Хвосты

Утро наступает медленно, подкрадывается на кошачьих лапках, ведёт длинными усами и сливается с уютными сумерками. За ночь они так и не раскатились, под тонким одеялом прижавшись друг к другу ближе. Изуна вообще почти с головой залез под одеяло, сопел куда-то в подмышку Тобирамы, на чьих белых волосах кое-где ещё висели бурые чешуйки крови. Но утро было неторопливым и полным неги, позволяло просыпаться медленно, лениво, переворачиваясь в руках друг у друга, проваливаясь в дрему и выныривая в реальность, где можно было просто лежать, прикрыв глаза и наслаждаясь. Тобирама давно чувствовал себя выспавшимся и отдохнувшим. Хотя голова ещё слегка побаливала — вчерашнее гендзюцу было мощным, и так быстро его последствия не излечивались, — было уже заметно легче. Открывать глаза совсем не хотелось — спешить было некуда, под одеялом было тепло, к боку прижался тёплый, почти горячий даже Учиха — его, которому он не даст никуда сбежать, который добровольно пришёл и добровольно остался. И никаких внутренних возражений против ленивого сонного утра не ощущалось. Учиха под боком заворочался, перебрался поудобнее, укладывая голову ему на грудь. Тобирама приоткрыл глаз, чтобы покоситься на лохматую чёрную макушку и лениво её почесать, под донесшееся от Учихи довольное мурлыканье. Тот был лёгким, сонным, и вот так держать его, приобнимая за спину, было очень и очень приятно. И навевало вполне определенные мысли, но для их реализации стоило сперва сходить ополоснуться, а вставать было ну очень, очень лениво. А устроившийся Изуна, кажется, сейчас свернется клубочком и снова провалится в дрёму, совершенно спокойный и довольный. Тобирама рад, что он поспал, отдохнул, и менее всего хочет тревожить его сон. Просыпается Изуна под мерную, чувственную ласку длинных пальцев в его волосах. Он давно знал, что в чужих руках спится спокойнее и кошмары легче, но этой ночью ему снилось что-то лёгкое и тёплое. Сон вылетел из головы моментально, но лёгкость осталась, и теплая нега — тоже. Он фыркнул тихо, сдувая с лица щекочущую прядку и совсем размурлыкался, потёрся щекой об Тобираму, подставляя пальцам затылок — «да, и вот тут почеши, пожалуйста!» Сенджу улыбается. Изуна ластится, как крупный кот, такой тощий, воинственный, но под ласковой рукой мурлычущий и нежащийся так же. Тобирама любит котов, любит их гладить и подкармливать, и те зачастую отвечают ему взаимностью. Жаль, не остаются — кошки гуляют сами по себе. А пока тот лежит на неудобном живом матрасе, его можно гладить, пока не сбежал. А когда будет возиться, устраиваясь поудобнее, абсолютно хулигански дунуть ему в нос и дёрнуть за руку. И коварно задразнить до воспоминания, зачем они вообще встретились, сегодня и в первый раз. Или сначала сполоснуться? Они грязные, голодные, но им так хорошо валяться. Изуна фыркает, совсем укладываясь на Сенджу, прогибается в спине, чтобы смотреть ему в лицо, опирается на ладони. Он видит на лице перед собой довольство, и это удивительно отражает его собственное выражение лица. Этот тёплый, уютный момент хочется растянуть, но всё-таки потребности тела уже даже чакрой забиваются неохотно. С другой стороны, и купание, и завтрак можно провести немногим менее уютно, так что Изуна мурлычет, легко целует Тобираму в засечку на подбородке. — Как ты смотришь на то, чтобы пойти ополоснуться, м? Такой прогиб в спине нельзя ненавязчиво не обнять, огладить, надавить, прижимая ближе. Ведь если они планируют сполоснуться, а потом снова переспят, то придётся снова споласкиваться, а зачем делать это дважды? Удивительно, но если собственное состояние вызывало раздражение, то Учиху хотелось обнюхать и прямо не выползая из футона заласкать. Или отдаться. Или просто взаимно облапать. Столько вариантов, что особо широкую довольную и слегка голодную улыбку пришлось сгонять усилием воли. — Или поваляться