Хвосты

— Отото, что ты нашёл в Сенджевой мелочи? — Мадара, вот ты после Хаширамы ходить можешь? — Да — А я после Тобирамы — нет!

Тобирама был из тех, кто чётко разделял привязанности и удовольствия. Довольствовался он едой, водой, теплом, прохладой, сухостью и тишиной. Привязан был к брату и чуть меньше к клану. Сражался с Изуной и некоторыми менее запоминающимися и значимыми врагами. Секс в его привязанности не входил, и оказался редкостной перчинкой во взаимоотношениях с Учихой. Проблема была только одна: его было мало. Вообще-то, это было последним, чего он ожидал, очнувшись в руках давнего, самого верного врага, но Учиха был на редкость неадекватен, не желал отлипать от его волос, и в этой неадекватности на удивление хорош. Но, к немалой досаде Тобирамы, сбежал тот раньше, чем он успел выпутаться из верёвок. Это было, в конце концов, просто нечестно. И мало, да. Что там высказывал Учиха? «Будет резон потом попытаться поймать меня»? О, он попытается. И даже не попытается, а поймает. И будет не менее нагло реализовывать все фантазии, что приходят ему в голову при виде мелькающего на поле боя длинного черного хвоста этого воплощения провокаций. После такого близкого знакомства — исключительно провокационного. Тобирама смотрел на широкий ворот балахона, на белую шею и видел там тёмные засосы со следами его зубов. Видел вздёрнутую шею, повязку на глазах, связанные руки, рёбра, что можно перебрать пальцами. Распущенные волосы. И каждая схватка у них была всё жёстче предыдущей. Впервые лет с восьми они не перекидывались колкостями, угрозами или междометиями. Гробовое молчание и прорезающийся у Сенджу инстинкт Учих. Видишь такого Тобираму — прячься. Вместе с Изуной — хоть за Мадару. Под пылающими щепками Мокутона было как-то спокойнее. Учиха же таким поворотом в их отношениях был явно доволен. Ему нравился такой Тобирама, но поддаваться тому он не собирался. Вот выгрызет у него Сенджу честную победу — вот тогда и будет делать что захочет и как захочет. А пока не выгрызет — пусть смотрит, сражается и ведётся на провокации. Тот, что характерно, не вёлся. Местами провоцировал сам. И, скотина этакая, продолжал носить короткие патлы! Изуна достаточно ночей провёл, вспоминая мягкость волос и влажность языка Тобирамы. Того самого суки-Тобирамы, регулярно скрещивавшего руки на груди, смотрящего свысока и просто нихрена не делавшего, кроме попыток его прирезать. Хотя Изуна уже готов был намекнуть — ну давай, подлови меня, и я тебя найду, сам приду. Стояло нещадно. У Тобирамы, что характерно, тоже стояло, но выдержки у него было побольше, а потому он терпеливо и вдумчиво выжидал удобного случая, уже подумывая о том, чтобы подготовить этот самый случай самому. Но только тогда, когда будет время и возможность, чтобы не торопиться никуда, и не думать, и только и делать, что вестись на учишачьи провокации. Хорошо выдержанный Учиха в собственном соку — коронное блюдо Тобирамы на этот сезон. И всё, что он хочет с ним сделать, Изуна сам будет просить. Нет, ани-чан, у меня не ухмылка Мадары, какие-какие коварные планы? Не дёргайся, да-да, все участники совершеннолетние и согласны. Удачное время для ловли Учихи представилось нескоро, но так было даже лучше. По стилю провокаций Тобирама уже начал чуять, что ещё немного, и удачный случай представится уже Учихе. Точнее, тот сам его организует, как в прошлый раз. Как в прошлый раз Тобирама не хотел. Чтоб ему опять не дали облапать вот этот черный хвост, тощую тушку, на одной наглости бегающую? Ну уж нет, вторая встреча пройдёт по его правилам! И Учиха будет… как он там говорил?.. «мягонький, пушистенький, гладенький». Ани-чан, не пугайся, это я, я. Прогуляться в сторону здания Совета? Продолжать думать о том, о чём думал? Не обращать внимания, что там собрание? Да-да, я тебя слушаю… Тобирама готовился. Уточнял детали и нюансы подобных контактов, подтянул знание анатомии и ирьедзюцу, подготовил «особый свиток», куда запечатал всё планируемое, разобрался с фуин, что поможет удержать лучше верёвок (копию фуин подарил брату, тот ушёл задумчивый). Но, наконец, всё было готово. И свиток, и время подобрано удачное, и место оборудовано, и Учиха как раз должен был где-то в том районе ошиваться. Разведка у Сенджу, к сожалению, оставляла желать лучшего, но в тот район он Учиху выманивал сам, и был почти уверен, что тот придёт, даже точно зная, что именно там Тобирама будет его ловить. Он же не шутил, говоря ани-чану, что все участники — согласны! Более того, стоило, потоптавшись там пару дней, слить информацию о своём присутствии, как Учиха сам примчался наперевес с гунбаем! Тобирама даже задумался, только ли ему его ручка навевала непристойные мысли, или Изуна так намекал… Сперва они, разумеется, подрались. Тобирама — не Учиха, укладывать с одного гендзюцу врага в пригодную для связывания позу не умел. Пришлось побегать, раззадорить, а после удачно подловить. Всё же свой гунбай, почти такой же, как у брата, Изуна применял редко, отдавая предпочтение мечу, и это не могло не сказаться в более ожесточенной схватке, нежели обычно. Но, слава сочетанию ирьедзюцу с райтоном, оглушить Учиху, не слишком подпалив тому шкурку, Тобирама сумел. И честно после такого «личного» действа подлечил. И сунул в фуин, умиляясь результатам своей работы. Через пару часов фуин окончательно переползла на Изуну, растворившись в его теле.Тобирама даже слегка пожалел, настолько экзотично-органично смотрелись на белокожем Учихе чёрные разводы, как татуировка. Чуть подумав, Сенджу вспомнил что брал-таки с собой маленькую кисточку для письма. Мягкую, да. — Доброе утро, Изуна-чан! — довольно промурлыкал Сенджу, когда Изуна соизволил таки очнуться. Учиха осмотрелся, оценил и обёртывающую руки и тянущуюся к потолку ленту, и татами под спиной, и не ощущающуюся никак чакру. Теперь понятно, отчего Сенджу столько времени бегал — готовился, стало быть, и готовился куда основательней. Впрочем, он сам хотел просто погладить, а не что-то ещё, так что счёл гордость почти не ущемлённой. Её наоборот грело, что ради него Сенджу постарался изобрести и подготовить что-то настолько хитрое. Лента почти не мешалась — но это ж Тобирама, он не мог не оставить в ней сюрпризов. А ещё несколько удивляло то, что балахон Учихи всё ещё был на нём. Изуна аккуратно сел, ухмыльнулся. — Доброе утро. Вырвать руки или встать он пока не пытался. Отбиваться от Тобирамы без чакры — даже не смешно, у Сенджу-то наверняка возможность пользоваться чакрой есть. И ухмыляется тот настолько самодовольно, что кулак так и чешется дать в зубы. Или прогнуться в спине и потереться об его ноги. Изуна чувствует себя, чувствует, как внутри словно кипятком обдали и пузыри ожогов, до мяса, но его не опоили. Он так этого ждал, что в голове мутится. Шаринган загорается сам собой, и — на удивление — успешно. Сенджу не отводит взгляда, смотрит пристально, усмешка уверенная, наглая. — Красивые глазки, Изуна-чан — и растягивает гласные. Сыто. Продлевая удовольствие от уже начатой трапезы. Изуна на подначки не ведётся, продолжает проверять, что именно мешает пользоваться чакрой. Находит поверх тенкецу чужеродную конструкцию. Сложная, филигранная работа — разобрать ту будет возможно, но далеко не сразу. Несколько часов как минимум, скорее даже больше. Но, всё же, не более суток. Хорошо. Значит, на общую боеспособность в итоге не повлияет. А значит — дразнить Сенджу, обламывая тому ожидания. Или нет — кто ж знает, чего он ждал? Изуна