Выстрел

      Уотсон подходит к журнальному столику и берет в правую руку стек. Вновь проводит по нему левой, наслаждаясь ощущением холодной кожи под пальцами. Он возвращается к Холмсу и медленно обходит его.       — Ты хочешь, чтобы я использовал его?       Джон касается хлопушкой груди Шерлока и ведет к напрягшемуся животу.       — Чтобы я ударил тебя?       Стек продолжает путь, скользя по правому боку. Так удобно, что руки Холмса связаны над головой. Оторвавшись от изнывающего тела на миг, кожаный кончик возвращается, совсем слегка обжигая место между позвоночником и правой лопаткой.       — Чтобы, — Джон приближается и говорит тихо, в самое ухо Шерлока, — заклеймил тебя своим?       — Я хочу, чтобы ты взял то, что тебе принадлежит, — хрипит Шерлок, старательно выговаривая слова. — Тавро твоего имени было бы в самый раз… — Он тихо усмехается, а потом кривит рот из-за усилившейся боли в нижней губе.       — Когда-нибудь я выжгу его на тебе… Здесь, — отвечает Джон и стек по-настоящему жалит левую ягодицу Холмса, позволяя Уотсону любоваться, как напрягается белоснежная задница, а сам Шерлок вздрагивает всем телом. — Или вот тут? — Симметричный удар приходится с правой стороны с той же силой.       Три прикосновения не заставляют Холмса стонать. Однако вскоре, когда удары будут приходиться на уже раскрасневшуюся кожу, будет тяжело подавлять крики, даже стиснув зубы. А Шерлок любит быть громким — он не сдерживается никогда. Это заводит их обоих, но Джону сейчас хочется иного.       — Во время порки ты должен молчать, Шерлок, — тихо говорит он. — Или я использую кляп.       Сейчас он может стонать сквозь зубы, всхлипывать и плакать, закусив губу, но крики Холмса Джон оставляет на тот момент, когда войдет в его растянутую пробкой задницу и коснется горящей красным кожи собственными руками — Уотсон планирует собирать его вскрики с растерзанных под пыткой губ, обводя их языком, пока Шерлок будет принимать его в себя.       Для следующего удара Джон отходит немного дальше и становится к Шерлоку вполоборота. Разгоняя стек от пупка, он бьет ровно по ягодицам с выверенной силой, отдергивая его назад. Уотсон не размахивает руками, как детектив при порке несчастных трупов, его движения точны и расчетливы — при такой технике прикосновение хлопушки резкое и колючее. Первые удары приходятся попеременно — слева и справа, но затем становятся абсолютно хаотичными, такими, что даже гениальный мозг Шерлока не может их предугадать. Хлыст, действующий продолжением руки, коротко рассекает воздух, звучные шлепки наполняют гостиную. Бледная кожа нещадно наливается алым цветом, и каждый последующий удар на мгновение оставляет белый след. Капельки пота покрывают Шерлока с головы до пят, переливаясь на теле, дрожащем от напряжения и непрекращающейся боли. Джон любуется им.       Шерлок шипит, выгибается дугой, отставляя задницу, словно желая уйти от хлестких шлепков, приносящих боль. Он сжимает пробку внутри себя сильнее, хотя кажется, что сильнее уже невозможно. Тело покрывается мурашками и потом, и он чувствует, как по спине стекают соленые капли, стремятся по позвоночнику вниз, к линии между ягодицами, к растянутому покрасневшему анусу. Он запрокидывает голову, дышит размеренно, стараясь сохранять не столько рассудок, сколько равномерное поступление кислорода в кровь. Однажды, благодаря кислородному голоданию, он потерял сознание во время сессии: тогда Джон имел его, взяв сзади, сжимая его шею поясом любимого халата из голубого шелка, и потерявшийся в ощущениях Холмс, форсирующий дыхание, просто отключился. Правда, видеть лицо Уотсона после прихода в себя было чем-то поистине увлекательным.       Шерлок практически беспрестанно смотрел на Уотсона, когда тот появлялся в поле его зрения. Крепкое, поджарое тело военного, сильные и уверенные руки хирурга-травматолога, строгая осанка и абсолютная сила во взгляде — Джон был воплощение ожившего, совершенного идеала и мечты, но Холмс, конечно, никогда не скажет этого вслух. При каждом взгляде, брошенном на налитый кровью, возбужденный член доктора, рот Шерлока наполняется слюной, и оттого он только сильнее кусает и так истерзанные губы. Джон Уотсон — его герой, его опора, ангел за его плечом с Глоком-17 за поясом джинсов. Холмс благоговеет перед ним, не скрывает восхищения и сильнейшего болезненного возбуждения. Его собственный член влажный, истекающий смазкой, побагровевший и прижатый к животу — безусловное подтверждение его мучительного желания.       