ещё? — лениво интересуется тот, оглаживая спину Изуны чуть ниже. Ещё ничего неприличного или намекающего, но лишь пока. Учиха хихикнул, наклонился, лизнул венку на шее и промурлыкал на ухо: — Поваляться, конечно, можно, но лучше сначала позаботиться о потребностях тела. Иначе… — он чуть прихватил кожу зубами, — моим завтраком сегодня станешь ты. Впрочем, — прикушенное ухо, — тебе это может понравиться, да? Тобирама фыркает, косится на Изуну, не поворачивая головы. Это пока тот даже не кусается — так, играет. «Завтраком, значит?» — думает он, аккуратно ловя Учиху за волосы на затылке, поворачивая голову и целуя. — «Мы ещё посмотрим, кто чьим завтраком будет. А потом я тебя всё-таки нормально покормлю». Мысль накормить Изуну периодически всплывала в его голове, но как-то всё было не до того. А реализовать её определённо стоит. И не только в том смысле, в котором его хочет Изуна. — Как это может не понравиться? — задумчиво урчит Тобирама, отрываясь от чужих губ и приникая к шее, глубоко вдыхая запах тёплого, сонного, мягкого Учихи. А потом утащит того мыть, кормить и долго обнимать. Раз уж он попался в его руки, будет привыкать не только трахаться, но и просто обниматься, говоря для разнообразия о чём-то хорошем. — Не зна-аю, — мявкает тот, подставляя шею. Вот как тут оторваться, выбраться из теплых обнимающих рук, идти что-то делать? Никак. Только прогнать чакру по организму, подавляя ощущение голода, после двух суток, за которые о еде он даже не вспоминал, ставшее достаточно заметным, чтобы мешать, и куснуть чуть более всерьёз этого Сенджу, куда дотянется. А потом медленно сползти ниже, вывести цепочку укусов на плече, местами подновляя вчерашние следы, мимолётно вспомнить о намерении оставить метку, но пока отложить эту мысль. Наслаждаться поглаживанием по голове, довольными вздохами и очередным поцелуем в висок. Висок, кадык, запястье — у Тобирамы, как у сенсора, очень явная тяга к уязвимым местам со слышным пульсом и тонкой, нежной кожей. Немного это объясняет его любовь к члену Изуны. А тот сползает ниже, целует чуть выступающие ребра, солнечное сплетение — уязвимая точка, шрам поперек — его авторства, отчего его ещё больше хочется поцеловать, облизать, огладить кончиками пальцев. Тонкая нежная бледная кожа, чуть ниже — напряженные мышцы. Изуна так близко, что его челка щекочет эту кожу, заставляя Тобираму фыркать и жмуриться. Целовать Учиху он уже не дотягивается, зато может оставить руку в чёрных волосах, чесать уязвимый, всегда прикрытый резинкой хвоста затылок. Намерения Учихи кажутся прозрачными, но тот тоже большой любитель разнообразных сюрпризов. Пусть развлекается. Тобирама ёжится от лёгкой щекотки и пропускает меж пальцев длиннющие чёрные пряди, массирует затылок Изуны. Дотянуться погладить рукой ниже плеч не удаётся, и он только гладит того по голове, снова и снова, как большого кота, у которого редкий приступ любви к хозяину. Он обязательно когда-нибудь поделится этой мыслью с Изуной, причём не тогда, когда тот в ответ попытается убить его, а в тот пикантный момент, когда согласится. Изуна в такие моменты и чувствует себя котом, поймавшим в свои лапы добычу и не намеренным её выпускать. Добычу, с которой можно поиграть вдоволь, прежде чем сожрать, опасную добычу, только упусти — и из охотника моментально станешь жертвой. Но это и нравится, это и придаёт процессу особенный интерес и азарт. Он снова касается тонкой дорожки мягких бледных волосков на животе, что так приглянулись ему в прошлую встречу, гладит их пальцами, прижимается щекой. Они всё такие же мягкие, какими и запомнились, а теперь, когда верёвки не мешаются и не портят вида, можно полюбоваться на них в своё удовольствие, понаблюдать за контрастом собственных достаточно жёстких чёрных прядей и этого белого нежного пушка. Их можно погладить, потеребить, положить тёмную прядь поверх