена. За дулом пистолета тянется блестящая нить слюны, все еще соединяя его с Шерлоком, пока Джон не подносит пистолет к собственному рту, чтобы, смотря Холмсу в глаза, провести сухим языком по стволу, тщательно собирая всю влагу.       — Чего ты хочешь? — Совершенно буднично спрашивает он, закончив, и начинает расстегивать пуговицы на манжетах — сначала на правом запястье, затем на левом, перекладывая Глок из одной руки в другую. Больше не смотря на Холмса, словно бы всецело сосредоточившись на таком привычном занятии, Джон спокойно снимает рубашку, будто раздеваясь у себя в комнате, и начинает методично протирать ей пистолет. Скорее всего его придется разобрать и почистить — огнестрельное оружие не любит влагу — может сделать это сейчас? Уотсон любит чистоту и порядок, и если от мытья чашек и Толкина Шерлок еще мог его отвлечь, то не теперь — не в его нынешнем положении. А может продолжить захватывающее погружение в мир Средиземья? О, что может быть лучше — чтение в любимом кресле, пока Шерлок стоит перед ним на коленях, неподвижный и тихий.       Шерлок смотрит на Джона во все глаза. Смотрит, не наблюдает. Восхищается оголившимися крепкими плечами, которые хочется трогать пальцами, очерчивать губами их изгибы, вести языком по ключице, припадать к основанию шеи и спускаться ниже, ладонями лаская твердую грудь и пресс. Тело Джона сексуально и желанно, и Холмс никогда не упускает ни единой возможности насладиться открывающимся видом: Уотсон совершенен, и это его правда.       Джон, что ведет языком по блестящему от слюны пистолету, выглядит настолько развратно, что детективу хочется заскулить позорное: трахни меня, умоляя своего доктора, как последняя шлюха. Впрочем, порою доходило и до такого — в особенные мгновения совершенного нетерпения Холмса. Шерлок шумно сглатывает, приподнимается на коленях и тянется к нему рукой, ненавязчиво, пытаясь привлечь к себе внимание. Он невесомо трогает его пальцами за бедро, все еще скрытое тканью джинсов, которые тот предпочитал носить дома. Холмс смотрит во все глаза, с отчетливым желанием и просьбой: тебя хочу.       — Джон.       В тоне его голоса столько мольбы и смирения, столько просьбы и желания, подчинения и откровенной похоти. Похоти грязной, животной, прикрытой вящим повиновением и безотказностью. В его движениях покорность и нарочитая кротость, но только глаза выдают то, как Холмс жаден до Уотсона.       — Руки, Шерлок, — второй раз за сегодня одергивает его Джон. Холмс не должен касаться ни себя самого, ни его — без приказа, разумеется. Уотсон смотрит на него и слегка склоняет голову влево.       — Неужели мое имя — это все, что ты можешь сказать? — Скрещенные на груди руки небрежно сжимают пистолет и рубашку. Голос Уотсона низкий, сочащийся безразличием, Шерлоку необходимо постараться, чтобы привлечь его внимание по-настоящему. — В таком случае тебе нужно время, чтобы тщательно подумать над своими желаниями — ты будешь сидеть здесь, пока я не разрешу тебе подняться.       С этими словами врач выпрямляется выходит из гостиной, ни разу не обернувшись, и направляется в свою комнату. Стоит отметить, что ходить с каменным стояком, находящимся вне расстегнутых джинсов, не особо заманчиво, и хочется совсем иного, поэтому Шерлок уверен, что Джон сейчас положит Глок в ящик прикроватной тумбочки, бросит рубашку в стирку и вернется. Наверняка он уже рассчитал сколько секунд займет каждое из этих действий, прибавив к ним возможный поиск наручников, но Холмс совершенно точно начнет волноваться, когда военный в отставке не придет через рассчитанное детективом время — один из тюбиков смазки хранится в гостиной, а презервативы им, как сдавшим все анализы по настоянию Джона, не нужны. Но Шерлок не знает, что Уотсон планирует найти еще одну вещь, точнее — комплект.

***

«Пусть он отымеет тебя на столе, пока ты дважды не попросишь пощады. P.S.: Мои маленькие связи дарят мне столько же привилегий, сколько твоему брату — его большая власть».

