Хвосты

      А неделю спустя к Тобираме, посещавшему по делам столицу, прибился кот. Кот был рыжим, наглым и откормленным, тёрся о ноги, мурлыкал и демонстративно притаскивал в зубах ещё дёргающихся птичек. Краткий опрос местных торговцев показал, что кот тут появлялся часто, но раньше ни к кому так не ластился.       Рыжее создание же, как настоящий шиноби, не бегал за Сенджу хвостиком, но каким-то образом всегда появлялся рядом, стоило Тобираме остановиться отдохнуть. Потому, как хороший шиноби, Сенджу его сначала просто сцапал на руки, а потом начал таскать с собой, чтобы, значит, следить, глаз не спускать и руки из густого меха не вынимать. К почёсыванию кот оказался слаб, жрал очищенную от костей рыбу и свежие сливки в три горла и, Тобирама готов был поклясться, пару раз мурчал у него на руках.       И нет, удивлённые и нервничающие при виде него с котом на руках рожи окружающих тут ни при чём.       Принадлежность кота у Тобирамы сомнений почти не вызывала. Описание призыва Изуны у него было, определенное сходство с хозяином у кота имелось, даже несмотря на разную масть. Тобирама думал, как долго тот продержится, и когда через неделю кот, виновато мявкнув и оставив на обмотке пучок рыжей шерсти, сбежал, за ближайшим же укрытием растворившись в хлопке обратного призыва, только вздохнул. А через пару дней прибежал обратно, свеженький и мурлычущий.       — Тебе что, делать больше нечего? — изумился Сенджу.       — Мя! — горделиво ответил тот, снова помечая человека длинными рыжими волосками.       — Прелесть ты моя, — не выдержал конченный кошатник Тобирама, радостно начёсывая подставленное пузо, — сливки, мясо, побесить окружающих?       — Ня, — весомо мявкнул огромный рыжий котяра, выгибая спину и выпуская страшные когти, которыми, Тобирама был уверен, тот мог и шиноби глотку порвать.       — Я знал, что мы думаем одинаково, — ухмыльнулся Тобирама, подцепляя котика поудобнее и удаляясь в сторону людей, которых можно не только доводить, но и нагло экспроприировать вкусности во имя длинного рыжего хвоста.       А потом его с котом увидел Хаширама.       — Тобирама, ты завёл себе кота? — удивлённо поинтересовался он. Не то чтоб он не знал о любви отото к кошачьему роду, но чтоб демонстративно и прилюдно таскать на руках?       — Мя! — царственно посмотрел на него кот, выражая «это кто ещё кого себе завёл!».       Тобирама умильно почесал котика под подбородком. Клыки у него были в комплект к когтями.       — Правда он прелесть? — на удивленный взгляд брата добавил, — да, можешь погладить, но только погладить! Если захочешь, я тебе его старшенького притащу.       — Ты же знаешь, что коты меня боятся, — грустно вздыхает Хаширама, удивляясь, как у кота с Тобирамой похожи выражения лица и морды.       — Ничего, этот кот тебя возьмет и вряд ли выпустит из лап…       — Тобирама, ты о чём?       Кот покосился вверх, посмотрел на старшего Сенджу, скорчил совсем гнусное выражение морды и заржал. То есть, это конечно было мяуканье, но интонация ехидного ржача прослеживалась ну очень чётко.       — О котах, — невозмутимо ответил Тобирама.       — А я так не думаю. Признавайся, отото, это что-то значит?       — Только то, что двух котов я себе пока позволить не могу, но это не значит, что не хочу хвостатых вокруг, — с каменным лицом выдаёт Тобирама, почёсывая кота с буквально упавшей челюстью, — но коты у меня будут, дааа.       — Мя? — ревниво выдал кот, косясь на Тобираму. «Коты кроме меня?» — Фырррр!       Мысль о том, что этот человек может называть вторым котом его хозяина, была отброшена как невероятная. Не так уж плохо он скрывался! Подумаешь, умный! И брат этот его кажется был того же мнения.       — Кажется мне, ты совсем не это имеешь в виду.       — Это-это, — заверил его Тобирама, — ровно пушистых-пушистых котов! Мягких и тёплых.       