Первый шаг
30 января 2017 г., 20:57
Длинные волосы — зачастую признак силы для шиноби-боевика. Длинные волосы — слабое место, за них легко ухватить в бою, их легко зацепить техникой, и те, кто могут себе их позволить, не опасаясь за исход сражения — либо сильны, либо далеки от передовой.
Тобирама на передовой был постоянно, но волосы отрастить решился только недавно. Причин тому было несколько: и брат, надоедавший своим мнением о том, что ему пойдут длинные волосы, и Учихи, оба щеголявшие роскошной шевелюрой. И хотя длинный хвост Изуны Тобираме иногда удавалось проредить, обрезать его полностью не получалось ещё ни разу. Чёрные волосы словно жили своей жизнью, ускользая от его меча, и это раздражало. Будто бы Изуна и в самом деле был сильнее.
Признавать такое Тобирама готов не был, а потому в один прекрасный день отложил идею об очередной стрижке, а с ней и уже занесенный над начавшими собираться в куцый хвостик волосами кунай.
В действительности, собирать волосы в хвост Тобирама сначала не хотел, думал, по примеру старшего брата ходить с распущенными. Но несколько тренировок показали, и весьма наглядно, что лезущие в глаза волосы, при его и так не очень-то хорошем зрении, серьёзно мешают. Помянув несколько раз и брата, с его послушными, мягкими, красивыми волосами, и Изуну с его грёбаным хвостом, Тобирама связал волосы шнурком в огрызок хвоста.
Однажды у него будет чудесная, серебряная, роскошная шевелюра. Которую он гордо соберёт в высокий конский хвост, лезущий в лицо тем, кто подойдёт к его спине, чтобы воткнуть кунай. Пусть наслаждаются.
Первым эту перемену в облике Тобирамы заметил, что совсем не удивительно, его брат. Но Хаширама только порадовался, что брат наконец-то решился последовать совету и отрастить подобающую наследнику клана (пусть живёт Хаширама-нии-сама вечно!) причёску. То, что волосы лёгкие, блескучие, и повезёт, если не будут завиваться мелким барашком, брата не волновало. Но ходить единственным, кто словно только-только миновал порог взросления, отдавая волосы Богам и вступая в мир новым, чистым человеком, он больше не хотел.
И да, это совершенно никак не связано с фразой Учихи Изуны, обладателя совершенно неприлично-длинной шевелюры до зада о том, что сколько бы он ни драл его хвост, свой собственный собрать не удастся.
Да пошли они, эти грёбанные Учихи!
Главное — избежать причёски Мадары, всё остальное сглаживается аккуратным расчёсыванием, решает Тобирама, с детства возившийся с шевелюрой брата, и несколько месяцев носит хвост под майкой. Но он становится всё длиннее и уже не просто щекочет, а мешает загривку, и его приходится вытащить под дружное освистание товарищей.
Хвостик пока тощенький, слабенький, поникший. «На пол-шестого», как сказала бы опытная шлюха. Но Тобирама не отчаивается, он жрёт овощи, он моет регулярно голову, и всё нормально, и постепенно все то ли привыкают, то ли действительно маленький отросточек становится толще и длиннее.
И, казалось бы, всё, Тобирама стал на путь длинноволосых шиноби, в очередной раз доказав, что ему плевать, резать чужие глотки или ухаживать за волосами, но тут они наконец-то пересекаются с Учихами.
«Это что?» — первым делом тыкает Мадара пальцем прямо в Тобираму. А ведь раньше даже не замечал! А брат, предатель, смеётся и отвечает «правда ему идёт?». И всё бы ничего, они опять сцепились бы между собой и забыли б о внезапно охвостевшем Тобираме, как Изуна разражается смехом. Даже гоготом. Сука.
Изуна сразу заметил перемену во внешности своего врага. Хвостик у Сенджу был куцый, смешной, и если б Тобирама был его другом — Изуна пошёл бы и облапал этот пучочек белых волос, с целью выяснить, насколько он мягкий, не выпадают ли волосы и всячески поумиляться. Но Тобирама ему другом не был, и оставалось только гадать — уж не его ли подначка о том, что Сенджу никогда не отрастит свой собственный хвост, заставила того начать-таки это делать?
А ещё то, что у друзей — мило, у врагов — смешно, и Изуна чуть пополам от хохота не складывается, и даже не знает, как он вообще с таким Тобирамой драться-то будет, если он смотреть на него без смеха не может!
«Надо эту пародию на хвост у него обкорнать, » — твёрдо решает Учиха. — «И сохранить. Подумать только, заполучить в коллекцию Хвост Тобирамы!»
Своей коллекцией Изуна особенно гордился: он собирал в неё моменты, связанные с Тобирамой, что казались ему важными, ценными или просто занятными. Зарисовывал случайно увиденного вне боя Тобираму, хранил отколотый от его синего доспеха кусок в особенно жарком бою, отрубленные по случаю пол-пальца (и повезло же Сенджу с братом! Любые раны залечивает почитай бесследно). Куцый белый хвостик просто обязан стать достойным пополнением этой коллекции!
Хаширама обеспокоенно косится на брата. Тот последнее время ходил взведённый, того и гляди рванёт. К нему даже перестали приближаться, аргументируя опасением и сходством с тлеющей горой кибакуфуд. И сейчас должно было рвануть. Ладно просто рвануть, но младший брат Мадары смотрел на его брата с таким выражением лица, что сомнений не оставалось — Тобираме будет плохо. Жадный блеск в глазах Учиха — признак того, что тем не хватает чужой крови в организме, и ты сегодня почётный донор, он знает, но, к счастью, сегодня Мадара много спокойнее.
Вопреки обычаям, первыми схлёстываются не Хаширама с Мадарой, а Изуна с Тобирамой. Их бой настолько жаркий, что старший Сенджу понять не может — это что сейчас было и по какой причине?
Первым, как после будет доказывать Изуна, сорвался именно Тобирама. Не выдержав столь гнусного внимания к переменам в своей внешности. Но, на самом деле, сорвались они практически одновременно. Но Изуна всё-таки первым, и Тобирама только отвечал, как он сам будет доказывать позже.