белых, легко подуть, игнорируя становящееся злобным шипение Тобирамы. Тот удивительно быстро возбуждался и едва не ёрзал уже в нетерпении. А ведь опыта у него кот наплакал, и даже меньше. Так на него действует Изуна? У Сенджу ещё большие проблемы и глобальный недотрах? Впрочем, вот уж недотрах — это не проблема, это решается легко и ко взаимному удовольствию. Очередное совсем злобное шипение и намекающе сжавшуюся в волосах руку Изуна счёл достаточно явным намёком, чтобы перестать залипать на волосах и сползти ещё чуть ниже, поймать ладонью твердый член, облизать головку, чуть прижмуриваясь, наблюдая, как она аж темнеет от прилившей крови, и наконец подчиниться руке, надавившей на затылок, обхватить губами, склониться ниже, взяв член в рот целиком. И ему даже дали немного насладиться ощущением тяжести во рту, прежде чем оттащить за те же волосы. Недоумённо поднявший взгляд Учиха увидел почти нереальную картину, включающую в себя растрёпанного Сенджу и румянец смущения у того на щеках. Как он умудрялся сочетать это с властным хватанием за хвост, умиляло Изуну отдельно. — Ляжешь сверху головой вниз? — Неудобно будет, — Учиха аж облизнулся, понимая, что ему предлагают, сдвинулся, сел сбоку, — повернись на бок. Сенджу спорить не стал, и Изуна лёг рядом, как и предлагали — головой вниз и на другой бок. Чуть вздохнул тому, что ловить его волосы рукой в такой позе Тобираме будет менее удобно, как и коситься на него, растрёпанного и смущенного, но он пообещал себе, что ещё успеет полюбоваться и, придержав член ладонью, облизал его широким движением от основания к головке, заурчал довольно, наслаждаясь и тем, как ласкает он, и тем, как ласкают его. Тобираме нравилась головка его члена, судя по тому, как он её трогал, гладил и старался сосать, Изуна благородно не замечал изредка касающихся зубов. Острые зубы Сенджу, которыми тот грыз вражеские горла, мечтательно щурится Учиха, проводя языком спираль. И главное тут не насилие, а то, что Тобирама, беленький и нежный, как оказался, был и оставался очень сильным и опасным шиноби. Который не боится подставить свои уязвимые части и старается обласкать чужие, гладит место на бедре, где под кожей бьётся пульс. Учихе хочется толкнуться ему в глотку, чтобы тот застонал, и равно хочется, чтоб то же сделал Тобирама. Но тот не торопится, тот увлекся ласками, и не мешает Изуне самому выбирать и ритм, и движения. Изуна пользуется этим, старается разнообразить ласку, аккуратно укладывает руку так, чтобы ей было удобно дотянуться и огладить яички, зарыться пальцами в волосы в паху, заодно придержав у основания член. А ещё невовремя вспоминается, что его партнёр — ирьенин, и прояви он немного заботы, то у них был бы полноценный секс, и не так уж важно, к кому. Тобирама же облизывает губы и просто надевается на член Изуны, пытаясь подхватить быстрый ритм и тут же с него сбиваясь, гладя пальцами ствол и гораздо более осторожно бёдра и яички. И не сказать, что пальцы этого человека были в нём менее глубоко, чем иные члены. От тёплого воспоминания внутри становится ещё жарче, и Изуна понимает, что хочет. Хочет его — в себя. Нежно, сознательно. Или наоборот. Или видеть это белое лицо в белом обрамлении, старательно обрабатывающее ртом его член. Тобирама же пробует. Учится, экспериментирует — у него действительно очень мало опыта, тем более — с мужчинами, но конкретно этого Учиху он хочет, всего и целиком, и то, что он деликатно не замечает ошибок, позволяя исправиться — греет. О, он ещё научится, и, оказывается, эмоции действительно сильно влияют на ощущения от процесса. Ему нравится и то, что делает он сам, и то, что делает Учиха, и он совсем не хочет отрываться, торопиться — тем более, раз повторить тот фокус, что он проделал с подвешенным на ленте Учихой, с первого раза не вышло. Всё-таки опыт даёт преимущество, и Изуна показывает на личном