Хаширама тогда так и не понял, в чём подвох, а потом рыжий кот опять убежал и вернулся, чтобы заметить, что дел у Тобирамы немного и позвать его за собой, к тому лесному убежищу, к своему хозяину.       Тот пошёл. Всё-таки его раскрыли, судя по набору флаконов, что Сенджу сунул в рукав и короткой записки, что может задержаться, оставленной Хашираме. Изуна уже был там, сидел на одной из низких и толстых веток, улыбнулся приветливо нарисовавшемуся на соседней ветке Сенджу и коту у его ног.       — Я же обещал вас познакомить, — смеется Изуна, спрыгивая вниз, ко входу в убежище. А рыжий кот смотрит на Тобираму и кивает ему вниз — прыгай, мол. Видишь, тебя ждали. Тебе рады.       У Сенджу непроницаемое лицо, когда он подхватывает кота на руки и спрыгивает рядом с Учихой, чтоб осторожно хвостатого поставить на лапы. Не вставая, оглядеть Изуну снизу вверх, только затем, чтоб одним движением обнять.       Его обнимают в ответ сразу, без пауз и задержек, кот мурлычет, благо размеры позволяют ему потереться о них обоих разом. Учиха, кажется, совсем не изменился с последней встречи — да и чему там меняться, едва месяц прошел. Разве что улыбается ещё шире и довольней, и к рукам льнет так, будто нет в мире ничего естественней.       — Тебя можно поцеловать? — тихо спрашивает Тобирама, гладя Изуну по длинному хвосту, и вспоминая, как это — улыбаться.       — Да, — тот улыбается и тянется сам, целует ласково, к волосам разве что не тянется. Те ещё под хенге — не интересно. Но он очень хочет увидеть их снова. За месяц они должны были ещё чуть-чуть подрасти.       Тобирама целует долго, нерешительно, легко гладит чужие плечи, пропускает меж пальцев длинные черные пряди. Это действительно сложно — поверить, что всё может быть вот так просто. Что его действительно ждали, что ему правда рады, без всяких но. Но он старается.       Изуна отрывается от него только чтобы кивнуть на вход в убежище.       — Пойдём?       Тобирама согласно кивает и берёт Изуну за руку. Можно же? Тот сжимает пальцы уверенно, не сомневается, не колеблется. Это его Сенджу, он пришёл к нему, он же совсем не удивился, увидев его, а значит знал, куда идёт.       Изуна рад тому, что Тобирама не отказался от новой встречи, хотя у него было время всё обдумать.       Они закрывают за собой вход, Учиха оставляет у дверей сандалии, потому что дальше — чистый деревянный пол, по нему не ходят в обуви. И Тобирама следует его примеру, всё ещё пытаясь убедить себя, что это не сон.       Изуна легко поворачивается к Тобираме спиной, оставляя оружие в нише у входа, проходит дальше, легко потягиваясь, и Тобирама снова повторяет за ним, не в силах избавиться от неожиданно всплывшей неуверенности. Кот бежит за ними следом, а Изуна разворачивается, снова ловит Тобираму в объятия, прижимает к себе и поднимает взгляд.       — Я скучал и рад тебя видеть, — и улыбается, открыто-открыто, абсолютно искренне. Кот поддерживает его довольным урчанием.       Сенджу обнимает его в ответ, по-прежнему неуверенно, словно сомневается, может ли, ему ли, и Изуна огорчённо думает, что, кажется, начинает понимать, какую такую уверенность ему давали верёвки. Тобирама склоняется к его плечу и тычется лбом.       — …Привет?       — Привет, — Учиха тихо улыбается, долгими, плавными, уверенными движениями гладит его по спине, урчит тихонько. Эта нерешительность огорчает, но это же Тобирама. Строгий, рациональный, что может подхватить волну безумств, раскрыться — но поверить в то, что так действительно можно, с первого раза — не сумеет. Но это ничего, Изуна ещё успеет показать и напомнить ему, что это — в порядке вещей. Что так — можно.       — Я вот часть своих рисунков принёс, — тихо озвучивает он немного погодя. — Хочешь посмотреть? И… Как тебе эта наглая рыжая морда? Он о тебе очень хорошо отзывался, но мне интересно твоё мнение.       — Я скучал, — выдыхает Тобирама, — и… рад тебя видеть.       И снова обнимает, только уже увереннее. Всё-таки можно?       — Просто обними, да? А потом покажешь всё, и с котом нормально познакомишь, он, надеюсь, не обидится.       