И о да, особенно жарко он рвался к чужому длинному, мягкому, уже не раз обесчещенному самим Тобирамой и его кунаем хвосту, в надежде отхватить-таки от того кусок. И Изуна точно так же стремился дотянуться клинком и срезать чуть отросший хвостик, такой белый-белый, совсем не похожий на его собственный. Ну, какие они на ощупь? Мягкие? Гладкие? Шелковистые? Вот обрежет, утащит себе, тщательно завернет в рисовую бумагу, чтобы иногда доставать и гордо любоваться.
И даже если они на самом деле твёрдые, жёсткие и крепкие как проволока, Изуна подберёт шёлковую ткань того самого, безумно любимого Тобирамой синего цвета и завернёт их, доставая под настроение посмотреть и погладить. Кусок его Сенджу на погладить — это, в конце концов, очень важно, и самый настоящий и актуальный мотив не подставиться сейчас, а поймать, подловить и сделать задуманное. И нет никаких поводов думать, чего Сенджу пропустил столь удачный для него завалившийся удар Изуны, и вместо того, чтоб выцелить его подмышечную вену опять попытался достать длинный чёрный хвост. Сам Учиха же совершенно точно, ну никак, совершенно никак не мог нанести удар в открытое брюхо, только потянулся за взвившимся светлым росчерком. Наверняка чистые, Тобирама тот ещё чистюля, никаких жирных слипшихся нечёсаных прядей!
Соклановцы вокруг них всё же присоединились к веселью, но ни Тобирама, ни Изуна не обратили на это особого внимания, да и к ним старались не подходить. Учихи знали, что такое азарт Изуны, Сенджу последнее время просто привыкли сторониться готового взорваться Тобираму. А ещё у Учих был Мадара и зачатое им чувство самосохранения. Если прижимало, их не ломало развернуться на сто восемьдесят градусов и атаковать туда, пока эти двое не пронесутся, занятые лишь друг другом.
Их мысли занимали только они двое — точнее, их волосы. Два хвоста, которые каждый пытался ожесточённо достать, ухватить — лезвием ли, рукой, пару раз зубы Изуны щёлкнули подозрительно рядом с загривком Тобирамы. И да, это было очень, очень страшно! Ведь хвостик и отгрызть можно, потом отмыть и всё равно сделать всё, что хотелось.
То, что Изуне вдруг захотелось от его хвоста, Тобирама тоже старался не думать. И если скальп брат по-любому бы помог нарастить заново, то в следующий раз самодовольная рожа Изуны ему напомнит обо всём. И снова. И опять.
И Тобирама всё быстрее складывает печати для дзюцу, кажется, побив свой личный рекорд выполнения техники, и сделав это ещё раз. Изуна не отстаёт, адски горят алые глаза, и он в ответ на всё взвинчиваемый темп отвечает тем же, вкладываясь в битву полностью.
Мадара с Хаширамой даже ощутимо сбавили обороты, удивлённо косясь на почти сливающийся вопящий и шипящий клубок. Вопрос «это что» на их лицах выглядел зеркально. Отото делал что-то странное, ему отвечали, и они, кажется, настолько не хотели останавливаться, что продолжение боя сулило призыв биджу, и, скорее всего не одного.
Откуда у мелких такие силы, ни Хаширама, ни Мадара не сказали бы, но в тот момент они в этом не сомневались, только гадали, кого из биджу каждый вызвал бы себе. Почему? Потому что те звери хвостатые. А у младших явно какая-то нездоровая страсть к хвостам друг друга.
И они сейчас определённо разнесут это поле, переделают рельеф ближайшего леса без мокутона и выжгут рисовые поля без катона, так, усилиями трения.
А потом над полем разнёсся радостный, победный клич и вдарило такой жаждой крови, что большинство сражавшихся аж тормознулись посмотреть, кто кого там прирезал или что сделал для таких чувств и накала. А там всего лишь Изуна гордо воздел над головой кулак с сиротливыми клочьями серебристых волос. Яки, кстати, было Тобирамы, абсолютно целого, но злого, как Мадара, наутро обнаруживший на макушке выбритый мон Сенджу. И, что очевидно, уже бесхвостого.
Мадара предпочёл просто не смотреть в ту сторону. С чего это его отото так приспичило обрезать Сенджу его недо-хвост, он не понимал никак, но раз он достиг своей цели — пусть радуется, не жалко. Хаширама же был много серьёзнее. Если до этого был разогрев, то вот сейчас отото рванёт.
И верно — по их пути туда обратно Изуна с Тобирамой двигались почти вдвое быстрее. Злобно рычащий Тобирама вызывал не просто желание расступиться, а сбежать куда-то за спину главы клана. И хорошо, если своего. Тот большой, волосатый, за ним не заметят.
Сражение распалось само собой. Изуна лишился короткой пряди (теперь ему так и так придётся обрезать чёлку), вымок, вымерз, испачкался и чуть не изжарился райтоном, остался без пояса, с царапиной от куная вдоль лица и выглядел в несколько раз хуже чем Тобирама. Волосы того, как клялся потом Изуна, шевелились против ветра, выскользнувшие из ничего больше неудерживавшего шнурка.
Но своего он всё же добился, и его собственный хвост не потерял в длине, а вот пара мелких прядочек от хвоста Сенджу скрылась в кармашке в рукаве. И от Сенджу ушёл живой, пусть и прилетело ему хорошо. Оно того стоило, и его счастливая улыбка провоцировала Тобираму, которого с поля боя брату пришлось нервно вытаскивать под насмешливым взглядом Мадары. Тот честно гордился своим отото — он у него самый лучший, самый талантливый, самый замечательный поганец! Не то что белобрысая мелочь.
Уже дома, отмывшись, переодевшись, Изуна бережно отмыл с таким трудом добытые прядочки, ощупал и осмотрел их со всех сторон, удовлетворенно улыбаясь. Они и впрямь оказались мягкими, почти нежными, их так и хотелось потрогать. А ещё они красиво переливались на свету. Налюбовавшись, Изуна спрятал их в бумагу, подписал каллиграфическими кандзи, и убрал к остальным своим трофеям. Потом подумал и по памяти шарингана решил ещё и зарисовать хвостатого Сенджу, чтобы вспоминать потом, каким он был с хвостом.
И, может быть, теперь Изуна даст Сенджу отрастить хвостик подлиннее. Его и срубить будет удобнее, и трофей весомей получится.