      Небольшое послание без подписи умещалось на обратной стороне фотографии, занимая всю ее площадь, несмотря на мелкий почерк. Буквы были округлыми, без украшений, но слова написаны размашисто и широко. Лишь по контексту можно было догадаться, какой личности принадлежат эти строки. И по тому, что изображалось на обратной стороне карточки. В ту ночь Шерлок и Джон возвращались домой после удачно раскрытого дела — уже в такси Холмс решил начать праздновать, поэтому Уотсон сказал водителю высадить их, и они оба, возбужденные до предела, побежали в ближайшую подворотню, как подростки. Кадр стоящего на коленях перед Джоном Шерлока был, можно сказать, классическим в их практике. И именно его запечатлела Адлер — Уотсон даже не хотел задумываться, как, и почему-то, обнаружив под дверью квартиры подарок (Шерлоку, а не Джону, но Уотсон пока решил скрыть этот факт), в день, когда вернулся с работы пораньше, не был ни зол, ни возмущен, а лишь чуточку удивлен тому, что Эта Женщина вообще жива. Теперь у Джона был снят груз с души — ведь информация о том, что Ирен в здравии, больше не была ложью. Но подарком являлась вовсе не фотография, она лишь была прикреплена к рукоятке блестящего, новенького стека, размещенного по диагонали в большой черной коробке, мастерски обклеенной внутри упаковочной бумагой с таким же темным, сдержанным принтом. С обеих сторон от главного аксессуара аккуратно лежали еще две достаточно интересные игрушки, ни капли не выбивающиеся из общего стиля — напротив, тонкий ремешок из натуральной кожи и блестящая металлическая пробка дополняли подарок невероятно гармонично.

***

      Стек лежал в руке просто замечательно — почти так же замечательно, как пистолет.       — Ты подумал, Шерлок? — Джон зашел в гостиную, аккуратно положил на журнальный столик наручники и два маленьких сувенира Этой Женщины и подошел к покорно сидящему в той же позе, в которой его оставили, Холмсу. Уотсон провел левой рукой по всей длине стека, пробуя инструмент на ощупь, наслаждаясь этим, не намеренный использовать его на детективе, пока тот не ответит.       Те семь минут показались ему бесконечно долгими, словно он застрял в вязкой субстанции — или в особенно загруженный день в Скотланд-Ярде, состоявшем из сборища одних лишь идиотов и простофиль (хорошо, Лестрейд в их число уже не входил, но не в этом суть), или вовсе упал, закутанный в пальто, как уже бывало, в Темзу. И только шаги Джона по лестнице заставили его выйти из своеобразного транса, в который тот умудрился погрузить себя.       Стоило Холмсу поднять глаза на вошедшего Уотсона, как член дернулся, словно бы кровь хлынула в него еще сильнее, потемнел больше, прижимаясь к его подтянутому обнаженному животу. Шерлок запрещал себе уходить в Чертоги Разума во время подобных игр, но не анализировать, кажется, он не мог. У его мыслей не было кнопки отключения, словно это был режим, который тот активировал по необходимости — нет, это было бесконечное исследование ряда визуальных, и не только, данных.       Шерлок увидел стек в руках Джона, и словно стрелой в его голове пронеслись те дни на Бейкер-Стрит, Эта Женщина и мелодия. Мелодия, которую тот написал. Не для нее, не о ней. Холмс писал лишь то, что чувствовал, тем самым стараясь понять природу собственных эмоциональных переживаний тех или иных коллизий. Он словно бы подорвался что-то произнести, сказать о Ней, потому что знал, что Джон сам не купил бы жесткий хлыст, не взял бы его собственный из морга (безусловно), да и тот был потрепан временем и экспериментами, и оставалась лишь Она.       Оторвавшись от созерцания стека, Шерлок переключил все свое внимание на Джона в целом. Столь изящный инструмент в его руках был непривычен, он скорее подходил самому Шерлоку, но… Впрочем, Холмс бы только взял его и передал Уотсону, поскольку не ему им пользоваться. Не ему. Казалось, что он застыл на полчаса, задумавшись, загулявшись в коридорах собственных воспоминаний, однако прошло всего несколько секунд.       — Я хочу, чтобы ты использовал его. Я хочу, чтобы ты ударил меня. Я хочу, чтобы ты заклеймил меня своим.       