По рукам Шерлока стекает кровь, обрамляя запястья, словно браслеты, окрашивает наручники в приятный оттенок и струится по коже предплечий, словно повторяя линии голубых вен, стремясь к сгибам локтей, куда Холмс беспощадно вводил семипроцентный раствор кокаина, разгоняя осточертевшую и невыносимую скуку. Но на смену кокаину пришел стимулятор куда более эффективный, чем любое психотропное вещество. Джон не был нескучным. Джон был всем.       Джон касается пальцами спины Шерлока, гладит напряженные мышцы и медленно пересчитывает позвонки от атланта* до копчика. Белая кожа на ощупь слегка теплая, и Уотсону хочется усилить жар. Лопатки и плечи, покрытые сильными мышцами, отлично будут смотреться в красном цвете. Джон наносит первый удар верхней части спины без предупреждения, упиваясь видом Шерлока вздрогнувшего всем телом. С прежней хаотичностью Уотсон жалит напряженную спину, тщательно избегая шлепков по позвоночнику и не защищенным ребрами почкам, до тех пор, пока стек не начинает оставлять вспышки белого на алом.       Дрожь, не меньшая, чем та, что сопровождала Холмса во время флагелляции, прошивает Уотсона от плечевых суставов до коленей, когда он опускает правую руку и расслабляет ее. Лишь теперь, отложив стек на столик, он осознает, насколько зверски возбужден. Вид изнемогающего Шерлока — обездвиженного, с полыхающей кожей — притягивает и сводит с ума. Джон понимает, что если дотронется сейчас до цветками распускающихся алых меток, то не выдержит и, грубо выдернув металлическую пробку, возьмет Шерлока вот так — подвешенного на крюке. Поглотившие его сейчас ощущения близки к потере контроля.       Уотсон прикрывает глаза и заставляет себя успокоиться. Боль, что причиняет верхний нижнему должна быть выверенной и рассчитанной. Суть сессии в том, чтобы сабмиссив отпустил себя, потерялся в ощущениях, отдал контроль над собой доминанту — и, если доминант потеряет контроль, сабмиссив будет беспомощен. Джон отвечает не только за себя, он ответственен за них обоих. Дрожь стихает, тогда как дыхание становится спокойнее и глубже.       Теперь все в порядке.       Джон обходит Шерлока и касается ладонью его лица, проверяя состояние. Он определенно в сознании и так же возбужден.       Уотсон встает на стол и, решив не трогать сейчас узлы или наручники, просто снимает веревку с крюка. Шерлок обессилен и едва ли в силах держаться на ногах, поэтому Джон подхватывает его спереди и ведет к дивану. Он укладывает Холмса на живот и, подсев с краю, кладет его голову к себе на колени — Уотсон хочет освободить его руки.       Шерлок дергается от резкой боли — подвешенное ранее тело кажется ватным, тяжёлым и будто бы не своим. Он доверительно кивает, слабо и словно устало, бросая взгляд на свои окровавленные кисти, распухшие, с налитыми венами и яркими ссадинами, которые будут заживать не один день, но, признаться, оно того стоило. Всегда стоило. Холмс тихо стонет, когда боль в пояснице, тянущая и сильная, вдруг прорезает его так, что корпус буквально сводит. Пытаясь лечь поудобнее, он только больше ранит руки железом, и так уже заметно окропленным его кровью.       Холмс всегда довольно небрежен в отношении своего здоровья, поскольку считает тело не более, чем сосудом своего великого разума, надо добавить без ложной скромности, но при этом он прекрасно понимает, что ослабший и поврежденный организм сровни машине с поломанными тормозами, которые то работают, то дают осечку. Шерлок не терпит осечек, и он уверен в своём докторе, а потому затихает на диване, стараясь справиться с накатившим приступом с помощью дыхания — расслабляющим дыхательным практикам его научили в Японии, когда он постигал мастерство дзюдо — и у него хорошо получается.       Член Холмса, возбужденный, крепкий и упругий, с налитой, багровой от крови головкой, пачкает кожаное сидение дивана: предэякулят капает на обивку, оставляя молочно-белые разводы. Пробка в заднем проходе только усиливает ощущение невозможного и невыносимого желания, и он старается не сжиматься вокруг неё, чтобы не причинить ещё большего дискомфорта. Как писал Шекспир, избыток вкуса убивает вкус, и Холмс не хотел, чтобы его плоть потеряла чувствительность до конца сессии.       