У Сенджу же вечер после схватки был много тише. Несмотря на то, что почти никто не пострадал в бою, праздновать не стали. Не позвать Тобираму на праздник было нельзя, а выпив хоть чуть-чуть алкоголя, ему рискнули бы что сказать о его бое и…этом. Но тема этого была под запретом, потому что за неё можно было словить во все мягенькие и нежно любимые части тела, и было принято трудное, но верное решение не рисковать. Дело, конечно, благородное, но они не Хаширама, чтоб выжить после такого.
У себя в комнате Тобирама быстро кунаем привёл свою шевелюру в привычно взъерошенное состояние из множества коротких прядочек. Остатки сжёг.
***
Изуна ждал. Терпеливо, как истинный шиноби, он выжидал, но Сенджу, как назло, снова взял привычку регулярно стричься. А Учихе, меж тем, пары мелких прядочек в качестве трофея быстро стало мало. Поэтому, как истинный шиноби, что умеет не только ждать, но и готовить засады, заманивая туда жертвы, в один прекрасный бой он подловил Тобираму и нежненько ему на ухо задал вопросы о волосах, что, мол, беленький, чего волосики-то, больше не растут? С ним в ответ поступили подло. Бесчестно и просто отвратительно! Тобирама не отреагировал. Никак. Вообще. Даже темп боя не сбил! Позже, несколько поуспокоившись, Изуна признал, что, хотя это был чертовски подлый ход со стороны Сенджу, выдержка у того есть. А вот у самого Изуны она кончалась. Несколько прядочек, потому что в том бою большую часть волос Тобирама сам вырвал из его рук, и их было преступно мало. А Сенджу, как назло, решил, по всей видимости, больше волосы не отращивать. Однако это не значило, что Изуна намеревался отступиться от идеи заполучить себе красивый мягенький белесо-серебристый хвост. Сначала он ему всячески намекал и подсказывал. Потом сказал прямо. Когда и это не помогло, попросил. В следующую встречу он добавил к просьбе «пожалуйста». Косо посматривать на Изуну начал даже родной брат. Осознав, что по-хорошему договориться не вышло, Изуна пошёл другим путём и поймал Тобираму в иллюзию. Иллюзия эта, проверенная прежде на парочке весьма волевых шиноби других кланов, заставляла жертву мечтать о длинном хвосте и отращивать его. Сенджу с иллюзии — далеко не слабой, сил и чакры на него Изуна не пожалел — резко поплохело. Настолько, что его тут же оттащил от Изуны его старший брат, а когда Сенджу снова появился на поле боя — он был всё с той же короткой стрижкой. Изуна был крайне, крайне озадачен. Может, дело в том, что это физически невозможно и Тобирама на фоне нереализуемой закладки двинется умом? Он проверил. Отсёк клок волос недалеко ото лба, замерил шаринганом. Отросли как миленькие, даже длиннее стало! Тобирама определённо над ним издевался, глумился и ночами в подушку коварно хихикал. Изуна был почти готов уже смириться с мыслью, что длинного хвоста на Сенджу ему не видать, но отказаться от идеи облапать эту мягенькую, белую, нежную шевелюру он не мог и не хотел. Всё равно он уже всё рассказал Мадаре, и тот перестал от него шарахаться. И даже сказал, что если совсем припрёт, то он этого Сенджу подержит, пока младший братик делает своё дело. Но привлекать брата было бы нечестно. Всё-таки это их с Тобирамой противостояние, и он, Учиха Изуна, выйдет из него победителем! Следующую ловушку на Сенджу Изуна расставлял с толком, продуманно, тщательно. Обездвиживающее гендзюцу, много крепкой верёвки, уединённое место, где можно будет вдоволь порадоваться своей добыче — и, конечно, сам Сенджу, что скоро будет пробегать неподалёку по клановым делам. Пара аптечек. Десяток мотков бинтов. Запас еды и воды. Поймав себя на том, что он свил там уже уютное гнёздышко-убежище, Изуна приступил к делу. Путём хитрых манипуляций и десятка миссий, рассчитанных на команду, но выполненных самим Изуной, он выманил Тобираму. Дважды ждал его там, где планировал ловить, готовясь и изучая. Даже за Хаширамой с таким фанатизмом не охотились! А потом он напал. Чётко, рассчитано, аккуратно. Приложил иллюзией, связал так, чтобы и пальцем дёрнуть не мог, забросил на плечо и потащил в убежище. Тихое, уютное учишачье гнёздышко, где связанного Сенджу можно будет удобно положить и, наконец-то, облапать! Сначала его пришлось лечить. Потому что Тобираму пробило на лихорадку, на температуру и заботливым котичкой Изуна мешал порошки и поил Сенджу, следя, чтоб верёвки не спали. Отпустило того на следующее утро, а перед Изуной встал вопрос. Он хочет волосы полапать у спящего вдоволь тихого и мирного Сенджу, или побесить того, как проснётся? Подумав, Изуна решил, что хочет и того, и того — и вообще это ЕГО Сенджу! А потому он уложил Тобираму поудобнее, и запустил руки в мягкие, серебрящиеся в огоньках свечей, гладко-шелковистые, чистые волосы. И наслаждался этим ощущением совершенно беззастенчиво. Перебирать, гладить, ворошить. Серебряные, густые что кошмар — и чего хвостик был крысиненький? И даже голову погладил, из которой растут эти волосы. Она же не виновата! Занятый своим делом Изуна почти пропустил момент, когда Сенджу очнулся. Блаженное, счастливое, довольное лицо Учихи Изуны с широкой улыбкой было явно не тем, что он ожидал увидеть. Тобирама аж подскочил в коконе и предпринял попытку уползти. На чистом адреналине. Был пойман, водворён на место, зафиксирован ногами и его волосы снова попали в лапы Изуны. Пре-е-е-лесть! Первые минут пять Тобирама думал, что это особо изощрённое гендзюцу. Вторые пять минут Тобирама думал, что это он сам поехал крышей, и ему глючится вот это вот всё. Потом, отчётливо услышав блаженное мурлыканье Учихи, он решил, что ебанулся тут всё-таки Учиха. Что и озвучил. — Лапонька! — муркнул волосам Тобирамы Изуна. — Окончательно чокнулся, — грустно констатировал Сенджу. Когда Учиха поцеловал прядь волос, которую держал в руках, Тобирама понял, что «чокнулся» — это слишком мягкий диагноз. Учиха