Уотсон прищуривается, все еще оценивая подарок — ранее они не использовали подобные игрушки. Но Шерлок жаждет именно этого — порки. Чего же он ожидает получить от нее: боль, унижение, наказание? Нет, вовсе нет. Шерлок сам озвучил желаемое: он хочет принадлежать Джону. И теперь перед Уотсоном стоит задача присвоить Холмса себе, забрав его от всего окружающего, от воспоминаний и даже от Чертогов Разума. Попросив Джона заклеймить его своим, Шерлок мог даже не осознавать, что хочет свободы — в особенности от своего гениального ума. Единственный способ подарить детективу отпуск от самой главной своей части, это заставить его сфокусироваться на чем-нибудь ином. Сегодня Джон заставит его смотреть только на него и думать лишь о своем доминанте.       Уотсон мягко прикасается стеком к шее Шерлока, ведет по ней и останавливается на подбородке, желая, чтобы Холмс запрокинул голову.       — О ком ты думаешь сейчас, Шерлок? — В голосе отставного военного нет ревности, во взгляде даже близко не мелькает подозрения, он внимателен и спокоен. Джон знает ответ на свой вопрос — но Шерлок должен его озвучить сам.       Холмс запрокидывает голову, но все же смотрит на Уотсона. Он отвечает тихо, спокойно, не отводя взгляда и не пытаясь что-либо скрыть, ведь в подобные, особые моменты он — открытая книга, а не великий гений дедукции, поскольку сам всячески старается отключить свой разум.       — Я вспомнил о Ней. А потом подумал о музыке. О той, что написал. О том, что я все-таки умею чувствовать. И о том, что данное осознание привело нас в этот момент.       Холмс искренен и честен, и это едва ли не редчайшие моменты откровения, ведь чаще всего он — импульсивный, заносчивый, откровенно противный человек, которому вся жизнь — скука, и эту скуку может развеять разве что новая сложная загадка, которая активирует Шерлока как физически, так и эмоционально.       — Она бы хотела быть на твоем месте. Но на твоем месте не быть никому.       С запрокинутой головой Шерлоку было говорить неудобно, а потому и без того бархатный, низкий голос, приобретает чуть большую хрипотцу и сексуальность.       — Только ты.       Хороший Шерлок, честный Шерлок — честный с Джоном. Сердце Уотсона тает от искренности партнера, от осознания того, что он отпускает себя с ним, не боясь своих эмоций и не игнорируя их. Взгляд Джона теплеет, губы складываются в легкую улыбку и говорят твердо:       — Встань и разденься.       Уотсон убирает стек от подбородка Холмса и откладывает его на стол. Позже он воспользуется им по-настоящему, но к тому моменту Шерлок не сможет связно мыслить и вспоминать прошлое — он будет сосредоточен на Джоне полностью. Дождавшись, когда Холмс выполнит приказ, Уотсон берет наручники. Он закрепляет их на запястьях Шерлока, который протягивает руки, предугадав просьбу своего доминанта. Джон оглаживает скованные друг с другом кисти, симметрично выводя большими пальцами круги на ладонях музыканта, затем касается выпирающих на запястьях косточек.       — Сегодня тут останутся следы, Шерлок, — предупреждает он, внимательно смотря детективу в глаза. Холмс не знает о намерениях врача, точнее — не знал, но теперь может догадаться. Шрамы будут видны не долго, но они не всегда смогут быть скрыты пиджаком или рубашкой, и Шерлок должен знать о последствиях — и всегда иметь возможность сказать их кодовое слово.       Впрочем, детектив отвечает лишь внимательным взглядом, выражающим не упрямство и браваду, а понимание и принятие.       — Встань под крюком, — говорит Уотсон, а сам подходит к камину, на полке которого свернувшись змеей лежит веревка — полностью отвечающая его планам. Джон берет ее в руки, подходит к журнальному столику и, скинув обувь, взбирается на него, чтобы перекинуть аркан через крюк. — Подними руки, — приказывает Джон. Он продевает веревку под цепью наручников, подтягивает ее выше, пока фиксаторы не впиваются в нежную кожу запястий, и заставляет Шерлока схватиться за нее — так будет легче. Затем закрепляет конструкцию и спускается со стола.       Холмс твердо стоит на полу на полной ступне, вытянутый в струну, подобную тем, на которых он играет, держа в руках скрипку.       