Изуна сияет, как маленькое солнышко, и обнимает его покрепче, целует в висок ласково, чуть морщится от ощущения хенге.       — Я не обижусь, — с достоинством озвучивает кот, так и оставшийся сидеть у их ног. Он впервые заговаривает при Тобираме, и это тоже показатель доверия.       Сенджу прям там, не сходя с места, опускается на пол, затаскивает Изуну к себе на колени, не спрашивая утыкает лицом себе в плечо и обнимает до хруста костей. Тобирама отогревается, с прекрасно слышным треском внутри отваливаются куски напряжения, обязанностей. В клане проблемы, и если хоть немного скидывать стресс помогало пушистое тело на руках, то сейчас всё навалилось бетонной плитой. Но плиту он разбить мог легко, а проблемы — нет.       Переживать их вместе с Изуной в руках оказалось легче. Раньше он всегда был один. Но думать или рассказывать об этом он не будет. Пусть проблемы остаются там, где они есть. Тут всё хорошо. Тут хвостатый Изуна, его хвостатый кот, охотно идущий на руки, и нет, совершенно нет причин горестно всхлипывать.       — Спасибо.       Учиха целует его нежно, долго. У него в клане тоже далеко не всё безоблачно, но эту рутину легко и привычно отложить в сторону, чтобы обнять близкого человека, прижаться поближе, удобно устроиться и целоваться, мурлыкать и говорить только о хорошем.       Кот ходит вокруг них, примериваясь, где бы найти себе уютное место между привычным хозяином и этим приятным человеком, который так охотно кормил его и гладил.       — Всё будет хорошо, — убеждённо шепчет Изуна. Он в это верит и хочет поделиться своей верой.       — Обязательно будет, — соглашается Тобирама и целует его в затылок. И подхватывает рыжего за пузико — тот не любит, когда его цепляют за шкирку, потому Сенджу приловчился его таскать вот таким образом, и привычно устраивает у себя на коленях, чеша пушистое за ушком.       — Всё, можешь знакомить меня с чем хочешь, показывать и хвастаться, я спокоен и счастлив, — выдаёт Тобирама и лишь крепче прижимает к себе Изуну, показывая что никуда он его не отпустит, ни показывать, ни знакомить.       Слишком мало прикосновений. Слишком мало тепла. Слишком мало простого, безусловного счастья, чтобы позволить ему просто встать и отвлечься.       Тобирама — глыба льда, что отогревается очень медленно.       — Тогда начнём с простого, — улыбается Изуна, удобно устраивая голову на плече Тобирамы и поглаживая пушистую рыжую спину одной рукой. — Вот это рыжее создание носит гордое имя Акихико, за цвет шерстки, и это мой призыв.       Кошки — вообще клановый призыв Учиха, они есть у многих членов клана. Акихико перестаёт скрывать чакру, и теперь совершенно очевидно, что это не кот, а ниннэко.       — А твоё имя, белый человек, я знаю, — подаёт он голос. — Сенджу Тобир-рама. Я часто наблюдал за тобой, но недавно получил разрешение показаться. Теперь я знаю, почему, — он смотрит на них ехидно, но не уходит. Ему тоже хорошо, его гладят аж в две руки, так зачем куда-то сбегать?       Акихико трётся о подставленные руки. Когда-то он мечтал о том, как раздерёт белобрысой мрази горло и порадует юного Изуну. Вредничал тогда с ним так же, но хотел радовать. А сейчас наоборот, сам радуется тому, что тогда случая внезапной атаки не выпало. В чьих руках бы глупый бесхвостый нежился бы, тянулся за поцелуями?       Кто бы тут сидел, пытаясь не показать, что два кота под руками вводят его в состояние неконтролируемого бешеного умиления и желания затискать обоих сразу?       С-суровый ш-шиноби!       Изуна ещё покажет Тобираме свои рисунки, покажет, как рисовал его, в какие моменты ловил, чтобы запечатлеть и сохранить память не только в своих мыслях.       Ещё нарисует прямо при нем портрет Акихико и отдаст на память. И даже переживёт восторг Тобирамы на подарок и пару неожиданных фуин для принадлежностей походного рисования.       У них на двоих ещё много, много времени.