просто ебанулся в край, и оставалось надеяться, что он не решит снять с него скальп или придумать ещё чего похуже. Словно читая его мысли, Учиха потёрся о волосы щекой, как заправский кот. И всё это — продолжая мурлыкать. «Надо что-то с этим делать», — отчаянно подумал Тобирама. — «Хоть как-то отвлечь Учиху, высвободить хотя бы пальцы…» А тот знал, что делал. Тот был продуманным, умным, терпеливым шиноби, который связал Сенджу так, что его можно было б посадить, скользнуть тому за спину и сидя зарыться лицом в эти мягонькие, лёгкие волосы. «Пиздец, » — понял Тобирама на первый же стон Учихи. Изуна где-то очень глубоко в глубине души понимал, что такая реакция на волосы своего врага — нездоровая, но поделать с собой ничего не мог и не хотел. И вообще, не зря же он так ловил этого Сенджу! Он его, и он в его власти. Свой собственный, личный Сенджу. Беленький, пушистенький, ну и волосы у него правда совершенно волшебные, только короткие… — А где твой хвостик? Ты почему его не стал отращивать? — всё-таки поинтересовался Изуна, устроив голову на плече у Тобирамы, благо, если сидеть на коленях, хватало роста, и перебирал пряди у шеи, что были чуть длиннее остальных. Тобирама счёл, что разговаривать с психом — дело гиблое, и гордо промолчал. — А зря не стал, — продолжил Изуна, — вот отрастил бы хвост подлиннее, покрасивей, я бы тебе его опять срезал, и хранил бы. И любовался бы! А так пришлось тебя целиком ловить, мрррр. Хотя мне так, может, и лучше… Весь беленький, пушистенький Сенджу, и весь — мой! Изуна радостно обнял руками и ногами кокон из Сенджу, прекрасно чувствуя, как тот пытается что-то сделать с чакрой, но тишком притащенные узумаковские фуин делали своё дело, так он брату и передаст. А Тобирама в его руках! — Стоп. Сенджу, а ты везде совсем беленький и мягко-пушистенький? — понял и озадачился вдруг Изуна. Где-то на этом моменте Тобираме стало по-настоящему жутковато. Он уже успел совсем пожалеть об идее отрастить волосы, и о том, что попался по глупости, потому как знакомый-привычный Учиха, издевающийся над ним в боях и дерущийся наравне, был куда понятнее вот этого вот мурлычущего маньяка, который вроде и не пытался навредить, но что именно взбрело в голову ему сейчас — предсказать Тобирама бы не взялся. — Но ведь для этого тебя надо раздеть, — тут же приступил к воплощению Изуна, но несколько очевидных преград его тормозили, — а для этого развязать. Замолчал, задумался, гладя густые волосы. Потому что если развязывать Сенджу — то его самого тут оставят с хвостом в одном месте. Но интересно же! Его же Тобирама. — Тобира-а-ама? — мявкнул Изуна. — Может, я всё-таки отращу хвост? — мягко и вкрадчиво поинтересовался Сенджу. Брат так говорил с психами и больными на голову из родного, но не идеального клана. — Хво-о-ост… — протянул Изуна. — Отрасти. Но проверить мне всё равно любопытно! — Учиха прижался к его спине, перебрал пряди у виска. — Но ведь развяжи я тебя, ты будешь меня убивать? Тобирама, зачарованный разумным голосом, согласно кивнул, но тут же одумался и отрицательно помахал головой. Тормознулся, понял, что только что сделал, и чуть не расфыркался. За него это сделал Изуна за его спиной. — Я бы, конечно, мог очень эротично разрезать твою одежду меж верёвками, но мне проще будет тебя перевязать. Изуна был продуманным шиноби. И то, что его жертва может решить помешать ему воссоединиться с желанной шевелюрой, предусмотрел, равно как и то, что часть верёвок будет порвана. И перевязать их можно будет частями. И с продуманностью опытного палача принялся перевязывать узлы, снимая с Сенджу то, что ещё не снял, пока лечил от лихорадки: майку и штаны, все обмотки давно были стянуты и брошены подальше, вместе с доспехом и водолазкой. Собственно, Изуна и был опытным палачом, и Тобирама не был спокоен. Дважды почти вывернулся, трижды Учиха был вынужден наваливаться всем весом, чтобы удержать Сенджу, и совсем не удивился, когда под конец процесса почувствовал, что у него уже знатно стоит. Добыча! Пытается! Убежать! Учиха имел много откровенно хищнических повадок, в том числе и реакций на поведение жертвы. С его улыбчивостью и милым обликом это сочеталось странно, и производило немалое впечатление, но только не на Тобираму. Тот был хищником ничуть не слабее и повергать его и превращать в свою добычу было втройне приятно. А ещё стоило сунуть Сенджу кляп, тот болюче кусался, куда достал. И у него тоже стояло. Им было по семнадцать и у них вставало на всё, что движется, когда оставались силы двигаться или кончалось кровь-кишки-распидорасило вокруг. Вследствие профессии это желание воплощалось не так уж часто. Сдерживаться и игнорировать всё в этом плане умели все. Но сейчас, с добычей в руках и веревках, можно было подумать и об этом. После. Когда Изуна удовлетворит свой интерес к волосам. Да, вот этим нежным, редким, белым волоскам в паху. Изуна прошелся по ним кончиками пальцев, ловя ощущения, почесал легонько, и размурлыкался снова, довольный. Во всех остальных местах Сенджу был почти гладенький. Но вот блядская дорожка и паховые чуть курчавые волоски были совершенно удивительные. Учиха уткнулся в них носом, задерживая дыхание и потёрся. Они не царапались, не были противными — чистюля-Сенджу! — и вызывали целую гамму эмоций. У Тобирамы, например, желание побиться головой об стену, или, из-за недоступности её, об пол. У него стояло, он связан, мордой в его пах тычется Учиха. Может, он сам двинулся? И если это он сам двинулся — то с чего такие глюки и сможет ли хотя бы брат вернуть ему мозг на место? Учиха тем временем отлипать от волос не хотел — долго ждал, дорвался, и уже так просто не выпустит. Трогал, хотел чуть потянуть — но не стал. Запустить-потянуть к прядям, что легче схватить, а значит, надо подняться, лечь на Тобираму сверху и обеими руками