примере, как надо, резко втягивая щёки, пропуская член в горло и издавая вибрирующий стон. Честно говоря, абсолютно нетравматичное исполнение и эстетическую визуальную привлекательность он нагло скопировал шаринганом. Он даст это оценить Тобираме во всех ракурсах. Он ведь придёт ещё? Впрочем, это даже не вопрос. Придёт, никуда не денется, если надо — будет притащен за шкирку. Но это вряд ли понадобится, потому что Сенджу стонет сдавленно, и снова берет член глубже, облизывая его весь, не разжимая губ. Им обоим всё нравится, а значит и повод повторить они найдут. Много времени утренние ласки не занимают, но Тобирама останавливается и часто дышит на член Изуны. Тот ёрзает и почти сразу понимает, что Сенджу хочет что-то сказать, но не решается. Поборов неуместный приступ умиления, Изуна уточняет, с сожалением выпуская чужой член изо рта: — Что-то не так? — Ну… ммм, — от стыда краснеют даже плечи Тобирамы, Учиха выворачивается, чтоб видеть это зрелище, — кончи мне на волосы, а? Учиха судорожно вздыхает, едва удержав контроль над додзюцу. Неуместный приступ умиления, да? Сенджу, покрасневший аж по плечи, но всё-таки высказавший… Учиха в одно движение садится, опрокидывает Тобираму на спину, смотрит — доли секунд, что прорывается додзюцу — запомнить всё. Изуна наклоняется к его лицу, совсем не нежно ловит за волосы, тянет на себя и целует, не закрывая глаз. Эта мысль… «вдохновляет» — это мягко сказано. И, чуть ослабляя хватку, он снова тянет Тобираму вниз. Изуне кажется, что от одного этого зрелища он мог бы кончить, но старается сдержаться, чтобы иметь возможность подольше любоваться, и не замечает, что сам раскраснелся и дышит тяжело, приоткрыв губы. — Я… хочу и на лицо. Но больше — на волосы, чтоб собирать её пальцами и слизывать, пока та стекает по прядям, — задушенно признаётся Тобирама и отчаянно жмурится, краснея ещё сильнее, хотя казалось бы, дальше некуда. — Скажи это ещё раз, и я точно так и сделаю, — выдыхает Изуна, шаринган всё-таки проявляется в глазах. — Пожалуйста, Изуна, кончи на меня, на мои волосы, — послушно просит Тобирама, и Изуна с отчаянным шипением практически натягивает его ртом на свой член. Он честно пытался сдерживаться, но когда так просят, это было бы просто кощунственно. И сама мысль о том, что они делают, и что он сделает по просьбе Тобирамы, даже слишком возбуждает. А сам Сенджу смотрит — только на Изуну, и взгляд открытый, нет скрещенных на груди рук или прищура готового к атаке шипастого шара. И его желание — не просто слова. Он честно старается расслабиться, и то, что Изуне его опыт, куда более богатый, позволяет направить его так, чтобы не причинять боли, так, чтобы он смог поймать ритм движений, делает его задачу много проще. Он сам не смог бы так, а вот у Учихи эта аккуратность выходит сама собой, даже когда он срывается. И это, на самом деле, много говорит об Изуне. Позволяет расслабиться, довериться. Потому что о нём побеспокоятся, позаботятся и… это стоит того, что с ним делают. И много, много большего — ко взаимному удовольствию. Много времени, чтобы кончить, Изуне не требуется, и он едва успевает чуть сдержаться, чтобы оттащить того по-прежнему за волосы, ухватиться двумя руками за пряди, наклонить чужую голову. Зрелищем наслаждался он только после того, как мир перестал рассыпаться на осколки, и непонятно, от чего больше. То ли от плоти, которой было слишком хорошо, то ли от вида белёсых капель на светлых волосах и немного на лице — и до самой макушки, то ли от растерянных алых глаз. Улыбка не выходит, и Изуна осторожно отпускает волосы, которые даже в спазме оргазма не отпустил. Тобирама смотрит на него, чуть больше наивной доверчивости во взгляде — и Учиха почувствовал бы себя педофилом. И ведь он у него первый мужчина, сомнений быть не может. А потом Сенджу с тем же личиком поднимает руку к волосам, подцепляет