берёт додзюцу под контроль, сидит, ухмыляется и не пытается что-либо предпринять. Выжидает. Он столько времени ждал — неужели ещё немножко не подождёт? Пусть Сенджу действует сам. — Ты хотел дать мне хвост. Сними шнурок, — не то просит, не то приказывает Тобирама. Изуна демонстративно косится на обёртывающую руки ленту. Нет, она б ему не помешала, но зачем? — А что мешает тебе сделать это самому, Тобира-ама-ча-ан? — и да, он тоже умеет растягивать гласные, это превращает его голос в практически похабное мурлыканье. — Благодарность за сохранённую в тот раз мою одежду, — легко приподнимает брови Тобирама на тон Учихи. Его собственный голос давно и красиво сломался, и если напрягать горло самую малость, то становится совсем низким и с лёгким порыкиванием, — доставишь нам обоим удовольствие? — Ну-у, если благодарность тебе мешает, — Изуна прищурился, но потянулся, развязал шнурок на хвосте, и выпустил его, чтобы шнурок упал на татами за его спиной. И снова вернул руки назад, на колени. Взгляд Тобирамы непроницаем, и даже улыбка сползла с лица. Он смотрит на Изуну и понимает, что ловушку-ленту надо было активировать сразу, чтобы сейчас не ломало. Тёмные змеи по белой коже. Короткие вихры его рук. Алые глаза. Чёрный, красный, белый. — Рубашку? — и быстро облизывает губы, почти незаметно, как змея, трогающая воздух на вкус и достраивающая картину мира с помощью этого органа чувств. — Только если ты попросишь, — Учиха чуть склоняет голову набок, он видит, как Сенджу из самодовольно-сытого переходит в иное состояние. Как раззадоривается. Это хорошо. Это очень, очень хорошо. Подбирается, группируется — прыгнет с места. — Сними рубашку? — поддевает того Сенджу, сознательно упуская «пожалуйста». Играть так играть, да, Учиха? — Мне кажется, это была не просьба. Недостаточно вежливая, по крайней мере, — мурлычет Изуна, и весь его вид — провокационный. Распущенные волосы, короткие пряди по бокам от лица чуть скрывают один глаз из-за наклона головы, коварная усмешка под таким углом подчеркивает форму губ, видимый глаз — прищурен, в уголке его — тонкие морщинки, что бывают у тех, кто много и часто улыбается. И он не Учиха, если мысленно Сенджу уже не сорвался и не накинулся, щекоча что-то кипящее в горле. Он умел строить из себя провокацию, это просто полезное умение, а Тобирама едва ли не первый, кто вызывает желание это делать. Смотри, Сенджу. Рубашка, штаны, хочешь волосы по голой спине и спущенные на тазовые косточки штаны? Может он ему ещё и леденец на палочке даст, так сказать, для полноты картины? Нет, Тобирама всего лишь снял с себя рубашку, сложил её аккуратно и снова сел напротив Изуны, с явным удовольствием его разглядывал. И у него стояло! Тобирама же смотрел на эту провокацию во плоти и думал о том, что у него точно есть сила воли. Вот определённо. Только он её медленно тратил на протяжении всего времени подготовки и ожидания, а Учиха, откровенно провоцируя тогда, приберегал силу воли на момент встречи. Как иначе он смог бы так нагло игнорировать и невозможность пользоваться чакрой, и сидеть этак невозмутимо, будто не перед Сенджу сидит, без чакры и со связанными руками, а где-то в полной безопасности и покое. Впрочем, легко пожимает плечами Сенджу в ответ на собственные мысли, у него тоже есть кое-что на этот случай. Он готовился. Он видит Изуну, он знает чего хочет, и осталось только показать. Личным примером, как говорится, раз уж Учиха захотел остаться в своей рубашке. А он хотел посмотреть, как он её снимает… что ж, он её снимет. Сам. Для этого надо сначала раздеться, и Сенджу аккуратно складывает штаны к рубашке, туда же идёт нижнее бельё и последним снимает щиток. Прячет лицо в ладонях, как каждый раз когда остаётся без хитая, с нажимом проводит по зудящей коже, сгребая волосы и откидывая их на спину. Он обнажён и совершенно этого не стесняется, как и своего возбуждения. Подходит — белый, светленький, алоглазый, с кровавыми росчерками, садится на татами, даже не в лотос, перед Изуной. И, не отрывая взгляда, начинает себя ласкать. С губ Учихи срывается восторженный вздох, он явно оценил провокацию, но пока ещё сдерживается, хотя и явственно подобрался. Томоэ в его глазах медленно поползли по кругу, следуя мыслям Учихи. Тобирама никуда не торопится, у них полно времени. Учиха же не думал, что спровоцировать его будет настолько легко? Он не будет портить себе удовольствие, он обопрётся на колени, наклонится вперёд — одним движением, очень плавно, шиноби он или где, и да, раз уж у Учихи на него стоит — на выгибающегося его будет лучше? — то пусть смотрит. Сядет на пятки, широко разведя колени, одной рукой медленно наглаживая член, другой скользнёт за спину, чуть прогнувшись в пояснице и не отрывая взгляда от глаз Учихи, спрашивая, нравится ли тому то, что он видит. У того отчётливо расширились зрачки, он нервно облизнулся, сжал в пальцах край рубашки. — Ну, полагаю, это сойдёт за вежливую просьбу, Тобирама-чан, — ещё мурлычет, но голос отчётливо ниже, и медленно, плавным движением, почти не поднимая руки над головой, только прогибаясь в спине, стягивает с себя балахон. Не может избавиться от него совсем — лента на руках мешает, но потягивается одними плечами, демонстрируя своё тело, светлую кожу с прядями черных волос по плечам. На это ухмыляется Тобирама, его колени резко разъезжаются в стороны, лицо неуловимо меняется, и Сенджу глухо стонет. Он готовился. И так — в том числе. — Хм-м, — в притворной задумчивости тянет Учиха. — Неужели ты так тщательно готовился, что даже набрался опыта? Интересно, с кем? — А-а-аааа… кхм. — глотает воздух Тобирама, у того по телу выступила испарина, рот чуть приоткрыт и пахнет он — чакрой и нетерпением. Но всё-таки совладал с голосом, — да-а-ааа… кхх… тренировался, да. Надо, ммм… знать, что и куда… пальцами приятно при привычке, а вот для м… ааааа... приходится использовать специальные, ааах, вещи! — под конец Тобирама захлёбывается стоном и сжимает свой член у основания, часто моргает и хватает воздух открытым ртом. Томоэ в глазах Изуны таки разворачиваются в полосы. Ответа на вопрос «с кем» он так и не услышал, зато услышал более интересную новость. Сенджу и игрушки — это в голове укладывалось с очень, очень большим трудом. Но смотреть на такого Тобираму было уже почти выше его сил. Стонущего, открытого, нетерпеливого — и чертова лента на руках, Изуна не был уверен, что хочет знать, что же в ней такого заготовлено. Но остатки одежды с себя умудряется стянуть сидя — вроде бы, пока он сидит, лента ему не мешает. И пока лежал — не мешала. Триггер на вставание? На поднятые высоко руки? На попытку освободиться? Думай, Изуна, думай, потому что смотреть на картину перед глазами уже совсем, совсем никак. — М-м-методичный подход, — всё-таки выдыхает Сенджу и поднимает глаза на Учиху. Голодные, молящие глаза, которыми тот должен смотреть на Изуну, умоляя двигаться, — сначала ааааах, пальцы. Потом и-игрушки. По-отом человек, и да, ммммм-а-аа, я надеюсь, ты знаешь, что делать. Изуна снова облизнулся на такие слова, но — лента! — Интересно, что сделает мне эта ленточка на попытку освободиться, м? — поинтересовался он. — Я был бы оч-чень рад продемонстрировать тебе, м-м, уровень моих познаний, — ещё бы не рад, член у него встал, ещё когда Сенджу стянул рубашку, — но эта ленточка наверняка попытается мне помешать… — Ааммм, ничего не сделает такого, аааххх, а вот ты, — откидывается на лопатки, раскидывает руки, Сенджу ломает, ему и хорошо