зарыться в белую шевелюру. Что Учиха и проделал, так и оставив Тобираму лежать на спине, и заполз сверху, но быстро понял, что так лежать одетым ему категорически неудобно. Ради своего удобства он и разделся сам, снова накрыл Сенджу своей стройной тушкой и с блаженной улыбкой снова зарылся руками в густые волосы на голове Тобирамы. Тот попытался вывернуться, ибо ситуация нервировала уже более чем сильно, но Учиха только дёрнул его за короткие прядки, пытаясь заставить лежать смирно и отдать волосы на поглаживание. Ещё и ёрзал, устраиваясь на не особо мягком и оплетённом верёвками Тобираме. Тот старательно не смотрел в лицо Учихе, вся ситуация: абсурдная, странная, бесперспективная — вызывала странное возбуждение. Он не мог ничего сделать сам. Не мог двинуться, сбежать, атаковать или защищаться. Отвечать, проявлять инициативу, беспокоиться. И его почти обнимали, и внутри ничего не дёргалось, как у любого шиноби на нарушение личных границ. И да, местами — некоторыми — он отлично чувствовал, что это нравится не только ему. Изуна же на тот факт, что у Тобирамы от всего происходящего тоже стоит, почти не обратил внимания. Ещё одна деталь, которую следует учесть, чтобы удобнее устроиться на этом жестком Сенджу. И не скажешь так, что тот тяжелее — кости и сухие мышцы так же торчат. Где хоть какая-то жировая прослойка, м? Он зарылся носом в волосы за ухом, вдохнул их запах, прикрыл глаза. У чистюли-Сенджу волосы пахли чем-то чуть горьковатым, но очень и очень приятным. И чуть щекотали, и как он мог их раз за разом обрезать? Ведь их могло бы быть больше. Длинные, мягонькие-мягонькие, и дальше Учиху пробило на фантазии. Как они лежали бы по спине. Как окутывали бы лицо сверху. Как ими можно было бы гладить. «Может, глупый Сенджу просто не понимает этого?» — мелькнула мысль, и Изуна, отвлекшись ненадолго от лапания волос Тобирамы, распустил свой собственный хвост. Лохматый, неровный, куда жестче, чем эта беленькая нежность, но и не братова спутанная проволока. Изуна таким чистюлей, как Сенджу, не был, но за волосами следил. И сейчас они рассыпались по худым учиховским плечам ярким контрастом, водопадом неровных, щекочущих прядей, местами — где постарался кунай Тобирамы — коротких, но большей частью длинных. Но это же чувствует сам Изуна. Как показать это Сенджу? И… понравится ли ему? На пробу Изуна потёрся лбом о шею Тобирамы, трепля волосы. И перебирал свои мечты — что он хотел сделать с хвостом Тобирамы? И может стоило дать тому обрезать его хвост — посмотрел бы, помучался, как сам Изуна! Но это всё-таки слишком жестоко, хотя Изуна и знает, как быстро отрастить его обратно. А вот взять прядь своих волос и лениво пощекотать ей Сенджу — можно. По скуле, по шее, огладить ими. Сенджу коварно не среагировал, и Изуне оставалось только вздохнуть и снова зарыться в бело-пушистую прелесть. Было слегка досадно понимать, что за его хвостом охотились просто чтобы ему досадить, а не чтоб самому порадоваться. Ведь его хвост — не менее восхитителен. Настолько, что когда в четырнадцать Тобирама поймал его за хвост и дёрнул на себя, то не резанул по горлу, а лишь крепче сжал пальцы у самого шнурка, на затылке. Изуна задумчиво взвился и уставился на Тобираму. Тогда он вывернулся — он помнит и непроницаемые алые глаза, и отсутствие яркой реакции на увернувшуюся добычу, и крепко сжимаемый в руке клок его волос. Тогда он поклялся, что станет сильнее. Стал. Теперь уже он хочет сжимать чужие волосы в кулак. А Сенджу, получается, нравилось касаться их именно руками? Право на личные фетиши за окружающими Изуна признавал. Но вот давать Сенджу почесать собственные фетиши сейчас было бы слишком небезопасно. И непродуманно. Эта мысль заставила Изуну несколько грустно вздохнуть и снова поменять позу — в ту, в которой они сидели изначально. Он сам — сидя, а Сенджу — у него на коленях, прямо под руками. Чтобы гладить и наблюдать за тем, как неуловимо меняются тонкости невозмутимого кирпича Тобирамы, демонстрируя тяжкие думы на тему, кто тут свихнулся. Это было мило. Почти так же, как тот куцый хвостик, который непонятно почему был таким дёрганно-клочковым. Основная то шевелюра Тобирамы ровно густая, даже не посечённая! И ухаживать не так уж сложно — пряди под пальцами распадаются, не то что у Мадары, в голове у которого можно найти куски чужого доспеха, останки пары расчёсок и следы последних трёх почёсываний. — Я бы тебе дал свой хвост потискать, вот честно, но вместо этого ты ж наверняка попытаешься меня прибить, так что нет, — грустно вздохнул Изуна, склоняясь ближе к Тобираме. Тёмные глаза блестели в сумраке убежища, — так что тискать тут буду я. И действительно, ну чего тебе стоило отрастить волосы, а? Красиво же! — И ржал ты над этим именно от того, что красиво? — нервно огрызнулся Тобирама, которого эти вдохновенные оды волосам уже основательно достали. Над его волосами — и в виде хвостика, и в нынешнем стриженом виде, не смеялся только ленивый, а Изуна ленивым определённо не был. — А ржал потому, что твой хвостик был очень милым, — не сбился с настроя Учиха. — Так и хотелось потискать, но ты б не дался, пришлось так, срезать. И когда это Учиха успел так ебануться, а Тобирама и не заметил? Или он всегда таким был, и это клановое, а у Мадары к Хашираме просто давний, жёсткий, нереализованный стояк? Учиха почти все хоть в чём-то ебанутые. А если судить по брату, то ебанутость ещё и заразна. Тобираме отчаянно казалось, что до встречи с Мадарой брат не был настолько странно-реагирующим на связанное с Учихами. Интересно, он сам тоже рискует заразиться, но уже от Изуны? Даже думать о таком было как-то нервно. Пожалуйста, пусть это передаётся не половым путём, Ками-сама, он перестанет во имя этого таскать молоко у Ичиро-сана и подкармливать уличных кошек! И тут до Тобирамы дошло. Он только что