нить спермы со лба и чёлки и тащит в рот. А потом облизывается. Сука. Но не-е-ет, у него есть сила воли, и он не поддастся на эту провокацию. Ну, почти не поддастся… Разве что только наклонится к нему и снова втянет в поцелуй, чуть прижмуриваясь. Сила воли Изуне ещё пригодится, как и терпение — он ведь не хочет случайно испортить момент рефлекторной иллюзией? — Тебе понравилось получить то, о чём просил, Тобира-ама? — Ма-ало, — задумчиво мурчит Тобирама, и тянется за следующим поцелуем. — А ты сделаешь то, о чём я тебя попрошу? — с нехорошей задумчивостью интересуется Учиха. У него практически на лице написано, что он задумал что-то любопытное. — Да, — соглашается Тобирама. Сделает и постарается получить от этого всё возможное удовольствие. Изуна ловит его под подбородок, смотрит вдумчиво, оглаживая засечку большим пальцем. Тянет к себе так близко, что, кажется, вот-вот коснётся, но всё же не касается. И озвучивает, вкрадчиво, негромко, одним Ками известно каким образом не краснея и не стесняясь. — Я хочу, чтобы ты сжал мои волосы в руке, натянул мой рот на свой член и выебал меня в горло. Я хочу видеть, как ты кончишь, и слизать твоё семя с губ… и не только. Белое на черном смотрится гораздо ярче, не правда ли? Сенджу резко выдыхает, и Изуна понимает, будь у него другие глаза — почернели бы от расширившегося зрачка. — Ты же меня хочешь? Я хочу тебя. Хочу стоять на коленях перед тобой, до слёз и всхлипов принимая тебя глубже и полнее, чтоб болели губы. Я хочу всё твоё семя — собрать, слизать, и хочу, чтоб оно осталось на мне. Поимей меня, Сенджу Тобирама. Изуна и оказывается. На коленях, у стены, едва не ударяется о неё затылком — Тобирама просто отшвыривает его к стене и молниеносно бросается следом, подхватив Изуну под затылок, путая его волосы, сгребает их в кулак и дёргает вверх, дать почувствовать, что он тут. Учиха группируется ещё в полете, приземляясь в достаточно удобную для себя позу, ловит ртом воздух, но не пытается воспротивиться. На вдохе проталкивает член в рот Учихи. Тот старательно прячет зубы, пытается расслабиться и взять поудобнее, но Тобирама, кажется, хочет просто пробиться сквозь его затылок. Утыкается носом в светлые волоски, чувствует, как печёт уголки губ, и судорожно пытается сглотнуть или повести языком. Тобираме всё равно. Даже, наверное, не так приятно, как вдумчивые ласки, но он получает неописуемое удовольствие от того, чтоб дёргать голову Учихи туда-сюда, как марионетку на ниточках. Тот совсем расслабляется, но не закрывает глаз, хотя их уголки слезятся от этой грубости, и смотрит вверх. Ловит краткие моменты, в которые может разглядеть лицо Тобирамы, увидеть, как оно меняется в такие моменты. Белое, почти бескровное, с болезненно-алыми засечками, терявшимися в смущении предыдущих моментов, узко сжатые губы кривятся, крылья носа вздрагивают, и не будь дыхание Сенджу столь сбивчиво и судорожно, а глаза — отчётливо расширены, являлось бы эталоном гневного высокомерия. Изуна не может даже стонать. Тянет волосы, пересохло во рту, резко двигается чужой член, который даже губами не приласкать, не задев зубами. Шиноби умеют терпеть и не такую приятную и желанную боль, но Изуна не сдерживает слёз, дорожками ложащимися по скулам и шее. Сенджу мало. Он делает шаг назад, тянет за собой Учиху, и тот инстинктивно проваливается вперёд, едва успевает опереться об пол руками, не висеть на волосах, когда Тобирама снова начинает его ебать, иначе не скажешь. Другой угол, кажется, проникновение ещё глубже. Изуне больно, но стон его содержит довольные нотки. Это ровно то, чего он просил, чего вообще ждал, думая о том, что сделает Тобирама, если сможет его поймать. А тот снова меняется в лице, рука подрагивает, засечки на скулах блекнут рядом с румянцем — на этот раз не смущения. Он попытался продержаться дольше, но перед глазами — бледная, прогнувшаяся