Джон был восхитительным и самым лучшим, исключительным буквально во всем, и Шерлок это чрезвычайно ценил, и доверял. Доверял так, как никому другому, и касалось это секса, приготовления чая или выбора автомобиля в пункте проката, когда они выбирались в другие города. Он считал Джона сильным, мудрым, хотя и порою малость невежественным в тех или иных вопросах, и совершенно, абсолютно самым надёжным и верным человеком, которого только можно найти на земле.       Джон освобождает руки Шерлока от металла по очереди, стараясь не тянуть к себе, и лишь после осторожно подносит к лицу, осматривая запястья. Кожа истерзана глубокими полукружиями, обвивающими руки алыми браслетами, на ладонях, от взаимодействия с веревкой, видны свежие мозоли. Позже следует заняться ими, но теперь надо избавить Холмса от еще одной металлической детали.       Джон проводит ладонями по рукам Шерлока, и оглаживает напряженные плечи, одной рукой продолжая движение ровно по позвоночнику, пока избегая измученной кожи. Пальцы скользят между ягодиц, раздвигают их, дразняще кружат возле входа. Проходит не меньше минуты, прежде чем Уотсон слегка задевает основание пробки, вызывая у Шерлока резкий вдох.       — Не сдерживайся, — едва ли не мурлычет Джон и мягко касается затылка Холмса, словно на его коленях лежит кот. — Я хочу слышать тебя.       Уверенные пальцы врача тянут игрушку мучительно медленно, не позволяя ей выскользнуть сразу. Пробка плавно движется из стороны в сторону, выйдя ровно настолько, чтобы самая широкая часть растягивала вход, удерживаемая рукой Уотсона на одном уровне.       Однако, когда Джон наконец освобождает Шерлока от коварного металла, на смену ему приходят пальцы Уотсона. Смазки уже недостаточно, потому Джон нащупывает тюбик и, выдавив гель на ладонь, основательно смазывает колечко сократившихся от холода мышц. В растянутый вход проскальзывают сразу два пальца и начинают медленное движение в поисках точки, что подарит Шерлоку томительное удовольствие. Уотсон знает тело Холмса, пожалуй, лучше, чем собственное, поэтому преуспевает достаточно скоро. Едва Джон получает желаемую реакцию, к двум пальцам присоединяется третий, и движения руки становятся резче. Шерлок непроизвольно трется о кожаную обивку дивана.       — Приподнимись, — говорит Джон, вынуждая Холмса встать на четвереньки. Побагровевшая головка блестит от предэякулята. Уотсон плавно вытаскивает пальцы, только что причинявшие удовольствие, и впивается ими в алеющую ягодицу. Истерзанная кожа горит под его ладонью, на ней остаются белеющие следы — отпечатки Джона, присвоившего детектива себе.       Стоны Холмса становятся практически жалобными.       — Скажи, Шерлок, чего ты хочешь?       — Тебя, — на выдохе, скрываясь на возбужденный хрип.       Получив ожидаемый ответ, Джон притягивает к себе послушно нависающего над ним Холмса и, прикоснувшись к покрытому испариной лицу, коротко целует. Отстранив его от себя, Уотсон полностью раздевается, стянув с себя джинсы и ботинки, оставаясь на месте.       Холмс понимает его без просьб и садится на колени Джона. Почувствовав свободу действий, изголодавшийся по тактильным ощущениям Шерлок касается его и целует так, словно пытается восполнить недостаток власти, сопровождавший всю сессию. Шерлок не стремится доминировать, он жаждет взять то, что желал отчаянно долго — и заслужил. Оперевшись о грудь Уотсона, Холмс трется о столь же возбужденный член своим, заставляя его затаить дыхание, но то, что стало бы для Джона достойной пыткой, не длится долго. Шерлок сам берет смазку и насаживается на него, шипя от удовольствия. Уотсон специально растянул его недостаточно для себя — трех пальцев всегда было мало, но Холмс любил именно так, иначе было скучно.       Джон ждет, пока Шерлок, привыкая, сделает первые движения, и невесомо оглаживает горячую спину, спускаясь к ягодицам. Впившись в них, он насаживает Холмса на себя, сам подаваясь бедрами вверх. Рваный ритм вскоре выравнивается, и они двигаются в одном темпе, неторопливо, позволяя себе томительные поцелуи и разделяя стоны на двоих. Шерлок прижимается к Уотсону кожа к коже, обвивает шею, касаясь коротких волос. Сейчас, когда Холмс оседлал его, почти исчезает разница в росте, приходящаяся по большей части на ноги Шерлока, которые Джон оглаживает теплыми ладонями. Скользя по выступающим ребрам, его правая рука зарывается в мягкие кудри и нежно оттягивает их, покуда губы касаются основания белоснежной шеи, Уотсон получает в награду мелодичный стон: о да, потрясающие волосы Шерлока Холмса, за прикосновение к которым тот готов пристрелить каждого, кроме Джона — один из самых мощных рычагов управления единственным в мире консультирующим детективом.       