согласился, что половой контакт у них с Изуной будет, а волнует его только то, что в процессе ему передастся? Нет, похоже ебанутость передаётся каким-то другим путём. Возможно, воздушно-капельным. Но тогда — весь его клан заражён? Даже если через кровь — большая часть клана! — Я должен спасти Сенджу! От такого вопля в ухо Изуна аж руки вынул из волос Тобирамы. — Тобирама, всё хорошо? — осторожно поинтересовался Учиха, — ты тут, нормально? — Ты меня связал и собираешься сделать что-то извращённое! — возмутился Тобирама, — конечно нет! — Я бы понял, зови ты Богов, стони, плачь или матерись, — на редкость разумно заметил Изуна, — но вот спасение клана Сенджу… да со стояком… Кто тут из нас извращенец, нэ? — Это всё ваша, Учиховская, ебанутость! — возмутился Тобирама. — И она явно заразна! Я вот ещё не решил, как именно она передаётся… На этом моменте Изуна не сдержался и громко, даже почти не ехидно, заржал. Тобирама, даже в таком состоянии рассуждающий о том, как именно передаётся «их, учиховская, ебанутость», был… милым? Да, определённо милым. — Рассуждать о том, насколько это заразно и как передаётся, вот сейчас? В твоей ситуации? Тобирама, это не заразно, это твоё собственное! — выдавил-таки Учиха и снова засмеялся. — Я не ебанутый, — весомо обронил Тобирама и поёрзал, воспользовавшись чуть расслабленным Учихой. Верёвки давили на локти, так стало хоть чуть чуть легче и зашевелились пальцы. Изуна посмотрел на него с широкой, наглой улыбкой. Вот этой вот способностью рассуждать о какой-то рациональной фигне в любой ситуации, определённо далёкой от понятия нормальности, Тобирама точно заразился не у него. Это была его собственная ебанутость, и наблюдать за ней было как бы не более любопытно, чем тискать и залипать на его волосах. Другое дело что сам Изуна не отличался такой редкостной занудностью. Или, будь Тобирама его другом, он сказал бы что тот восхитительно методичен и замечает безумно много важных нюансов одновременно. На его мозги дружно дрочила бы тесная группка обременённых интеллектом Учих! А так — он просто зануден и бесчувственен. Но тискателен и пушист. Дилемма. Впрочем, как раз эта дилемма решалась просто: брать и тискать! Так, как хочется, как взбредает в голову в текущий момент. И вообще нагло пользоваться беспомощным состоянием Сенджу. Покусать его, что ли, чтобы не был таким занудным? Вдруг поможет? — подумал Изуна и снова наклонившись аккуратно поймал зубами белое, чистое ухо. А что при этом он ещё и уткнулся носом в такие замечательные волосы — и того лучше! А Сенджу, дурной, попытался дёрнуться, выворачиваясь. Изуна держал крепко, но семьдесят кило тренированных мышц в рывке — это страшно. — Да подожди же ты, сейчас я свой фетешизм чешу! — зашипел Изуна, вынужденный выпустить из зубов внезапно-вкусное ухо, чтобы случайно его не отгрызть. В ответ на такие слова Сенджу опять попытался рвануться, и снова не преуспел. Верёвки слишком сильно ограничивали его подвижность. Учиха с раздраженным шипением снова цапнул его за ухо, на этот раз прокусив до крови, и с видимым удовольствием эту кровь слизнул, чтобы она не капнула на волосы. — Пиздец. А потом, дай угадаю, будем чесать мои и ты поменяешься со мной местами? — ядовито выплюнул Сенджу. — Только если ты не будешь пытаться убить меня в процессе! — фыркнул Учиха, облизываясь и обдумывая, что бы ещё ему попробовать на вкус. Мяс-с-со! — Я тебя и прямо сейчас в процессе убивать не буду, — отзеркалил его тон Тобирама, морщась от щекочущей шею крови, капающей из уха. — А прямо сейчас ты просто не можешь, но откуда мне знать, хочешь или нет, и будешь ли, если тебя развязать. Наверняка же будешь! — с нотками обиды ответил Учиха, снова вылизывая след своего укуса. — Ебать связанного неудобно, — в ход пошла тяжёлая артиллерия, логические аргументы. — Это смотря как связывать, — задумчиво посмотрел на него Учиха. — Хочешь проверить? Хотя что я спрашиваю, вижу, что хочешь, — он позволил взгляду соскользнуть ниже и довольно ухмыльнулся. — Не так приятно, как несвязанного? — предположил Тобирама. Им семнадцать, удивительно было бы обратное. — Как мило, что ты заботишься о моём удобстве и удовольствии, — совсем радостно ухмыльнулся Учиха, переворачивая связанное тело и обдумывая, как устроить его поудобнее. Тело осторожно брыкалось и явно шевелило пальцами, печать складывать не могло, но вот выкинуть какой-нибудь фокус — запросто. Он даже этого ждал. Это Тобирама, и он всегда либо бесит, либо удивляет. И как его хвост — в руки не даётся, пока не выложишься до конца в процессе поимки. — А мысль что я тоже хочу удобно и в удовольствии тебе в голову не приходила, нэ? Изуна аж тормознулся. Мысль о том, что Сенджу не просто может смириться с мыслью о том, что его сейчас выебут, но действительно этого хотеть, да ещё и вот настолько наглеть, заявляя о своём желании получить в процессе удовольствие, ему в голову действительно не приходила. Ну, он ожидал чего-то удивительного, это же Тобирама, но чтоб прям так… Изуна положил тело на пол, сел рядом и задумался о том, как бы изменить схему связывания так, чтобы телу было удобно, но сбежать оно никуда не могло в принципе. Его добыча проявляла инициативу. Наглела. И, кажется, скоро начнёт ставить ему условия, как его ебать. Что тут вообще происходит? Однако, что бы это ни было, это было очень, очень интересно, заставляло подбираться в азарте и действительно придумать, что бы такого сделать с Сенджу и какую часть узлов можно изменить или сместить, чтобы устроить его поудобнее. — И даже участвовать в процессе, — тоскливо добавил поймавший волну Сенджу. И игры с целью освободиться в его словах было не больше, чем действительно желания поучаствовать. Терять-то что? — Будет резон потом попытаться поймать меня, — ухмыльнулся Учиха. Вот давать Сенджу возможность поучаствовать