и плохо разом, тот искусал руки скребёт ногтями по татами, лишь бы не касаться себя, не наброситься на Учиху. Сенджу Тобирама — шиноби с выдержкой, он знал, на что шёл. Он сдерживается, несмотря на дрожь в бёдрах и глухие, низкие и громкие стоны. Изуна таки попытался высвободить хотя бы одну руку. Лента предсказуемо не поддалась, только стянула запястья туже. «Ладно, без рук так без рук», — решил Учиха, у которого от картины перед глазами терпение закончилось ну очень быстро, и поднялся на ноги, желая подойти к Тобираме поближе. Лента резко сокращается, и Учиху подкидывает в воздух, тот группируется, пытается оттолкнуться, но та крепко держит, только покрывается маленькими тёмными буквами-фуин. Изуна касается едва ли кончиками пальцев, пятки висят в воздухе, а Сенджу вон он, распростёрт по полу, изгибается, стонет. — Тобираа-ааама! — Изуна выдыхает это имя, ведь знал же, скотина белобрысая, что будет, и запрокидывает голову, заливаясь почти-истеричным смехом. Да, он хотел спровоцировать Сенджу на то, чтобы тот всё сделал сам, и всё будет-таки именно так. И эта биджева ленточка только поможет ему показать всего себя, вытянувшись во весь рост. А под его смех белое тело Сенджу дёргается, переворачивается на живот, смотрит безумно-алым взглядом на Учиху. И прямо так, на коленях движется к нему. Ползком, быстро, и трётся об ноги, обхватывает колени руками, поднимается выше, проводя горячим дыханием по ногам, члену, животу. Тобирама стелется вверх, по Изуне, что от первого же касания замолк, снова поднял голову, не расцепляет рук, прижимается кожей к кожей, и взгляд — они столько ждали. Поцелуй. Даже не поцелуй — попытка выгрызти из другого немного того, что хоть притушит это безумное наваждение. Они столько ждали, что от этого оно только сильнее. Изуна наконец-то ласкает его. Представляет, как ночь за ночью Тобирама растягивал себя, осваиваясь с новыми ощущениями. Как и какие игрушки. В него, в этого Сенджу, точно? Серьёзно? Именно для того чтобы сделать это с ним — готовился? И наверняка вспоминал его… их. Или даже во время одной из их стычек в нём что-то было? Что-то не мешающее бою, но намекающее — они ещё встретятся. Рискнул бы, поступил ли так Тобирама? Изуна хотел это знать. Хотел это видеть, участвовать и сам так попробовать. И однажды он так и сделает. Потом. Когда снова сможет думать о чём-то, кроме Тобирамы перед ним, здесь и сейчас. Рядом. Ласкающего его шею — да укусил бы уже! — оглаживающего спину, поясницу, подхватывающего за ягодицы и вжимающего в себя. То, как он ласкал себя, отнюдь не означало, что собирался отдаться ему, понимает Изуна. Он мог тренироваться на себе, чтобы понять, что делать на нём. Эта мысль была скорее возбуждающей, нежели пугающей — вот так вот, подумал и продумал, думал о нём… Изуна и так стеснительностью не отличался, но от такой мысли нагло и бесцеремонно обнял Сенджу ногами за пояс с твёрдым намерением никуда того не отпускать. Они вполне достаточно дразнили друг друга, и вполне достаточно ждали. Тобирама опускается на колени и закидывает ноги Изуны себе на плечи, и тот хватается за ленту, стараясь удержать себя на весу, пока Сенджу одним движением надевается на его член ртом. До основания. У него видимо совсем нет тормозов, думает Изуна прежде чем просто заорать от переизбытка ощущений. Напрягает всё тело, удерживая себя в одном положении, надеется, что не сломает Сенджу случайно никакую кость, просто потому, что даже додумать такое глупое слово, как самоконтроль, сейчас не может. Нежную кожу внутренней стороны бедра щекочут волосы, и Изуна понимает, что что-то не так. Даже находит в себе силы опустить голову и посмотреть вниз, где Тобирама языком круговыми движениями лижет головку его члена. И его волосы не касаются бёдер Изуны. В красных глазах Сенджу ад и биджу со всеми тёмными ками. С него стекает хенге, и у него не короткая шевелюра, а отросшие почти под когда-то обрезанный хвостик светлые пряди. — Тобира-ама! — имя срывается само, вместо очередного стона, ну надо же, всё-таки отрастил, и скрывал, скрывал до последнего, скотина! Изуна даже не знает, чего в его эмоциях больше, восторга или желания придушить за это. И где только научился так провоцировать? Учиха тоже умел, но до такого при Сенджу не доходило! До такого вообще редко доходило. Стальные нервы и противник с такими же нравами, думает Изуна, толкаясь в горячее горло. Тобирама не отстраняется, умудряется дышать, пытается прямо там оглаживать Учиху языком, а тот всё сжимает бёдра, по которым ложатся длинные пряди. И в голову ему лезут всякие глупости, вроде того, что эмоционального заряда сейчас и на мангекью хватило бы, и что ощущать эти волосы на своих бёдрах и не иметь возможности коснуться руками — кошмарный садизм со стороны Тобирамы. Тобирама смотрит, не отрываясь, едва замечая, что именно он делает. Реакция Учихи — раскрасневшегося, с вымокшими от пота растрепавшимися распущенными волосами, судорожно напрягающего всё тело, пытающегося сжать бёдра — это именно то, что он так хотел от него увидеть, что хотел получить. И чтобы выгибался он вот так, до грани гибкости позвоночника, цеплялся за ленту, чтобы сохранить хоть какой-то якорь без опоры, и чтобы вот так выкрикивал вместе со стонами его имя. Это прекрасно. Но этого безумно мало, что ж, зная себя, Тобирама подготовился. Печать действует минимум шесть часов, подавляет внешнее направление чакры, мешает отсюда выйти и погружает в дрему при прекращении своего действия. У Изуны будет ещё не один повод орать его имя. Тот долго не продержался — да и не пытался сдержаться, ему было слишком хорошо, чтобы даже думать о сдержанности и пытаться растянуть удовольствие. Излился, повис на ленте, разом расслабившись. Лента больно впивалась в запястья, но сейчас даже это почти не ощущалось на фоне блаженной пустоты от спавшего накала эмоций и ощущений. Продышался немного и снова подтянулся, перехватив ленту поудобнее. От ощущения жара, кажется, все волосы и тело пропитались потом, но это были несущественные мелочи. Тобирама задумчиво смотрел на чужую сперму на ладони. Увернулся в первый раз, второй тоже не решился глотать. Но попробовать хотелось, и он осторожно, кончиком языка прикоснулся к ладони. Прислушался к себе и уже решительно лизнул длинным, широким движением, вставая на ноги и чуть ослабляя ленту. Обмякший Учиха опустился на колени, но руки опустить пока не мог, перед его лицом качался возбуждённый член Тобирамы, чуть загнутый, с полностью обнажившийся головкой и глянцево блестящий. Сенджу же вместо того, чтоб дать Изуне шанс показать себя, обошёл его, за спиной опустился на татами, устроил заваливающиеся тело Учихи себе на плечо и задумчиво приступил к вылизыванию со своей ладони чужой спермы совершенно не чужого человека. Тот факт, что он опирается спиной на тёплое плечо, до Изуны дошёл не сразу, только после того, как перехватил ленту и сообразил, что она больше не является единственной опорой. И снова расслабился, желая потратить передышку на отдых и восстановление, благо восстанавливался он достаточно быстро. Сенджу же лениво оглаживал его, щупал рёбра, изучал, что это такое теперь в его руках. Хвостатое. Длинные пряди действительно было приятно перебирать перекидывать через белое плечо, представляя, как он разукрасит его синяками. И сам Изуна очень удобно ложился в руки, невысокий, изящный, грациозный. Хвостатая скотина, думает Тобирама, райтоном меж пальцев отсекая некоторые пряди на разных сторонах