Уотсон оставляет еще одну метку, что будет наливаться багровым под воротом безумно дорогой рубашки, и пальцы левой руки смыкаются вокруг члена Холмса. Тот подается навстречу ладони и, не сдерживаясь, ускоряется, ритмично насаживаясь на Джона. Шерлок близок к тому, чтобы упасть в блаженство — и утянуть Уотсона за собой. Он прижимается губами к шее Джона и слегка приподнимается на коленях, давая тому место для резких, мелких толчков. Короткие ногти впиваются в левую ягодицу Шерлока, удерживая на месте, пока Джон вбивается в него, не меняя темпа и продолжая движение рукой на члене Холмса.       Вместе с тем как Шерлок сжимается вокруг него и его тело сотрясает мелкая дрожь, Джон чувствует резкую боль, пронзившую шею. Это толкает его за грань, к Холмсу, заставляя, не прекращая движения, изливаться в горячее нутро. Шерлок зализывает и зацеловывает укус — почти симметричный отметине, что оставил на нем Уотсон, и постепенно восстанавливая дыхание, Джон все еще видит перед глазами яркие вспышки.       Шерлок облизывается, едва ли не смеется, когда отрывается от шеи Уотсона и проводит языком по соленым губам. Он чувствует, как внутри становится влажно, как легко член Джона двигается в последний раз, плавно скользит. Холмс мажет губами по щеке своего доктора, собирая капли пота, и скалится от удовольствия. Его стон протяжный, громкий, как у девицы в порнофильме, но не наигранный, а самый что ни на есть искренне-пошлый. Вот уж о чем будет посудачить миссис Хадсон с ее соседкой, проскальзывает на самой кромке сознания детектива, который, если бы ему удалось сочетать, засмеялся бы от переполняющей его радости и облегчения, экстаза оргазма, что были порождением выброса эндорфинов.       Шерлок пытается отдышаться, запрокинув голову и вытянув шею. Его тело мокрое настолько, как если бы он пробежал марафонскую дистанцию или простоял под проливным дождем несколько минут. И только спустя время, Холмс чувствует, как ссадины на руках печет, как спина горит от соли, а грудную клетку сводит от частого дыхания. Он не может насытиться воздухом, а потому у детектива темнеет в глазах; он подается к Джону и утыкается лбом любовнику в плечо, закрывая глаза и стараясь перевести дух. Ему кажется, что они уже много часов проводят сессию, внутренние часы сбиты, а тело чувствует себя совершенно изнеможенным. У Шерлока затекли ноги и болят руки, и ему чертовски хочется лечь. А еще безумно хочется пить.       — В ближайшую неделю я не буду беспокоить миссис Хадсон игрой на скрипке, — Шерлок тихо выдыхает, устраиваясь подбородком на плече Джона, прижимаясь к его виску своим. — Думаю, она не расстроится.       — Думаю, нет, — слабо улыбается Джон, не менее обессиленный после сильнейшего оргазма. Он ведет головой, ощущая жжение в шее, доставляющее некое тянущее, мазохистское удовольствие, и расслабленно прикрывает глаза, которые распахиваются в момент, когда теплая тяжесть Шерлока внезапно исчезает.       Холмсу кажется, что он не в состоянии двигаться, практически не в состоянии даже думать, и если бы сейчас у него спросили его полное имя, пожалуй, он бы не ответил, ибо Уильям Шерлок Скотт Холмс сейчас был просто Шерлоком, чье сердце и разум полностью подчиняются Джону. Холмс попытался сделать лишь одно движение, что привело его к неминуемому падению с коленей любовника, ибо все его тело полнилось свинцовой тяжестью, накатывающей волнами, заменявшими собой восхитительную легкость после оргазма. Грациозность движений, с коей детектив передвигался, которой покорял взгляды, превратилась в совершенную неповоротливость, как у самого настоящего ленивца, что цепляется лапами за ветви деревьев и повисает, засыпая на долгие часы.       — Джон, мне бы хотелось чаю, — тянет Холмс, протягивая ноги и пытаясь не застонать от боли в спине. Кожу печет до зубовного скрежета, но ощущение теплой жидкости между бедер щекочет, но ни на мгновение не заставляет смутиться. Ох.       