прямо сейчас он всё-таки опасался. Хотелось не только вдоволь наиграться с добычей, но и уйти живым, и относительно целым. Он уже придумал, как можно устроить жертву своего энтузиазма и жажды облапать волосы поудобнее, и принялся снова осторожно перевязывать узлы. Он с любопытством осмотрел идею, что Сенджу может действительно хотеть иметь возможность реагировать не только словами, но всё же в этом могло (и наверняка было!) слишком много наигранного. Или попыток выправить безвыходную ситуацию. Нет уж, вот сначала он сделает всё, что хочет сам, а потом посмотрит, как на это среагирует Тобирама. А его собственные желания сейчас самые недвусмысленные. Напрямую связанные с тем, что на этого Сенджу и на его волосы у него стоит. Это, скажем так, стало для него самого открытием. Волосы и коллекция шли отдельно от Тобирамы-человека. Волосы в доступе прилагались к Тобираме и вместе взывали ряд горячечных фантазий, настолько живых и близких к воплощению, что перевязывая Сенджу Изуна молился, чтоб дрожащие руки не помогли ему вывернуться. Беленький, гладенький, угловатый, длинный и местами пушистый Тобирама. Изуна не удержался, и, фиксируя узлы на его пояснице, навалился сверху, вжался пахом в ягодицы Сенджу, уткнулся лицом в его шею, чувствуя как скользят по чужим бокам его волосы и ощущая чужие — на своём лице. Застонал довольно, потёрся. Закрепил верёвку, навалился сверху, прижался, обнял руками за плечи стоящего на коленях и полусогнутого Сенджу. Его собственный белый, пушистый, тёплый Тобирама. С вкусной кровью, с гибкой спиной и низким голосом, мягкий, как волосы? Жёсткий, как его характер? О, он проверит. Горячий, с прилипшими к шее влажными, потемневшими прядями — определённо. Учихе было откровенно жаль, что он не подумал о том, что ситуация может вывернуться вот так, раньше, и что подходящей смазки под рукой всё-таки нет. Но это было средненькой неприятностью, поскольку чтобы получить от процесса облапывания Сенджу море удовольствия, собственно ебать его не обязательно. А вот прижаться ближе, сжать пальцы на плечах, вдумчиво потереться, наблюдая за тем, как тот будет дёргаться и реагировать… Хохолок вздрагивает, тело выгибается, но не пробует отстраниться. Изуна слизызвает полузасохшую кровь с его плеча, нежно вылизывает шею, поднимается выше и обсасывает мочку, обнимая Тобираму поверх верёвок. Беленький, пушистый затылок с хохолком, что дёргается если погладить тыльную сторону руки или имитировать толчки, притираясь к чужой заднице. В ней — ничего особенного, в отличии от белого затылка, и Изуна ловит пряди губами. Но этого очень быстро становится мало, снова перевязывать Сенджу Изуне не хочется, и он уже пригрелся в такой позе. Потому поступает проще. Проталкивает член меж чужих ягодиц, ощущает головкой чужие яйца и проскальзывает ниже. И окончательно теряется, когда Тобирама подаётся ему навстречу. И совсем неважно, отчего — эта иллюзия взаимного желания заставляет окончательно потерять голову, вжимаясь ближе, сбивая дыхание, не отрывая взгляда от чуть дрожащих белых прядочек, прикусывая кожу рядом с ними, чтобы капли крови попали на волосы и окрасили их в бело-алую гамму, что так пойдёт этому альбиносу. Он же потому и сделал три разреза на лице, правда? Длинные полосы, алеющие, как его глаза. Спуститься рукой на живот Тобирамы, надавить, прижимая к себе ближе, жмурится и чувствовать. Мышцы под рукой, встречное движение, откинутая голова. Ниже живота — короткие волоски, в которые он запускает пальцы. Почти так же хорошо, как выше, но ему совсем не сложно сжать пальцы, провести чуть-чуть, ловя, как от такого движения Тобирама пытается сжать бёдра ещё ближе. Эта попытка заставляет Изуну резко выдохнуть, чуть сильнее сжав пальцы. Реакция Сенджу — это и вовсе что-то за гранью любых фантазий, но это же и хорошо, настолько, что хочется всего и сразу, и больше. Изуна прижимается ближе, вжимается лбом в загривок, кусает за выступающие позвонки, толкается сильнее и увереннее обхватывает ладонью член Тобирамы. Погладил его по волосам, да. Впрочем, перемены, неожиданности и спонтанности — это именно то, что, по мнению Изуны, придавало жизни особый вкус, который и делал её — жизнью, а не попытками выжить в непрекращающейся войне. А уж приятные неожиданности вроде вот такой — и вовсе были исключительно поводом порадоваться и взять на заметку, что так — тоже бывает и тоже можно. И можно будет как-нибудь ещё раз поймать Сенджу с такой целью. Только подготовиться как следует, и место выбрать более удобное для таких игр. И как-то договориться с ним, чтоб ни он Тобираму, ни Тобирама его не попытались чисто на автомате отправить на тот свет. Чтоб он мог вот так же безбоязненно лежать связанным, а Сенджу бы познакомился с ним поближе. Со всем ним, что бы в нём его ни интересовало. И хвост он готов отдать Сенджу, если тому это важно. Только чтобы он его сохранил. Впрочем, договориться с Сенджу наверняка выйдет — ведь пошёл же тот на разговор, даже решив, что Учиха совсем двинулся крышей? И вообще, Изуна его маленький каприз перевязать поудобнее выполнил, так что как минимум он сам свою договороспособность продемонстрировал. Оставалось всего немного. Он хотел конкретного концентрата эмоций и удовольствия. Хотел в руки покорно склонённую голову Тобирамы, надетую на его член. Осталось убедить Тобираму что он хочет его член. И не хочет его отгрызать. Отличная тренировка перед следующим договором, нэ? Сенджу, как ни удивительно, страдал обострённым чувством справедливости, пытался думать Изуна, крепче вжимаясь в Тобираму, и если сделать ему хорошо, он не откажется ответить взаимной любезностью. Кровь и сперма на белых волосах. Белое и алое на серебристом. Это будет красивая, очень красивая картина. А Тобираме, меж тем, и впрямь было хорошо, несмотря на не самую удобную позу и