и осторожно откладывая в сторону. Учиха же, ощутив ласку, спокойно расслабился, разнежился и вообще пошевелился только для того, чтобы устроиться поудобнее в чужих руках, прижаться спиной поближе и поплотнее. Дёргаться или делать что-то было совсем-совсем лениво… Ну, разве что его попросят. Вежливо! Совершенно не так, как буквально посадили на член. Не внутрь, но горячечная твёрдость меж ягодиц наводила на совершенно определённые мысли. Изуна думал о том, как его насадят на него. Заломают руки, подхватят за бока и просто натянут. Тобирама чувствовал, как изредка начинает подрагивать Учиха и видел его хвост, намотанный на свою руку, влажные алые глаза с додзюцу и бьющийся рыбкой под ним Учиха. В принципе, оба хотели одного и того же и не сомневались в этом. Изуна лениво разминал шею, легко её поворачивая, когда на одном из поворотов что-то дёрнуло его обратно. За волосы. Тобирама, конечно не мог упустить такой возможности и прямо за хвост подтащил к себе поближе Учиху. Тот перебирал ногами, его руки по-прежнему крепко держала лента, и в шею ему Сенджу впился без проблем. Учиха даже не дёрнулся, даже голову чуть наклонил, подставляя шею губам и зубам, улыбнулся довольно так, на сытого кота, узревшего ещё мисочку сливок, похожий. Сенджу — не шкатулка с двойным дном, Тобирама — это лужа, что вроде бы мелкая и прозрачна на скале, а на самом деле дно где-то в сердце океанов. Подготовленный, продуманный Сенджу, который ему отсосал и, несмотря на собственное возбуждение, дал отдохнуть. И этот факт возбуждает не меньше руки в волосах. — Я тебя хочу, — тихо, интимно стонет Изуна. — Как именно? — вкрадчиво интересуется у него Тобирама, думая о том, что скоро получит желаемое — и именно так, как того и хотел. Чтобы Учиха сам попросил об этом. Изуна отчаянно стонет от такого широкого выбора. И невозможности прямо сейчас остановится на чём-то одном. И то, что они пропустили момент «кто из нас ебанулся, что мы делаем опасность, убьют, это ловушка, кошмар». Они просто и незатейливо… ну, узнав чуть-чуть Сенджу, всё-таки затейливо… потрахаются. — Внутрь, — определился с большим желанием Изуна. Он не трогал чужой член с той самой встречи, не изучал губами и глазами, и разом получить всего Тобираму казалось лучшей идеей. Как и выгнуться и потереться о чужую твёрдую плоть задом. — Тебя для этого придётся вымыть, — замечает Тобирама. — Ты видишь в этом проблему? — прищуривается Изуна. — Если ты уберёшь эту ленточку, я даже могу отмыться сам. Всё равно твоя печать — или техника? — ещё долго не даст мне пользоваться чакрой… — Но ведь так не интересно, да? — ухмыляется Тобирама и Изуна понимает: «никаких тормозов». Ключевое слово «никаких». Вообще. Сенджу, мать твою, ты где, льдышка отбитая, это прятал? И как умудрялся скрыть? Впрочем, это дело десятое, ведь теперь-то Изуна видит это. И увиденное ему более чем нравится. — А как тебе будет интересно? — вкрадчивое мурлыканье, Учиха отдохнул и снова включил режим провокатора. Тобирама ласково гладит лицо Изуны кончиками пальцев, улыбается так, что понятно — сейчас ударит. Это не совсем то, чего Учиха хотел бы сейчас, но это же Тобирама, ему можно, его не заботят провокации Изуны. По крайней мере, он пытается делать вид, что не заботят. Именно поэтому он не делает этого. «Ну, не хочет говорить — пусть не говорит», — думает Учиха, прищуривается, разглядывая едва касающиеся его кожи пальцы. Можно было бы попытаться поймать их губами, но это мелко. Может быть, позже. Вообще, Изуна знал, куда и зачем идёт. И что Сенджу будет его ловить именно с такой целью. И, поскольку у него самого опыт с мужчинами был, он готовился сам, поскольку не знал, как с таким опытом обстоят дела у Сенджу. Но раз Тобирама так старательно изучал и теорию, и практику, и вообще готовился — зачем лишать его такой существенной части удовольствия, как демонстрация навыков? Незачем. Так что Изуна выжидал, нежился и всячески расслаблялся. Когда ещё так удастся? Тобирама тем временем серьёзно обдумывал, как именно пойти и вымыть Учиху, и был ли у того такой опыт? Вёл себя Изуна более чем уверенно, но уверенность в себе и опыт — разные вещи. И отсутствие такового у самого Тобирамы. Ровно как и иногда проклёвывающиеся «а что если». Не понравится, не то, вообще пиздец. Терять врага и внезапного любовника Тобираме очень не хотелось, он не планировал оставлять расчленённое тело в заранее подготовленном и обустроенном с мечтательно-нереальным заделом на будущее убежище. Погладив Учиху по голове, Тобирама всё-таки прикинул, что на полное восстановление для следующего подхода Изуне надо время, за которое он как раз справится. Собственное возбуждение Сенджу привычно игнорировал, оставив то тлеть, но не мешать наслаждаться ситуацией. Ему не надо спешить, у него нет ограничений и подходящее настроение. А значит, если он не хочет снимать с импровизированного подвеса Изуну, то должен принести воду сюда. Снимать он его не хочет категорически. Выпускать Учиху тоже не очень-то хотелось, но желание не только самому дать, но и Учиху поиметь было сильнее, потому Тобирама встал и прошёлся за заранее подготовленной кадкой и чистой водой. Учиха наблюдал за ним с ухмылкой, полной любопытства исследователя. Что это такое он делает? С какой такой интересной целью? В принесенную воду он и поставил Учиху — просто бесцеремонно подхватил за пояс и переставил, как куклу. Тот не брыкался, любопытство в его взгляде становилось всё отчётливей. Учиха явно что-то обдумывал, основываясь на действиях Тобирамы. И не испытывал ни сомнений, ни стеснения. Изуна следовал простым жестам легко и послушно, сопротивления не проявлял, лишь косился с интересом из-под длинных ресниц. Растроганный таким поведением Тобирама легко потрепал его по голове — мол, умничка мальчик, молодец. Вопрос о наличии у Учихи опыта снова всплыл в голове, параллельно с теми фактами, что Учиха и пришёл сам, и, очнувшись, своему состоянию не удивился, и Тобирама решил сперва проверить. Точнее, проверит в процессе, ведь если у Изуны есть опыт — он это продемонстрирует. Но для начала стоит сделать ещё кое-что. Снова ушедшему куда-то Тобираме Учиха не удивился, только поёжился и потёр ногой об ногу — вода была слегка прохладна. И столь же холодна была вода, которой его Сенджу окатил неслышно подойдя сзади! Он недовольно передернулся всем телом, стряхивая с себя капли холодной воды. Ему, Учихе и катонщику, идея мыться холодной водой была ну вот совсем чужда — воду же всегда можно подогреть до комфортной температуры! И чакры на это уйдёт совсем немножко… Зато руки Сенджу после холодного душа казались горячими, и это было уже приятно. Вот пусть и греет теперь, да! Чуть качнуться на ленте и прижаться к чужому телу. Тобирама — это вода и молния, а тело — неожиданно просто концентрированный жар. И прижаться мокрой спиной, потереться о чуть потное тело — то, что надо. Интересно, себя он не окатил потому, что ещё не дошёл до степени «весь в сперме», или угадал, что Изуне нравится такой Сенджу, в возбуждении отчётливо пахнущий пряным разнотравьем? От того, чтобы облапать льнущего к рукам Изуну Тобирама всё-таки не удержался, чуть не забыв, что он, собственно, собирался сделать. Контраст прохладных капель воды и горячей кожи был более чем ощутим, и посылал по спине волны лёгкой дрожи. Изуна откинул голову ему на плечо и Сенджу принялся губам собирать с его лица капли воды, для удобства развернув на лентах Учиху к себе лицом. Стоящий на цыпочках Изуна