***

      А время шло.       Не без помощи коварного рыжего нахала, как-то раз притащившего Тобираме сокола в качестве добычи и потребовавшего подарить птичку старшему брату, не без помощи младших, что тратили своё время в убежище не только на то, чтобы отдохнуть, но и на бесконечные переделки договора, не без помощи подаренной Хашираме той печати, старшие наконец-то смогли договориться меж собой. Миру — быть, и в тот день два клана стояли друг напротив друга не ради боя, но ради мира.       И когда старшие братья пожали друг другу руки и обнялись в знак заключения союза, Изуна с радостью протянул руку Тобираме, дёрнул того на себя за руку и обнял крепко. А потом выпустил и попросил:       — Тобирама, а сними хенге! Разве не удачный сегодня для этого день?       — А меня разве обняли? — изумлённо изогнул бровь Тобирама, не смущаясь пристальных взглядов старших братьев.       — Вот так вот, да? — рассмеялся Изуна и с наглым видом аж повис на на шее у Тобирамы, чуть ли не с прыжка.       У Мадары, который за прошедшее время не раз отмечал, как любимый отото аж расцвел и регулярно сбегал к таинственной «личной жизни», задёргался глаз от понимания. Хаширама, который прекрасно знал отношение брата к физическим контактам и любимую физиономию «постирайте одежду, к которой прикасался не только я, а лучше — прокипятите!» пытался сдержать расплывающуюся понимающую улыбку.       — Определённо, — довольно подтвердил легко и привычно подхвативший его Тобирама, с которого слезало привычное короткое хенге, открывая прилично выросший хвост.       С их первой встречи на тему хвостов прошло немало лет, они проделали долгий и непростой путь.       Мадара неожиданно осознал, что всегда недооценивал своего младшего брата. Хвост у Сенджу был длинным и роскошным, и кто б мог подумать, что эта льдышка способна так нагло провоцировать, открыто обниматься и демонстрировать эмоции? Он не был уверен, что хочет знать, что брат с ним такого сделал.       — Хаширама, твой брат здоров? — всё равно язвит он привычно.       — Если нет и он что-то подцепил от твоего, всё равно вылечим, — радостно отзывается Хаширама.       — Это всё его собственное, — фыркает Изуна, даже не пытаясь разжать рук. — А кто не заметил — тот сам себе невнимательный! — и красноречивый взгляд собственника, вызвавший у Учих дружный тяжелый вздох. Они в большинстве своем достаточно знали Изуну, чтобы безошибочно читать во взгляде жадное «Моё!»       А Тобирама молча обнимал Изуну за талию. Хорошо же, когда не свой собственный, а чей-то, важный и нужный.       Для сомневающихся в его тёмной душонке найдётся специальная запретная техника из тех, о которых раньше знал лишь брат. А сейчас — Изуна, который нашёл это пугающим до ужаса, но не отвернулся. Потому что это было его. Всё, со всеми проблемами, тараканами, травмами и стремлениями, желаниями и возможностями.       Учихи умеют любить как никто другой.       И видя эту любовь, желаешь оказаться предметом её страсти. А оказавшись — защищаешь. В руках Тобирамы Изуна спал спокойно. Всегда.       Хаширама смотрел на это с улыбкой. Вспоминал внезапно заведшегося у Тобирамы кота, что уходил, но всегда возвращался, тайные прогулки, как в делах намечались — а иногда и организовывались — просветы, удовлетворенный вид после таких отлучек. Если это Изуна делал его отото таким довольным — это замечательно. Значит младшие поймут их с Мадарой, значит теперь Тобирама будет счастливее, когда им больше не нужно будет скрываться.       Хорошо же. Очень хорошо.       …а ещё кажется, он впервые хочет побыть с другим человеком ради себя, а не ради другого, и понять, почему отото так нравится его расчёсывать. Мадаре ведь пойдёт хвост?

***

      Мангекью оказалось куда более сложной штукой, чем обычные глаза. Привычные и знакомые медтехники ничего не могли поделать с потерей зрения от него. И когда Мадара окончательно потерял зрение, Изуна, как и обещал, как и собирался, как и хотел — отдал ему свои глаза, и забрал себе — его, как советовал ему Тобирама.       С повязкой на глазах, лишённый зрения, Изуна чувствовал бы себя неуютно до сумасшествия. Кошмар, мучавший его, сбылся бы… Но Тобирама был рядом. Был рядом, позволял касаться себя, водил по достраивающейся деревне за руку, помогал освоиться с резко обострившейся сенсорикой.       Шутил, давал трогать свою улыбку, следил, чтоб с ним ничего не случилось, а если случалось — молча лечил. Не кудахтал, не ходил придавленный грузом вины, помогал освоиться и познать мир иначе. Лечил и спокойно обещал вернуть зрение. Честно говорил и о провалах в исследованиях, и об успехах, гонял Мадару, притаскивал сокрушающегося и депрессивного Мадару, притаскивал Хашираму на напиться и нещадно эксплуатировал секретарей, заставляя их читать документы Изуне вслух и заставляя самого Изуну работать.       