Белоснежная кожа мягко светится в лучах подглядывающего в окно солнца. Поза не доставляет дискомфорта — но это временно: вскоре затекут руки и устанет спина, заставляя напрягаться каждую мышцу грациозного тела. Шерлок будет вынужден переминаться с ноги на ногу, выбирая между стоянием на цыпочках и болезненным для запястий висением на руках. Но Шерлок выдержит — ради того, чтобы доставить удовольствие Джону.       — Потрясающий, — Уотсон медленно обходит Холмса вокруг, любуясь результатом своих действий. Это лишь заготовка — финальная картина будет представлять собой изнывающего Шерлока, с яркими, горящими на белом фоне алыми меткими, умоляющего Джона о большем.       Уотсон останавливается перед детективом и касается его живота, мягко перемещая пальцы на талию. Прикосновения доктора мягкие и невесомые — идеальные, чтобы заставить мышцы пресса рефлекторно сокращаться, а пульс — участиться. Щекотка представляет собой не менее жестокий способ воздействия, чем боль. Но Джон не собирается заниматься этим весь день — ведь Холмс еще не получил награду за послушание и искренность. Уотсон скользит левой рукой по телу Шерлока, оглаживает надплечье, шею и зарывается пальцами в густые волосы, притягивая к себе для поцелуя. Уотсон сам встает на цыпочки ради этого действия, и углубляет их единение, управляя податливым языком и усиливая напор на созданные божественным скульптором губы. Правая рука проникает между их телами и касается члена Шерлока, обделенного вниманием с самого начала сессии. Бедра Джона находятся на том же уровне, но вместо доставления удовольствия обоим, Уотсон сосредотачивается на ощущениях Холмса. Он прерывает поцелуй, но продолжает движение кистью, тогда как язык касается левого соска Шерлока, чтобы вылизать его, а затем впиться зубами. Правый же не остается без внимания, зажатый между пальцами левой руки. Джон меняет темп, не желая дать Холмсу кончить раньше времени, и оставляет на его груди три ярких засоса — свидетельства их страсти минимум на неделю.       Шерлок цепляется пальцами за веревку, и от каждого движения навстречу ласкающим губам и рукам Джона звенят наручники. Холмс облизывает и нещадно кусает губы. Его тело благодарно отзывается на ласки, даримые Джоном: он изгибается, стараясь продлить близость плоти, прочувствовать и запечатлеть ощущения тепла рук Уотсона, шероховатость грубой кожи ладоней и столь нежные, мимолетные прикосновения. Он хватает ртом воздух, а член дергается навстречу, когда Уотсон переключает на него свое внимание. Действия любовника заставляют великого гения дедукции забывать, кто он такой, где они находятся и существует ли что-то кроме языка Джона, что обводит его выступающие ребра.       Аркан впивается в кожу ладоней и пальцев, стирая ее до красных саднящих полос. Краем сознания Холмс замечает, что вряд ли возьмет скрипку в руки в ближайшие несколько дней. Он переминается с ноги на ногу, позвоночник хрустит, а голова непроизвольно откидывается назад, и он стонет — от удовольствия и ощущения затекающих мышц. Он не может прикоснуться, не может перехватить губы, что явственно ласкают его чувствительное тело, выгибающееся чуть изломанно и пронизанное не только истомой, но и тягучим вожделением, что плещется на дне его зрачков, затапливает низ живота и достигает своего откровенного апогея: головка члена налита багровым, яички поджимаются, и ноги начинает сводить судорогой. Но Джон, кажется, решил лишить Холмса рассудка окончательно — он берет со столика ремешок и закрепляет его у основания крепкой плоти, заставляя Шерлока болезненно застонать и дернуться, сжав зубы до играющих желваков, и натужно выдохнуть, зажмурившись.       Уверенные пальцы военного врача оглаживают ягодицы, сминают их до красных следов и отпускают. Позади Шерлока раздается тихое щелканье, характерное для крышечки тюбика. Через восемь секунд ладонь капитана пятого Нортумберлендского полка мягко проходится между половинками и Холмс чувствует нечто прохладное и широкое, скользящее внутрь. Уотсон вводит в него пробку, заставляя детектива едва ли не вскрикнуть, запрокинуть голову и беззвучно застонать, хватая ртом воздух от наполнивших тело ощущений. Продолговатой формы металлическая игрушка, влажная от смазки, плотно сжатая его плотью, приносит яркое ощущение блаженства, граничащее с мукой. Шерлок неосознанно стискивает ее сильнее, отчего дергается и надрывно стонет, дергаясь в наручниках, что оставляют уже не просто красные следы на запястьях, а терзают ее, ведь Холмс несдержан, и норовят содрать ее в кровь.       — Джон! — Его голос хриплый и низкий, срывающийся вместе с тем на фальцет. По вискам стекают капли пота, как и по спине. Шерлок чувствует соль на губах — пот и кровь. Губа прокушена и кровоточит, и он впивается в нее, чтобы окончательно не потерять связь с реальностью. Медный металлический вкус дурманит пуще семипроцентного раствора кокаина. Холмс дышит поверхностно и ему кажется, что он вот-вот задохнется. — Джон…       — Тшш, — Уотсон касается шеи Холмса и ведет рукой до затылка, устраивая ладонь так, как обычно поддерживают голову ребенка. Он слегка давит и медленными, плавными движениями пальцев массирует макушку. — Шерлок, посмотри на меня, — доверительный, уверенный взгляд синих глаз устремлен на Холмса. — Дыши, — командует он и сам создает партнеру ритм, размеренно вдыхая и выдыхая, чтобы Шерлок подстроился, сосредоточившись на Джоне. — Молодец, ты должен расслабиться.       Сейчас Шерлок принадлежит Джону так, как ни в какие моменты до этого. Отставной военный врач — единственный, кто контролирует всего Холмса целиком: его жажду, его эмоции и даже его жизнь. Ощущение безграничной власти над человеком, который является для Джона миром — над тем, кому принадлежит его сердце — возбуждает чувство ответственности сильнее, чем когда-либо это случалось на войне.       Свою уверенность и любовь — безнадежную, давно поглотившую всю его душу целиком — Джон передает Шерлоку взглядом, голосом, касанием руки, помогая справиться с его состоянием. Он мог бы закончить все сию же минуту, не дожидаясь стоп-слова — это было бы правильнее, безопаснее, адекватнее, чем то, чем они занимаются сейчас. Но эти три определения находятся у Холмса в списке ругательств, рядом со словом «скучно». Шерлок Холмс живет тем, что постоянно проверяет границы доступного в самом себе — это проявляется во всем.       И сейчас он справляется.       Голос Джона тихий и успокаивающий, и совершенно не имеет значения, отдает приказы капитан пятого Нортумберлендского полка или же рассказывает о том, как прошел его рабочий день. Уотсон для Шерлока — якорь. Он всегда выводит его на свет из черноты Чертогов Разума, когда он блуждает в коридорах и не может найти верный ответ и путь. Так было, кажется, всегда, и так будет впредь. Холмс внимает ему, подчиняется, и не только из-за того, что хочет подчиняться ему, а потому, что по-другому уже не сможет.       Джон для Шерлока значит куда больше, чем Работа и семья. Без Уотсона Шерлок — машина, или того хуже — разлагающийся живой мертвец с кокаиновой зависимостью и всепоглощающей скукой. Человек, считающий любовь ужасным недостатком, по-настоящему любит и капитана, и врача, и блоггера, и своего доминанта в одном лице. Джон Уотсон — сердце Шерлока Холмса.       Прикосновения Джона желанны всегда: будь то случайное столкновение пальцев, когда один передает другому чашку, или влажный поцелуй в порыве страсти. Шерлок может лежать часами на постели, рассматривая руки Уотсона — грубоватая сухая кожа, недлинные ровные пальцы и широкие ладони — и порою тянуться, чтобы поцеловать их, когда доктор не видит.       Джон всегда поразительно точно понимает, когда нужно вступить в игру, пристрелить убийцу или же помочь Шерлоку справиться с самим собой. Холмс знает, что Уотсон для него — величайший подарок вселенной, хоть и не говорит этого вслух.       Он приходит в себя, и его разум проясняется, тело начинает функционировать в более или менее приемлемом режиме: он не задыхается и не скулит от боли, а терпит саднящую резь. Его пальцы и ладони содраны арканом в кровь, как и запястья о наручники, и, какая жалость, он действительно не сможет играть в ближайшие дни на скрипке, но оно того, определенно, стоит.       — Умница, — Джон восхищается выдержкой любовника. Он убирает руку с его головы и, погладив по щеке, ласково целует. То, что последует дальше, максимально контрастирует с этим жестом.