был почти с Тобираму ростом и всё-таки поймал его губы своими. Даже целуя, едва не трахая его языком в рот, Сенджу не мог не трогать его, не гладить, не вжимать в себя, едва сдерживаясь от того, чтобы не поиметь его прямо так. Огладить поясницу, никаких воспетых ямочек, редкие волоски и совершенно обычная мужская задница, которую почему-то так приятно мять в руках. Когда дыхание Учихи убыстряется и он становится заметно более горячим, Тобирама разводит его ягодицы и оглаживает интимнее. Всё-таки первые чужие прикосновения в таком месте волнительны. Впрочем, он ещё испытает это на себе, а пока скользнёт пальцами тому меж ягодиц, для начала просто огладить, ощупать. И с удивлением обнаружил, что под пальцами что-то скользкое. Чуть надавил — палец легко скользнул внутрь, под отчётливо сбившийся вдох Учихи. Чистого, готовившегося Учихи, и промолчавшего об этом. Сука. — Смазка внутри? — тихо и ровно интересуется оторвавшийся от Изуны Сенджу. — Я знал, чего хотел. Не знал, насколько ты опытен и в курсе хотя бы теории, и не предполагал, что ты будешь готовится даже к такому, — мурчит Изуна и легко плещет водой в кадке под ногами. Подумать только, Сенджу всегда отличался предусмотрительностью и небрезгливостью, но чтоб настолько! Воистину бездонные глубины, прячущиеся под внешней поверхностностью, довольно жмурится Изуна. Тобирама же думал, что вот предположение, что он не подумал разобраться хотя бы в теории — это почти обидно. И чего ж молчал тогда, раз такой предусмотрительный? Этот вопрос он и озвучивает, и получает ответ. — Посмотрел на твои действия, увидел, что с ты и с теорией хорошо разобрался, и частично с практикой — прелесть же! Зачем лишать тебя такой существенной части удовольствия, как демонстрация навыков, ммм? — Учиха прищуривается, ухмыляется и мурлычет с нотками игривости. И не пытается предсказать действия Тобирамы, но выжидает их с щекочущим нервы нетерпением. Что он сделает? Как он сделает? Тобираме ответ скорее понравился — вывернулся, хитрый Учиха, выкрутился — как всегда. Подлый, в первую очередь по отношению к нему самому, вариант пожать плечами, развернуться и уйти, аргументировав тем, что собственно цель всего этого — разобрать вопрос подобного типа контактов — достигнута, и они могут расходиться, он отмёл. Это было бы просто глупо — останавливаться на полпути, бросать то, что им обоим явно нравилось, а ещё — это значило бы просто поддаться собственным страхам сделать не так. Так что… Учиха сам напросился, и более того — напрашивался тот очень старательно. Ногой он отшвырнул из-под Изуны бадью, та расплескалась, но Тобираме было не до этого. Вытянутой рукой он поймал ленту, и та послушно опустилась, роняя Учиху на пол, сверху рухнул тяжёлый Тобирама. Сопротивляться Учиха и не думал, наоборот, пользуясь тем, что лента ещё не зафиксировалась, оттянул её ниже, чтобы поймать Тобираму в кольцо рук, обнять, прижимая к себе. Попытался раздвинуть ноги и обнять ещё и ими, но Сенджу поймал и удержал его бедра. Чисто из вредности ему хотелось сейчас поступить наперекор столь явно выказанному желанию Учихи, и привычно сдерживать порыв совсем не хотелось. Учиха чуть склонил голову к плечу, любопытство в снова черных глазах было практически осязаемым, но возражать тот не пытался. Подозревал, что его согнут в какую-то экзотичную позу? Когда Тобирама пробовал себя растягивать, каких-то особо приятных чувств он не испытывал, и основное удовольствие планировал получить от простого контакта с Изуной, телесного. Но то, что он делал под его взглядом, доказало ошибочность его суждений. Казалось, просто на него смотрят, но реакция, когда видно результат его действий. После такого Тобирама абсолютно чётко понял, что не простит себе, если не попробует так сказать «натуральное». Да и реакция Учихи на демонстрацию в самом начале была достаточно вдохновляющей. А потому Сенджу выпутался из чужих рук, навис над Изуной, приподнявшись так, чтобы было удобно, сжал коленями его бока, поймал ладонью чужой член и направил в себя. Ощущения были странными. Не похожими ни на пальцы, ни на игрушки — или куда большую роль в перемене ощущений играло горячее тело под ним и ощущение обжигающего взгляда? Несколько странным, как в первый разы, когда он осваивался с собственным пальцами, но определённо гораздо более волнующим. И связанные руки Изуны. Разметавшиеся, подсохшие во время поцелуя тёмные волосы. И в таких случаях рекомендуют начинать двигаться, хотя он определённо пожалел на себя смазки. Напряжение бёдер, аккуратно приподняться и опуститься чуть иначе. Прогнуть поясницу? Тобирама зажмурился, коротко выдохнул и попытался не выпустить из головы хотя бы мысли о том, как и что надо делать. Учиха не дёргался, хотя ему явно это давалось непросто. Но он честно позволял Тобираме пробовать самому, искать более удобное положение, выбирать ритм движений. Хотел бы дотянуться ближе, благо лента совсем ослабла, но она всё равно тянулась меж запястьями и помешала бы. Так что он просто спрятал ладони под голову и наблюдал, внимательно, восторженно. Открывать всё новые грани характера Сенджу было настолько восхитительно, что даже физические ощущения меркли перед этим чувством. Хотя они были столь же восхитительны, как и само зрелище. Видеть, как он ловит ощущения, прислушивается к себе, как десятки раз слушал сенсорикой в бою. Как меняет позу — осторожно, плавно, и б-боги, кто бы знал сколько сил ему понадобилось чтоб лежать спокойно. Не дёргаться. Цепляться за белую ленту. Тобираме было хорошо. Изуне от его хорошо было ещё лучше. Было так неожиданно ощущать что-то в себе, и этот способ оказался невероятно чувственным. Было странно, сложно, как по только-только зажившей розовой кожице, проникновенно. Так открыться, и не тем, что он делает, а насколько позволяет себе быть. И показывать это, не стесняясь, не опасаясь того, что это будет не принято. Изуна не захочет и не примет маску «повтори за Хаширамой». И потому можно принять его рядом. Не смотреть из собственной шипастой шкуры и внешнего механического голема, а пусть мысленно, но пустить его в мир, где был только он и совсем немного брат — за всю его жизнь. Пусть даже Изуна никогда этого не узнает, для Тобирамы это значит очень многое. Враги ближе друзей? И ещё ближе. Тобирама медленно начинает понимать, что в этом такого. И входит во вкус, ловя то-самое ощущение. Когда его наполняют концентрированным вниманием. Когда алый взгляд не отрывается и белая лента с фуин — единственное, что не даёт чужой воле прорваться. Когда его собственные движения приносят волны удовольствия, от осознания, что он делает, с кем. Ему хорошо, так неторопливо, тягуче, обстоятельно. Всё, как он любит. Изуна тоже знал, что в такой неторопливости бывает своя прелесть, и сейчас он мог сполна насладиться ею, прижмуриваться, наблюдая, как Тобирама осваивается, как слегка краснеет от удовольствия — Изуне кажется, что тот вообще должен легко краснеть, но контроль чакры позволяет контролировать тело даже в таких мелочах, и то, что сейчас Сенджу не пытается контролировать себя — это греет. Создаёт ощущение не просто близости, но взаимного доверия, открытости. Ведь на самом деле открываться — очень, очень страшно. Сам Учиха носил маску безбашенного мальчишки, и во многом действительно был им, и мало кто замечал под этой маской взрослого, серьёзного шиноби, чётко контролирующего многие свои порывы. А вот с Тобирамой — да, с ним можно было не загонять себя в рамки контроля, и