спина, редкие струи вырвавшихся из хватки черных прядей и не отпускающий его взгляд снизу вверх, тонкие, влажные следы слез на скулах, так противоречащие довольству во взгляде. Учиха весь — контрасты, ходячая провокация, и сопротивляться ему, когда он — такой, невозможно. Тобирама стонет громко, кончая, едва удерживается на ногах в первые моменты, пока качнувшийся мир не заставляет его опереться на стену рукой. Изуна меж ним и стеной, и Сенджу усилием воли отталкивается от стены, чтоб на него не упасть, и стекает на пол, опрокидываясь на спину. Изуна медленно облизывается, восстанавливая дыхание, чуть встряхивается и улыбается, разглядывая совсем расслабленного Тобираму, практически упавшего на спину. Провел пальцами по скуле, стирая след слёз, прислушался к тактильным ощущениям, пытаясь разобраться, где что. Вот сейчас Тобирама очнётся, придёт в себя, сможет внятно соображать — и Изуна наглядно ему продемонстрирует, как правильно провоцировать. Хотя у Тобирамы и самого неплохо вышло. Главное, чтобы он тут снова не уснул, вырубившись от обилия новых впечатлений и ощущений. Изуна собирает волосы и откидывает за спину, трет лицо — влага подсыхает, и он наконец может разобрать, где его слезы и пот, а где чужое семя. И если не стереть, неприятные ощущения коже будут гарантированы. Подползает к Сенджу, заглядывает тому в лицо, расслабленное, открытое, и мурчит, чуть прижмуривая глаза и широко, довольно улыбаясь. Тобирама приоткрывает глаза, мир наконец-то соглашается сложиться в цельную картину, и первое что он видит — непристойно-довольный Изуна, сидящий рядом, наклонившийся к нему, облизывающийся медленным жестом. Основная масса волос убрана за спину, но на рваных прядях челки — белёсые капли, кажущиеся почти чисто-белыми. Пара мелких, тягучих капелек застыли на кончиках длинных ресниц, почти незаметные на фоне снова-бледной кожи. Тобирама поднял бы руку, чтобы обнять, но пока не уверен, что сдержит дрожь. — Хорошо смотришься, Изу-у-уна, — растянуть гласную, собственный голос неожиданно хриплый, а Учиха от этой фразы, кажется, аж сияет маленьким солнышком, — даже немного жаль предлагать всё это великолепие смыть. Но мы же повторим, мм? — Непременно, — тот снова облизывается, ну точно кот. — Но смыть всё-таки, к сожалению, надо, — Учиха поднимается на ноги, потягивается всем телом, вытягивая руки над собой, и бросает вниз короткий, чуть ехидный взгляд. — Ты тоже отлично смотришься, Тобира-ама. — Вымоешь меня? — сохраняя положение лёжа и то же выражение лица, изгибает бровь Сенджу. Изуна смотрит на него почти восторженно, потому что такая ленивая наглость — это, откровенно говоря, его черта. Неужели заразился, как шутил тогда, в первую встречу? И подходит, с ухмылкой не менее наглой, немножко подпорченной умилением во взгляде и выражении лица. — Конечно, — и аккуратно, хотя и применяя чакру — Сенджу всё же достаточно тяжелый — поднимает того на руки. Где та кадка и запасы воды — он ещё помнит, это вчера он не рискнул бы тащить туда Тобираму, чтобы не навредить, а вот сегодня… Учиха аж облизывается от мелькающих в голове мыслей. Мягко говоря, Тобирама охуел. На руках его таскали последний раз когда он ходить-то мог сам с трудом, ибо не умел, и вместо слов мог только реветь. Потом дела, работа, война, и он сам кого угодно на плечо или спину взвалит и утащит. На эвакуацию раненых с поля боя Сенджу давным-давно приспособили свитки или банальные носилки, чтоб не растрясти травмированные, иногда на ходу сложенные по кускам тела. А тут — на руки. — Изуна… — тихо просит Тобирама, глядя тому в глаза и даже не пытаясь уползти в привычный кирпич, — не надо… — Я хотел бы отнести тебя так, — тихо, успокаивающим тоном, «всё-нормально-успокойся», озвучивает Изуна, чувствуя в этом «не надо» ту неловкость, что чуть ли не до страха. — Точно не надо? Мне не тяжело и