откровенно надоевшие верёвки. Учиха был лёгоньким — даже удивительно, совсем, что ли, не жрёт, чтобы так весить? — горячим, но при этом странно ласковым. Даже кусался осторожно, льнул ближе, лапал с энтузиазмом, ещё и убить не то что не пытался — даже намёка на такое желание не выказывал. Знать бы, с чего это он так! Ебанулся в край, накурился чего, или Тобирама просто ухитрился в нём этого всего не замечать? Учиха задавал себе те же самые вопросы. Тобирама довольно прогибался, у него стояло и тот совершенно не дёргался от самых странных действий Изуны. Комментировал, но исключительно в рамках «поддержи игру и настрой». Его собственный Се-е-енджу. От мысли утащить Сенджу в таком виде домой и вообще оставить себе, Изуну удерживал только тот факт, что с брата станется, выслушав объяснения, нагло сбежать. Ну или утащить себе таким же образом старшего Сенджу. Провоцировать брата на такие выходки Изуна был морально не готов. Точнее, не готов он был разгребать их последствия. Размышления об этом не мешали ему продолжать и довольно урчать Тобираме на ухо, отчего тот вскоре вздрогнул, прогнулся сильнее, кончая. Изуна удержал его, прижал поближе, сохраняя тепло, и с тем же мурлыканьем отпетого маньяка сел и утащил Сенджу к себе на колени, устраивая поудобнее. Разнеженный, почти расслабленный, довольный Тобирама, красиво откинувший голову в его руках. Изуна только легонечко гладил его по голове, отводя пряди волос от лица и давая прийти в себя. Такой чувствительный, незаласканный Тобирама. Весь его, от хохолка на макушке и до ног. Сенджу тем временем понемногу приходил в себя, но шевелиться не спешил. Удерживали его удобно, тепло, местами даже уютно, и реагировать на что-либо было лениво. И даже тихое учишачье мурчание над ухом не раздражало. А Учиха тем временем легко поцеловал его в висок, потянулся ближе, к губам. Стоило бы куснуть эту наглую морду, но привычная, природная вредность где-то проебалась, так что он даже чуть повернул голову и ответил на поцелуй. Медленно, лениво, чувственно, до мурашек по спине и невнятного томления. Ласкать чужой язык, посасывать, гладить, касаться кончиком и облизывать губы, глотая воздух по случаю и повторять, пока губы не начнёт жечь, но будет мало. — Я хочу твой рот, — тихо выдаёт, едва оторвавшись, Изуна. У него болезненно ноет член, тёмно-алый, блестящий, твёрдый. Он хочет на нём пальцы Тобирамы, да, но тот связан. Он хочет войти в него, но у него нет с собой ничего, что сделало бы этот процесс приятным. И о, как он хочет этот чувственно ласкавший его благодарный рот на свой член! Но, к его сожалению, это одна из тех вещей, принуждать к которой — рискованно. Можно было бы заставить с помощью иллюзий, но, как показала практика, у Сенджу очень странная на них реакция. Раньше, в бою — не отмечал, там Тобираму или выдёргивал его брат, или самого Изуну отвлекали другие дела. Но можно и попросить, да. Как минимум попытаться. Не то чтоб он верил, что Сенджу согласится, но ведь сидит же он тут весь разнеженный, целуется охотно — отчего бы и нет? — Я очень хочу твой рот. И язык. И, возможно горло, но не сейчас, — зажмурившись, Изуна чуть прогнулся, часто дыша и видя на изнанке век длинноволосого, голого Тобираму с сытым взглядом между его ног, приступающим к делу, которого взять за волосы и направлять, и алые глаза — какая поволока, трезвые, жадные, голодные глазища Сенджу, обещающие ничего в Изуне не оставить. Когда его бедра касаются щекотные мягкие прикосновения, это только подзадоривает фантазию. Мысленно Учиха просит — ну же, давай, ты хочешь его, возьми, ну! Когда Тобирама действительно касается его бедра, пока не члена, это шокирует, выбивает из колеи. Изуна распахивает глаза и смотрит не отрываясь на мягко-нерешительное лицо Тобирамы. Хочется ткнуть членом Сенджу в морду, заставить насадиться горлом, но, Ками, это ж его Сенджу! Изуна молчит, бледный, как полотно и только шевелит губами в немой мольбе. Пожалуйста, ну пожалуйста, немного выше и правее, коснись же, ну, хоть чуть-чуть, пожалуйста, Сенджу, Тобира-а-а-ма! Тот касается его головки губами и Изуна понимает — сейчас кончит. Просто так, от почти невинного первого прикосновения. Тобирама… А тот, пусть осторожно, пусть неуверенно, но обхватывает губами головку, ведет по ней языком, и Изуна судорожно прикусывает губы, потому что иначе он будет стонать в голос от самых лёгких прикосновений. По позвоночнику пробегает волна дрожи, и Учиха судорожно сжимает пальцы, сцепляя руки в замок, иначе он не сдержится и вцепится в волосы Сенджу. Тобирама отрывается, его дыхание, неторопливое, жаркое, заставляет яички поджиматься и смотрит на него Изуна совершенно сумасшедшими глазами. — Тебе же… нравятся мои волосы? — выдыхает одним дыханием, — руки… бери. Снова сжать волосы и не вцепиться при этом, причиняя боль, требует осознанных волевых усилий, но Изуна может, он вообще всё может, когда ему говорят такие вещи. И медленно выдохнуть, перестать пытаться отгрызть себе кусок губы, и сжать руки в белых волосах, направляя. Тот подчиняется. Беспрекословно. Вокруг члена влажный ласковый жар, руки по кисти в пушистой мягкости, и Изуна просто улетает. Кажется, даже почти отключается. Сенджу… он охуенен. Без всяких поправок и но. К тому моменту, как Изуна пришёл в себя, Тобирама почти успел выпутать руки. Учиха посмотрел на это дело, наклонился, поцеловал того и, быстро одевшись, сбежал, попрощавшись довольно и с дружелюбной ухмылкой. Настроение у Изуны было более чем восхитительное. Передвигался он исключительно на волне экстаза. Дома — рухнет и провалится в воспоминания. О, это будет приходить к нему ночами и во снах. Это того стоит. Это, биджу под все хвосты, его собственный, восхитительный Сенджу! Пусть пока и бесхвостый. Осталось только дождаться и выяснить, насколько он — его личный Учиха.