раньше можно было, и сейчас. Смешно сказать, полное доверие — только двоим, брату и врагу, но всем остальным Изуна отучался доверять крайне болезненным для себя способом. Слишком часто он по долгу своей работы сталкивался с предателями. Личному врагу. Личному любовнику. У которого он — первый, и кто бы вообще мог знать, что под этой белой шкуркой живёт такое? Изуна не сомневался — это первый, но далеко не последний раз. Он узнает больше про то, чему сейчас раскрыться не хватит времени. Они вернутся, снова встретятся, завалятся, рано или поздно, без верёвок, печатей, всего такого — в обнимку и будут долго целоваться. Просто так. Лента на руках и сохранение неподвижности уже начали нервировать Изуну — он мог не выказывать этого, умел не выказывать — но нервировало. Воскрешать сейчас неприятные воспоминания, почти затёртые шаринганом, было дурной идеей, а потому он, отследив ритм, толкнулся навстречу. Отвлечься, думать об одном из тех, кому можно открываться, не думать о клятой ленточке. Навстречу движению Тобирама опустился охотно, но ритм не поймал, и тёмным делом Изуна подумал, не первый ли он у него вообще, а не только мужчина, но отмёл эту мысль. Ему осталось слишком мало до маленькой смерти, чтобы отвлекаться, и слишком мало холода, чтобы думать о чём-то, кроме Сенджу, который никак не мог поймать общий ритм толчков Изуны и чувствовал себя от этого особенно несчастным. И Учиха всё же аккуратно растянул ленту меж запястьями, благо она такое позволяла, пока её не пытались снять совсем, чтобы её длины хватило на то, чтобы не мешаться, или как минимум мешать не сильно, и подхватил-таки Сенджу под бёдра, помогая и направляя. Тот с жалобным стоном рухнул на Изуну, утыкаясь тому в ключицу, всхлипывая и хватаясь за плечи, послушно следуя рукам. — Ха-а, хороший мой, — шепчет в затылок Тобираме Учиха и жалеет, что не может погладить эту голову, чтоб не сбиться. Успокоить, обласкать такого неожиданно эмоционального, почти всхлипывающего партнёра. Он не может остановиться. Ему бы этого и не простили. Тобирама не сдерживается первым, сжимается, вцепляется в плечи Изуны так, что наверняка останутся синяки, выдыхает длинно и судорожно. Изуна после и сам не сказал бы, каким чудом сдержался, тормознулся, чтобы просто обнять, чуть не замотав при этом в биджеву ленточку, прижать к себе и медленно, успокаивающе гладить по спине, мурлыкать на ухо, и ждать, пока любовник не придёт в себя. Тот почти всхлипывал, но проверять не это ли, что он думает, он не стал. — Тобирама, хороший мой, — нерешительно позвал его Изуна. Тобирама-чан — конечно, поддёвка, а это… — Мм-м? — согласно промычал Сенджу. — Сними, пожалуйста, эту биджеву ленточку? Я хочу нормально тебя обнять, — тихо попросил он, осторожно целуя в висок. Лента раздражала, тем более тем, что такого Тобираму хотелось обнять и не отпускать никуда. И дело было даже не в хищническо-собственнических инстинктах. Такой открытый, Тобирама казался совсем беззащитным, но это же и было бесценным. Полное взаимное доверие. Тобирама двигался медленно, словно неуверенно, не отрывая лица от его плеча. Вытянул руку, коснулся ленты, коротко вспыхнула чакра. Изуна аккуратно, без резких движений, выпутал запястья, вздохнул спокойнее. Отметил для себя, что даже незначительное ограничение подвижности рук быстро начинает нервировать. И, как и говорил, обнял Тобираму покрепче одной рукой, без путающейся ленты это сделать было много проще, вторую запустил в чуть влажные белые волосы, ласково почесал затылок, снова прижался губами к виску. Говорить не хотелось. В тишине ощущение теплого, спокойного уюта было много отчетливей. Дыхание на шее постепенно выравнивалось, но Сенджу не торопился отстраняться. Лежал, пригревшись, чувствовал как бьется чужое сердце и, кажется, даже почти дремал. Было так спокойно и тихо, впервые за долгое долгое время. Изуна и не возражал, ему было тепло, хорошо, под руками был совершенно восхитительный Сенджу, его собственный, которого вовсе не хотелось отпускать ещё как минимум час, а может и больше. Может, всегда. Беленький, пушистый, мягкий и поддатливый, чувственный и искренний. Почему ж он льдышкой-то его считал? Долго лежать, просто обнимаясь, они все равно не смогли. Первым зашевелился Тобирама, собираясь из расслабленного тела, обнял Изуну за пояс, поцеловал мимоходом наливающиеся синяки на плечах. Учиха мурлыкнул, синяки он почти не ощущал, но внимание к следам им было отмечено. — Тебе нравится оставлять следы, м? — негромко поинтересовался он. — Нравится после смотреть на синяки? Засосы? Укусы? Излишне резкий вдох ему не почудился. Разве что интересно, что именно Тобирама представил, что его чуть ли не дрожью пробило. Чего он хотел. — Мрр? — вопросительно, на ухо, выражая желание получить ответ на вопрос. — Тебе — можно, да. Изуна пока промолчал, но подумал, что потом, когда будет не так лениво шевелиться, непременно пометит своего Сенджу, может даже выгрызет ему веер на шее. Так, чтоб тот мог воротником его прятать, но Изуна знал бы, что метка там есть. Его. — Будешь ходить с моном Сенджу на заду, — лениво и чуть слышно посмеиваясь фыркнул Тобирама, гладя выступающие ребра Учихи и мучаясь вопросом, кормят ли того вообще. И с ужасом понимая, что начал понимать старшего брата, Изуну хотелось не только ебать, но и кормить, и… Дальше он предпочел не задумываться — Веер на шее выгрызу, будешь в воротник прятать, — фыркнул в ответ Изуна, который просто млел от прикосновений и ласки, мурлыкал и ластился. И против меток ничего против не имел. Не только Сенджу — его, но и он — Тобирамы. За что его тут же цапнули за шею, там, где она соединяется с плечами, и Изуна только порадовался, что веер оставить проще, чем вилку, и Сенджу придется повторить. И не раз. А ещё в широком вороте его балахона это будет смотреться куда более провокационно, чем в водолазке Сенджу. И это причина погладить шею Тобирамы кончиками пальцев, отвести белые пряди, поворошить мягкие коротенькие волоски, перебрать шейные позвонки, представить, как будет на этой белой длинной шее смотреться выгрызенный веер… Изуна аж облизнулся в предвкушении. Вот только технические сложности… — Сенджу, я всерьёз хочу на тебе что-то оставить, — тоскливо протянул Изуна. — Спермы во мне мало? — хмыкнуть Тобирама и лишь потом осознал, что сказал, полыхнул алыми ушами. Изуна умилился, поцеловал заалевшее ухо, которое было поближе, и уточнил: — Мало. И как метки, и вообще. Зачем вот ты такого восхитительного себя прячешь? Или как раз чтобы никто не покушался? «И ничего я не прячу» можно было разобрать с трудом, потому что на эту фразу Тобирама ещё сильнее заалел ушами и попытался вжаться в Учиху. Тот с удовольствием погладил прижавшегося сильнее Тобираму, обмурчал — Сенджу так смущался, что хотелось повторить это, и ещё не раз. Чтобы прижимался, краснел, и всячески демонстрировал, что внимания ему достаётся мало, и похвалы тоже, и гладить его и гладить до полного просветления. Чуть подумав, он снова поцеловал раскрасневшееся ухо, обвел его кончиком языка. Попытку увернуться пресек на корню, сжал локтями чужие руки и, чуть согнувшись, ухватил ухо зубами, не прокусывая, но ощутимо. Вкусное ухо! И волосы — пряди подлиннее, щекочут шею, мягкие-мягкие, так и зарыться в них. — Тобира-ама, — мурлыканьем на ухо, вкрадчивым, многообещающим. Изуна ощущал себя ещё вполне бодрым, отдохнувшим, а оторваться от такого Тобирамы потребовало бы совсем невозможных усилий. Высокомерного