Уотсон взирает на Холмса, что буквально шлепнулся на пол. Детектив со всей своей грацией валяется на ковре, в то время, как его ноги закинуты на колени Джона, и требует чай. Уотсон бы обязательно согнулся от хохота, наблюдай он эту картину со стороны, однако, к своему удивлению, он лишь растроган — видел ли кто-нибудь еще единственного в мире консультирующего детектива столь расслабленным и уязвимым?       — В таком случае, ты будешь вынужден принять вертикальное положение, — с мягкой улыбкой и греющим сильнее солнца взглядом Уотсон, встав с места, с немалым усилием подхватывает Шерлока подмышки и ставит его рядом, позволяя обвить руками шею с той стороны, где не отпечатан прикус детектива.       Джон ведет его на кухню и, оставив за Шерлоком выбор, садиться ли, ставит чайник и открывает шкафчик с лично помещенной туда аптечкой. Обработка кровоточащих запястий корсадилом не занимает много времени, но проходит болезненно. Когда Уотсон заканчивает бинтование второго запястья, вода уже закипает, так что Джон готовит чай с молоком и вручает чашку Шерлоку. Они стоят посреди кухни растрепанные и голые, и надо бы убраться в гостиной до того, как они поднимутся в спальню, но Уотсон смотрит на Шерлока с легкой счастливой улыбкой и не может оторваться. Когда он осознает, что уже с минуту не двигается, пялясь на Холмса, то прикрывает глаза и со вздохом направляется в гостиную.       — Выпей чай, я пока приберусь, потом тебе надо будет лечь, чтобы я смог обработать кожу.       — Джон, постой, — Шерлок ловит любовника за руку. — Не спеши, — он шагает ближе, прижимаясь к его груди, сперва запуская ладонь во взмокшие пшеничные волосы, а после, опустив ее на основание шеи, целует, нежно и едва ли не целомудренно.       Холмс скользит языком по его языку чувственно и неспешно, рукой поглаживая Джона по здоровому плечу, чувствуя под пальцами влажную кожу. Шерлоку хочется спокойствия и уюта после всего того страстного действа, что творилось в гостиной на Бейкер-стрит. Будучи горячими любовниками, не знающими пресыщения друг другом, они были абсолютно заботливыми и деликатными возлюбленными, что разделяли понятия сессии и обыкновенной повседневности. Он не может оторваться от него даже для долгожданного вдоха, ведь воздуха категорически не хватает. Чашка чая, которую Шерлок держал в свободной руке соскальзывает и повисает на указательном пальце. Горячий и крепкий эрл-грей оказывается на полу.       Уотсон без всякого укора во взгляде забирает опустевшую чашку, отставляет ее на стол и целует Шерлока в лоб.       — Ложись, я приду через пять минут.       — Позволь мне сначала обработать твою рану, — Шерлок аккуратно, самым кончиком пальца прикасается к следу своих зубов на теле Джона. — Присядь, — он кивает на стул и берет в руки пластиковую тару с корсадилом. — Будет болеть долго, появится синяк, — он присаживается на краешек стола, наклоняется и приступает к своему делу.       Давно они так не веселились. Шерлок истрачивает весь корсадил, обильно поливая им стерильные марлевые салфетки. Тонкий слой мази с декспантенолом, от запаха которой щиплет ноздри, покрывает сочащуюся сукровицей рану, вокруг которой уже образовалась явная припухлость. Шерлок фиксирует пластырную повязку и удовлетворенно улыбается, а после говорит:       — Тебе должно быть неприятно, — он кусает губы и вздыхает. — Мне стоит быть осторожнее. Прости, — Холмс наклоняется и мимолетно запечатлевает поцелуй на белом отрезе самоклеющегося материала.       — Мы стоим друг друга, — отвечая мягким взглядом, Уотсон пропускает через пальцы темные влажные кудри.       — Я люблю тебя.       Шерлок ведет носом по щеке Джона, мягко прикасается губами к его коже, чувствуя привкус соли. Им обоим стоит принять душ, но Холмсу не хочется двигаться. Он желает лишь одного — замереть вот так. Рядом с ним, навсегда, чувствуя теплую кожу Джона своей, неприкрытую ничем, ведь им нечего больше стесняться. Шерлок и так обнажился перед ним полностью. И для детектива нет ничего более откровенного, чем предстать перед Уотсоном в неглиже своей души и сердца.       — Приберемся с тобой вместе чуть позже, миссис Хадсон не вернется до следующего утра, — Шерлок касается его лба своим, не отрывая взгляда от голубой радужки Джона. — И я соглашусь лечь только вместе с тобой, Джон, — он усмехается широко и шкодливо, зная, что Джон ему ни за что не откажет.