не сложно. Сенджу на это только вспыхивает сильнее. Изуна, честно говоря, вообще не думал, что тот может краснеть, тем более от смущения. Что это будет выглядеть действительно мило, и Тобираму в таком состоянии не захочется пнуть. Потому он смеётся, не дожидаясь ответа, целует в макушку и тащит свою добычу к воде. Ведь Тобираме была важнее возможность сказать нет, чем он на самом деле отказался бы от такого проявления внимания. Изуна вообще не представляет себе, от чего тот может отказаться. И греет душу, что он — Учиха Изуна — часть того, что тот не отдаст. Вообще. Отнести к воде, усадить, подогреть воду коротким импульсом стихийной чакры, найти ковш, которым так удобно поливать тёплой водой — действия, которые можно делать и вовсе на автомате. Изуна под настроение любит проявлять заботу, вот так окружать ею, «сиди-я-всё-сделаю». И любоваться, ловя моменты: следящий за его действиями взгляд, реакцию на температуру воды, реакцию на аккуратные движения его рук, смывающих с тела следы. Ощущать под рукой тепло. Учиха осторожно трёт влажной губкой щиколотку Тобирамы, которую тот, судя по всему, недавно ломал, когда на его плечо опускается белая голова. Повернуться и обозначить лёгкое прикосновение к влажным прядям легко, что Изуна и делает. — Спасибо тебе, — тыкаются в плечо сухие губы, — я и не знал, какой ты… Учиха улыбается, легко-легко, солнечно, и возвращается к тому, что делал. Проявлять заботу — приятно, но когда её не просто принимают — но ценят, это наполняет теплом от пяток до макушки. Когда всё, что было — оказывается не зря. И только отмыв своего Сенджу целиком, он обнимает его, кладёт голову на плечо. — Спасибо, — выразить словами, за что, не может даже Изуна. За всё, наверное — за то, что принял его и таким, за то, что не отказался, за то, что сидит тут, рядом, в руках. Тобирама обнимает его — осторожно, медленно, гладит по спине широкими движениями. — Посидишь так же? Я хочу позаботиться о тебе. Тот медленно кивает, садится, это отчего-то пробирает. От того, насколько они похожи, сколько же всего было там, под ледяной маской сдержанности. То, что именно он видит всё новые и новые грани этого — настолько ценно, что не выразить даже тому, кто всегда интуитивно выражал любые эмоции. Его гладят по плечам, по голове, осторожно усаживают, и, казалось, отчего ему качаться, но позу, в которой можно расслабиться, он принимает с удовольствием. Тобирама ещё раз символически касается его губами, на этот раз — в щёку, и берёт влажную губку. В два движения подогревает воду, садится рядом, кладёт голову Изуны себе на локоть и тонкой струёй воды начинает поливать того, смывая усталость, кошмары, проблемы, всё наносное. Трёт губкой, разбирает волосы, осторожно заставляет того менять позы, пока Изуна не оказывается чистым, влажным, даже — подлеченным. Они оба чувствуют себя не просто умывшимися, а чистыми — от всего, что мешало, скрывало, искажало. От кошмаров и привычки лгать Изуны, от ледяной маски Тобирамы. Эмоции — не прорывающимися вспышками, а ровным потоком, прозрачным-прозрачным, чистым. И это ощущение настолько придаёт сил, что, кажется, возможно вообще всё. Но хочется — только остаться так. Касаясь, сидеть рядом, обнявшись. Отдыхая — потому что когда они покинут это убежище — им придётся вернуться в прежнее состояние. Эта чистота — для них двоих, но не для других. На руки Изуну подхватывает Тобирама, относит в ещё не осмотренный им уголок, где стоит несколько коробов. Из одного достаёт одеяло, в которое и заворачивает свою добычу, как в кокон. И, повинуясь его жесту, сам же присоединяется, забираясь в уютное гнездо, обнимая Учиху и давая тому вволю пообнимать его. — Посидим так? — просит Тобирама. — Ага, — кивает согласно Изуна, бодает легонько Сенджу в плечо. Какое-то время они сидят молча, в таком странно-непривычном уюте и спокойствии. А потом Изуне