хмыканья у того не получилось. Тобираму вообще слегка пугала такая перемена в Изуне, хотелось отползти и успокоится. Обдумать, разложить все по полочкам, и лишь потом вернуться к тому, что он планировал. А Учиха от этого тихо скатывался в маньячное желание совсем затискать своего Сенджу, и, чтоб иметь на то повод, продолжил расспрашивать. — А что ещё у тебя есть в этом убежище, мрр? — Пожрать-воды? — удивился Тобирама, от неожиданного вопроса даже перестав краснеть. — Ленточка, печать, что-то ещё? Кстати, на будущее — лучше не связывай, ладно? Нервирует. Даже в ненавязчивых формах. — А из меня связанная колбаска хороша вышла, — ядовито фыркнул Сенджу. Признаваться в том, какие печати и ловушки он тут приготовил как-то не хотелось, это значило выбираться в обычный мир, где врагов убивают, а не обнимают и не зовут хорошими. Вместо ответа Изуна потёрся носом о его висок. — Хорошая. Обнимательная и тискательная. И не только колбаска хорошая, мрр… Отсутствие ответа иногда само по себе ответ, и если Тобирама хочет сохранить интригу или просто удержать в тайне ловушки «на всякий случай» — его право. — Так и тебе идёт лента. Чудесно выглядишь связанным, только я бантик забыл сделать, — фыркает Сенджу, потихоньку слезая с Изуны. Тот насторожился, посмотрел внимательно. — Ты хочешь сменить позу или вообще отползти? — его не поняли, но это потом. Сперва — разобраться с Сенджу и его попыткой уползти. — Принести бантик, — фыркает Тобирама, отстраняется и застывает в положении сидя, успокаивая видимое глазу раздражение. Почему-то происходящее кажется неправильным и самое логичное тут — воспользоваться кляпом. Но Тобирама всё-таки не идиот, он слышал, что ему говорили, и большую часть жизни привык класть на собственные эмоции, потому поступает так и сейчас. Вздыхает, и всё-таки формулирует вопрос: — Зависит от ответа, что это было. — Это — это что? — уточняет Учиха. — То, что вместо попыток поубивать друг друга мы переспали? Во взгляде Сенджу давно знакомое желание увидеть его труп и легкое раздражение. Тот молчит, пару раз резко вздыхает — И это. И следующее, — сказать почему его так задела фраза про связывание, он никак не может. Это вроде бы так привычно, что не стоит сравнивать себя с кем-то или чего-то хотеть, но шипеть хочется так. — Могу разложить по полочкам, как это вижу я, — Изуна из расслабленности моментально перетекает в спокойную собранность, но не выказывает агрессии. Ловит согласный кивок Тобирамы и начинает. — Рациональное: с точки зрения пользы клана, та задача, где наши интересы пересекаются прямо — это нейтрализация друг друга. Пока ты занят мной, ты не занят другими делами и наоборот. Сражения не приводят к победе одной из сторон. Даже убей ты меня или я тебя, в истории наших кланов были моменты, когда один клан был заметно слабее другого, но к полному вымиранию это так и не привело. Следовательно, это даст кратковременное преимущество, но не изменит дальней перспективы. А вот если нам удастся наладить взаимопонимание, подобное имеющемуся у старших братьев, это может изменить долговременную перспективу в сторону сотрудничества наших кланов — впервые за всю их историю. Я считаю это достойной целью. Эмоциональное: ты привлекателен внешне, и наблюдать за тем, как ты показываешь мне те стороны твоего характера, о которых я не знал — увлекательно. Хороший поединок, хороший секс для меня в сущности не так далеки друг от друга по испытываемым эмоциям, и в основном это позитивный спектр. Но твоя эмоциональность проявляется иначе, и мне любопытно узнать тебя и с этой стороны. Это приятно — открывать новое для себя. Кроме того, ты один из тех, кому… я могу доверять. Это не имеет рационального обоснования, однако существует. По крайней мере, — Изуна коротко усмехнулся и снова вернулся к серьёзности, — возможности предать моё доверие у тебя были и ты ими не воспользовался. Тобирама смотрел на него и испытывал желание потыкать палочкой. Учиха. Сидит. Рационально рассуждает. Это вот что сейчас было? И насколько приемлемо предложить тому проверить его на наркотики и прочие сомнительные вещества? Ведь рациональный Учиха — это тот, который уже отколол некую дичь. Собственно, дичь вот она, на своей собственной заднице чувствует Тобирама. Учиха же прикрыл глаза и легко улыбнулся. — В сущности, не только я не знаю многого о тебе, но и ты не знаешь многого обо мне. Чем я руководствуюсь, какие методы предпочитаю, как контролирую эмоции. Ты видел меня в бою — а теперь и немного в постели. Но это далеко не вся жизнь. — Ты не можешь применять дзюцу, чакра блокирована, а это лишь меддзюцу, постарайся не дергаться, — просит Тобирама и раскрытой ладонью со светящейся зеленым техникой прикладывается ко лбу Учихи. Судя по всему, тот вполне здоров, не считая ряда мелких проблем, не имеющих отношения к бреду. Это едва ли не удивительнее того, что тот говорил, и Сенджу почти не удерживает лицо. — Проверял на наркотики? — Изуна тихо смеется. — Я знаю, это не укладывается в известный тебе образ. Вопрос только в одном: хочешь ли ты увидеть картину целиком или тебе хватит привычного куска? — Привычный кусок включает ли момент с объяснением ленты? — приподнимает бровь Тобирама. — Хм? Вряд ли. Достаточно глубинный, личный страх, чтобы объяснять его причины в отрыве от прочего, — Изуна пожимает плечами в ответ, а Тобирама задумывается. Брат кинул бы монету, отец достал бы кунай. Или справился бы голыми руками. Тобирама склоняет голову и пристально смотрит на человека напротив: мечника, воина, шиноби. На испещрённое шрамами тело, часть которых — его рук, на растрёпанные тёмные пряди, он не был достаточно деликатен. И думает — а оно ему надо? Учихи опасны, даже слишком. Будь у них шанс — они ударят. Будь возможность — загрызут. Но вот он сидит с целым горлом и ему честно признаются в одном из слабых мест, в страхах. Надо ли оно ему? — А прочее… объяснять? — Я могу. Рассказать, объяснить, открыться. Но только если ты этого захочешь и постараешься поверить в услышанное, а не отвергнешь просто потому, что не укладывается в шаблон «Учиха психованный обыкновенный». Второй позыв проверить Учиху на температуру и сомнительные вещества Тобирама подавил. — А ты потом сам не откатишься в психованного-обыкновенного? — Ты поймёшь, где маска, а где лицо. Как твои эмоции не отменяют ледяной маски, так и моя рациональность не отменяет эмоций. — У меня нет маски, — качает головой Сенджу, лишь оттягивая момент согласия, подбирая слова. Изуна просто улыбается и молчит. Собранный, серьёзный, спокойный. То, что всегда скрывалось под слоем несколько гипертрофированных эмоций, таилось в них незримыми нитями контроля. Изуна как-то слышал от брата, как Хаширама любил «впадать в депрессию по мелочам». Глядя на старшего Сенджу, Изуна подозревал, что они используют одни и те же методы поддержания внутренней гармонии. Выпустить эмоции, показать их, подчиниться желаниям — но всегда знать, где нужно остановиться, чтобы не навредить тем, за кого в ответе. — Эмоции ни на что не влияют, — вздыхает Тобирама, — суть всегда в действиях. — Для тебя это может быть верно, но это не обязательно верно для других. Для меня это ошибочно. Я позволяю эмоциям руководить моими действиями там, где это не принесёт клану вреда, к примеру. Мне кажется, что твой брат поступает схожим образом, но я слишком мало его знаю, чтобы утверждать, — ровный голос, привычный, знакомый — только слышать его настолько ровным — странно. Разговор все больше