***

      — Кстати, давно вы с Ней начали обмениваться подарками?       Они лежат в постели — чистые, удовлетворенные и расслабленные. Еще далеко не вечер, но так приятно понежиться на свежих простынях после внушительной физической нагрузки.       — На самом деле, это я должен задавать этот вопрос, — ухмыляется Джон.       Расположившись на груди возлюбленного, Шерлок устремляет на него непонимающий взгляд из-под лениво вскинутых бровей.       — О, я сейчас.       Джон вылезает из-под одеяла, вызвав у Холмса изрядное недовольство, но возвращается в постель через минуту и протягивает Шерлоку что-то похожее на фотографию.       — Честно говоря, я выкрал твой подарок, — Джон выглядит одновременно и смущенным — совсем немного, — и самодовольным. В конце концов, кто бы ни конфисковал посылку, предназначенную для возлюбленного человека, если она содержит коллекцию секс-игрушек от женщины, имевшей на него виды?       — Джон, — Шерлок тихо смеется. — Ты ошибаешься.       О, как все просто — реакции его любимого доктора предсказуемы даже для Лестрейда, что уж говорить об Этой Женщине. Сообщение, которое заставит Джона поступить именно так, как он поступил, слова, взывающие к его ревности. Письмо, адресованное доминанткой доминанту.       — Она отлично позаботилась, чтобы подарок попал в твои руки — ее «маленькие связи» сообщили ей твое достоверное расписание и обеспечили небольшую слежку, а одна из ее помощниц оставила сувениры под дверью за две минуты до твоего появления и следила за их сохранностью из припаркованного напротив дома автомобиля, пока коробка не скрылась за дверью квартиры вместе с тобой.       — Но… — нахмурился Джон.       — Почему ее слова обращены ко мне? А ты бы подчинился приказу, — Шерлок сверяется с карточкой, редактируя оригинал, — «Отымей его на столе, пока он дважды не попросит пощады»?       И правда.       Изумленная усмешка трогает губы Уотсона:       — Мир манипуляторов и интриганов.       — Зато у нас есть идеальное совместное фото. Как думаешь, оно хорошо будет смотреться в рамке на каминной полке?       — Я согласен на рамку в нашей спальне.       — Нашей?       — А ты против? — Джон проводит по бедру Шерлока ладонью.       — Я подумаю, — Шерлок собственнически накрывает его руку своей.       — И все же, чем мы заслужили ее маленькие сувениры? Как думаешь, стоит проверить их, а заодно и всю гостиную на наличие камер? Наше сегодняшнее представление заняло бы достойное место в ее мобильном.       — Никаких камер, Джон. Это всего лишь благодарность.       Испытав вместе со своим блоггером столько, сколько не испытывал больше ни один консультирующий детектив в мире, доверив своему доктору жизнь так, как не доверял ни один раненный в пекле войны, подарив Джону свое сердце, волю и разум, Шерлок осознал желание поделиться с Уотсоном такими вещами, которые привык хранить в себе, не испытывая потребности изливать кому-нибудь душу. Истории, которые не тяготили его существо, а лишь являлись интересными эпизодами жизни, обычно оставались в пределах его Чертогов, но сегодня одна из них деликатно пожелала выйти наружу, явив себя миру, которым для Шерлока был Джон.       — Ты когда-нибудь был в Карачи?