Тобирама просто был. Рядом, недалеко, являлся по первому зову, помогал с тренировками, достраивал ему мир и показывал иной, сенсорикой. И тактильными ощущениями.       Изуна орал ночами от удовольствия. От того, чего раньше просто не чувствовал, и не мог — слишком много ресурсов мозга забирало идеальное зрение, чтобы обрабатывать ещё и иные источники информации.       Будь у него тогда зрение — спятил бы от такого количества информации. Не встал бы утром после проявлений любви и желания Сенджу. От Тобирамы, с которым можно было всё. Взаимно.       И поэтому же он отказывался от помощи Хаширамы — тогда, годы назад, Тобирама обещал ему не оставить его в темноте одного. Обещал не дать сойти с ума от потери зрения. И никто иной Изуне был не нужен. И Тобирама своё обещание исполнял сполна. Изуна не знал, как выразить всю ту бесконечность любви и признательности, что он испытывал, и делал всё, что в его силах чтобы облегчить Тобираме задачу, напоминал ему и о его собственных потребностях, чтобы Сенджу не забывал ни есть, ни спать, ни отдыхать.       И сам хотел побыстрее снова смотреть на звёзды вместе с Тобирамой. Насладиться цветущей вишней и впутать легкомысленно-розовые лепестки ему в белые волосы, повалить на плед и долго целовать, не закрывая глаз. Смотреть, как он улыбается, уже гораздо увереннее, чем тогда, давно, в первый раз, но по-прежнему еле уловимо. Подобрать женское кимоно, в котором будет рядом с Тобирамой смотреться роскошно, а потом собирать слухи, что носившийся со слепым Учихой Сенджу начал гулять с какими-то красотками. И клёнами осенними любоваться, с тёплым сакэ и закинутыми подальше документами по работе, чтоб потом связать Тобираму и смотреть, как тому хорошо. Сенджу так и не научился сдерживаться в сексе, а Изуна очень хотел его — открытого, своего собственного Тобираму ласкать, следить, что ему хорошо и обязательно звать «хороший мой».       Впрочем, даже если сложится не так и зрение в привычном виде не вернётся никогда, он не будет сожалеть. Он будет перебирать чужие уставшие мышцы после долгого дня, заваривать отменный чай на ощупь и нежно целовать вечерами. И совсем не нежно отвечать на чужие ласки ночами, доставать брата и его друга, рассказывать сказки детям — ведь слепота так страшна, жуууууть! Да ещё его забирает страшный-страшный бело-красный демон, да, настоящий демон, почти как Мадара-доно! — и потом тихо рассказывать что-то Тобираме. Или слушать его. Изуне совсем не страшно. Он счастлив и просто наслаждается жизнью, без лишних поблажек или проблем. Его не оставят за гранью смерти — чего ему бояться слепого одиночества? У него есть Тобирама.       И Мадара. И его дурак-Хаширама, которые мелькают рядом почти так же часто, как Тобирама. Это его семья. Сильная, странная, опасная, безумная — но любимая.       Изуна тихо улыбается и прислоняется плечом к Тобираме. Они сидят на энгаве, вечер лета тих и вокруг тепло, ночная свежесть уже скользит ветерком и Сенджу рассказывает про сад, про небо, про красоту сидящего рядом с ним и его красивые длинные ресницы, про мышь, бегущую в траве и огоньки светляков.       А потом Тобирама привычно перед тем, как увести в дом, проверяет состояние его глаз, снимает повязку, что служит постоянным напоминанием о слепоте и просит открыть глаза.       Изуна и открывает — и вместо темноты, ставшей уже привычной, видит расплывающиеся, но цветные пятна. Зелень сада, темная синева неба, белые волосы и кожа сидящего рядом Тобирамы. И обнимает своего Сенджу, не пряча слёз.       Всё-таки он снова будет видеть.       — Изуна, что-то случилось, что-то с глазами? — вьётся встревоженно из стороны в сторону что-то белое. Длинный, годы не стриженный хвост Тобирамы.       — Да… я, кажется, начинаю различать… — на глаза ложится ладонь, Изуна резко всхлипывает и подаётся вперёд, пока рука не прижимается к его глазам.       — Тихо, тихо, так и должно быть, — успокаивающе шепчет Тобирама. В голосе радость, ведь это значит, что Изуна снова будет видеть, уже скоро. Шаринганом, как он и обещал, — всё так и должно быть. Через неделю повязку, что ты носишь на людях, можно будет полностью снять. Через месяц где-то будешь уже прилично видеть, — чуть медлит и впервые говорит, — лечи тебя Хаширама, было бы быстрее.       Изуна закрывает глаза и улыбается, снова склоняя голову Тобираме на плечо.       — Зачем мне это? У меня есть ты.       Он не обменял бы своего Тобираму ни на идеальное зрение, ни на другую судьбу. Ведь счастье — это не увидеть звёзды имея под боком того, кого считаешь своим.       Счастье — это видеть их вместе со своим человеком, даже если ты слеп.