заходил не туда и вызывал желание болезненно поморщиться. — Любые действия, даже эмоции, должны быть логически оправданы, — выдал один из основополагающих постулатов своего мышления Тобирама. Учиха несколько по-птичьи склонил голову набок, посмотрел внимательно. — Расскажи мне? — просьба, не требование. — Покажи, как мыслишь ты. — Пойми, как мыслит враг — и обыграй его, не так ли? Разве не потому брат и Мадара играют в свои игры больше десятка лет и никто не может одержать победу? — Сенджу нахмурился, Изуна покачал головой. — Они играют в свои игры потому, что ни одному из них не нужна победа. Им нужен мир. Они ждут возможностей и наслаждаются игрой друг с другом. Сколько раз твой брат уносил тебя с поля боя? Думаешь, Мадара ни разу не мог помешать ему, убить его, пока он занят твоим лечением? — Даже он так не подставился бы. За Хашираму все, кто там были, предпочли бы умереть, за попытку достать убийцу, ударившего его в спину, — отмахнулся Тобирама. — Допустим, они бы даже преуспели, — спокойно улыбнулся Изуна. — Но у Учиха остался бы я и моё мангекью. Это было бы выгодно — если бы он ставил цель победить в войне. И точно так же твой брат имел немало возможностей добить меня, убить брата, пока тот занят моими ранами. Даже не попытался. Потому что цель — не победа. Не смерть врага. — Я сейчас поверю, что всё вот это — часть вашего общего плана, чтобы заткнуть меня и сделать с кланами то, что хочется, — отчаянно трет виски Тобирама, — и раз брат перебрал все доступные ему методы, решили идти на такие жертвы, — горько хмыкает Сенджу. Под таким светом все действительно было совсем иначе, и сам он — много непригляднее. — Старшие понимают друг друга, я могу только смотреть на них и анализировать их действия, — задумчиво улыбнулся Изуна. — Но я пришёл сюда не потому, что меня кто-то послал, а потому, что после нашей предыдущей встречи не в бою понял, что хотел бы знать и понимать тебя так, как наши братья знают друг друга. — Это угроза? — осторожно уточняет Тобирама. Кажется, всё-таки он прав, если хочет сохранить рассудок, следует уйти. И, по возможности, не возвращаться. — Угроза? — не понял Учиха. — Нет. Это такая банальная вещь как озвучивание желаний. Ну, знаешь, можно просто взять и честно сказать «я хочу». Если хочешь рационального основания, аналитика и прогнозирование — это часть моих обязанностей в клане. Если мои прогнозы о поведении столь значимой фигуры, как ты, ошибочны — это может очень многое изменить. В этом случае «надо» чудесно сочетается с «хочу». — Это не очень похоже на обычное вскрывание нутра противника, ну, такое, где изучаются реакции и на основании чего строятся потом планы, — фыркнул Тобирама, всё ещё пытаясь вернуть картину мира в привычное состояние. Изуна на такое даже отвечать не стал. Ну, в самом деле. Сенджу продемонстрировал мягкое, уязвимое брюшко, чувственность, эмоции — и утверждает, что «это не очень похоже на вскрывание нутра противника»? Да, ему самому пришлось кое в чём открыться. Вот только его цель теперь — вовсе не победа в войне, как раньше. Впрочем, кое-что Изуна понял: Тобирама тормознулся потому, что испугался собственной открытости, и теперь пытается найти рациональное обоснование. Ну да пусть ищет, даже любопытно, что именно найдёт. А пока можно и посидеть спокойно. Подождать, пока печать действовать закончит, например, поковырять её изнутри потихоньку… А Тобирама в это время задавался простым вопросом — а зачем он вообще всё это затеял? Готовился, просчитывал, тренировался, словно не в курсе о существовании борделей для сексуальных услуг и игр для игр разума. Адреналин? Его еженедельно пытаются убить. Что-то конкретное? Ничего такого. Так зачем он вообще это делал? Чего хотел добиться? Всегда имеющий чёткую цепочку причин и следствий, сейчас Сенджу терялся — а что вообще его на это толкнуло? Причем так, что сомнений не возникло. Ответ, собственно говоря, напрашивался. Но признавать его не хотелось. Не в последнюю очередь потому, что Учиха высказал его первым и так, будто речь шла о погоде. Хочет он и всё тут. Не просто трахаться, а конкретного человека. Целиком. С обещанием обменяться метками-следами, с лапаньем за хвост, с просьбами отрастить волосы и явным фетишем на них. Но… хочет? — Разве хотеть — не неправильно? — в задумчивости спрашивает сам себя Тобирама. Он хотел, чтобы его оценили, хотел внимания брата, оценки отца, чтоб с младшими всё было хорошо… Но те умерли по приказу главы клана, им воздали почести как взрослым, у брата есть свои друзья, а когда он что-то делает для клана или других — это правильно. Стоило повзрослеть и перестать хотеть, как мир сложился и стал вполне терпимым местом. — Хотеть — как минимум, часть здоровой человеческой психики, — рассудительно заметил Учиха. — А потакать своим желаниям так, чтобы те не вредили клану — один из способов сохранить психику более целой. Хотя есть и невыполнимые желания, м-м-да. Я вот хочу, чтобы в клане перевелись идиоты, но тут я бессилен. Но те, которые выполнимы — отчего нет? — Мы — шиноби, и это величайшая честь, — шепчет знакомые слова Тобирама, вторя голосу отца в голове. Он ведь столько предостерегал от привязанностей, опасений, твердил, что клан и его выживание — главное, что только этот путь верный, — всё остальное несёт клану лишь вред, — медленно, чуть неуверенно вспоминает он. — Если клан и желания вступают в противоречие, выбор очевиден, это верно. Но если нет? Если можно найти удобный компромисс? Вот скажи, какой кланам вред от того, что я тогда поймал тебя с целью погладить волосы? Помимо очевидного «мог убить и не убил», — Изуна задумался, вспоминая. — Помнишь день, когда мы впервые встретились трое на трое? Мы, братья, отцы? У старших был выбор — предать друга или предать клан. Они сумели найти третий путь. Может, мы и слабее, но разве разумно сдаваться, не попытавшись? Ни тебя, ни меня сейчас не ставят перед таким выбором, ни ты, ни я не пытаемся вызнать клановые секреты. Я хотел бы узнать тебя, хотел бы прикасаться, не пытаясь навредить, хотел бы иметь возможность любоваться и нарисовать тебя с длинным хвостом. Я не думаю, что это может как-то повредить кланам — что моему, что твоему. Изуна только качает головой на выражение лица Сенджу. Тот словно потерян, выбит из колеи неизвестными принципами, существование которых и предположить не мог. Он медленно садится и осторожно обнимает застывшего Сенджу за плечи. — Хороший мой, ничего плохого мы не делаем, и не будем. Это же отдельно — то, что мне нравится твой хвост, то, что возможно тебе будет нужно послушать, что я скажу про воспоминания… Оно не повлияет на все остальное. Оно будет параллельно, да. Изуна осторожно, словно дикого зверя приручая, медленно гладит Тобираму по плечу, успокаивая тактильным контактом. Он думает о том, что это жутко — полностью подавлять любые желания только потому, что кто-то когда-то внушил, что хотеть — нельзя. Он думает о том, что знает, кто мог внушить такое. Что его собственный отец когда-то любил кого-то, с кем не смог быть вместе и пытался уберечь сыновей от своей ошибки. Но Изуна видел встречу у реки. Изуна знал, точно знал, что третий путь есть. Нужно только найти. И раз уж его тоже не обошло стороной — он тоже будет искать. Только он будет искать не один. Отец был неправ, так и не решившись завершить черновик мирного договора и отправить его. Изуна не знал, чьим почерком писаны спрятанные меж листов черновика письма, но догадывался. И молчал об этом.