молчание кажется слишком затянувшимся, и он спрашивает. — Тобирама… А расскажи, что тебе нравится? — и тут же уточняет запрос. — Я люблю кошек, брат — хорошо приготовленного тунца и курить, а ты? — Я тоже люблю кошек, — улыбается Тобирама, — но вот брата они боятся, потому так и не прижились у нас. И море люблю. Такое, знаешь, чтоб галькой шуршало, — дует в затылок Изуне Сенджу, — оно красивое, и при солнце, и под тучами… А ты что любишь кроме кошек? — Люблю рассветы, начало нового дня. Солнце, которое медленно встаёт над деревьями и освещает первыми лучами лес. Люблю каллиграфию и рисовать, брат уже даже не ворчит, обнаруживая в бумагах очередной рисунок. Строгая гармония черной туши на белом листе — никогда не рисую на цветных, хотя и положено… — Изуна задумчив, его взгляд отчётливо плывёт. Мыслями он где-то там, на крыше их с братом дома, с очередным листком бумаги и походным письменным набором. Ему иногда хотелось, чтобы кто-нибудь разделил его мысли в такой момент. Тобирама задумчиво перебирает волосы Изуны. Почему-то представить его с кистью сложно, хотя и звучит естественно.  — Покажешь, как рисуешь? — даже не что, а как. Тут интереснее сам Учиха, а захочет ли он показывать что-то настолько личное, уже не та область, в которую Тобирама полезет, — а я не люблю каллиграфию. Я оружие люблю, холодное. И много-много цветных чернил, которыми черкать на бумагах, полных глупостей, — мечтательно жмуриться Сенджу, — и поверх глупостей рисовать цветными чернилами, схематично писать разные полезные схемы, рабочие. Ани-чан смеётся, что это мой способ иметь окружающих в мозг, вместо его дружелюбия. Изуна тихо смеётся «способу иметь окружающих в мозг» и отвечает. — Что рисую — или именно «как»? Впрочем, могу показать и то, и другое, если расскажешь, куда дел мои подсумки. — Я их тебе даже принесу, только попозже, ладно? Изуна кивает этому замечанию и продолжает. — Я люблю рисовать мирные сцены, иногда — растения или пейзажи. Люблю тренироваться на нашем с нии-саном полигоне, знакомом до последнего камешка, с каким-то чудом не высохшим от техник катона ручьём. Эти тренировки не только помогают держать форму или что, они возвращают меня мыслями в те времена, когда мы были детьми. Когда братья были живы, когда сенсей ещё был с нами, когда я таскал братьев к Такео-сану… Он был хорошим воином, но я запомнил его как человека, что собирал в своём доме клановую малышню и пересказывал хроники и истории из жизни, и делал это так, что его все слушали. Даже нии-сан, хотя он всегда упирался и говорил, что есть более полезные дела. Знаешь, когда он умер, я стал делать это за него. Потому что это — важно. — Такие вещи стоит просто делать, — улыбается Тобирама, — а ты любишь детей? Расскажешь что-нибудь потом? А я только печати рассчитываю, — смущённо улыбается Тобирама, — и на оружие наношу. — Дети — это будущее, — убеждённо говорит Изуна, и в его словах — не заученная истина, но искренняя убеждённость. — В детстве всё гораздо проще принять, проще открыться, они куда более живые, чем взрослые, что выросли и замкнулись в себе. Мне важно помогать им остаться живыми чуть дольше. А вот на вдумчивые исследования времени не хватает — дел всегда слишком много. И того, что нужно делать для клана, и того, что хочется сделать, чтобы отдохнуть. — С детьми у нас иногда Хаширама возится. Возвести игровой город за ночь? Подарить каждой девочке по цветочку, и каждой свой собственный, какого больше ни у кого нет? А я в это время коварно терроризирую наш Совет и пару ответственных личностей своими собственными развлечениями, чтоб на дурости времени не оставалось. Я тиран, садист и деспот, — вздыхает Тобирама и обнимает Изуну покрепче. Тот улыбается, целует его в висок. — У нас это почётная братова роль — вдумчиво зыркнуть на особо распоясавшихся. Но с большинством любителей дурить справляюсь и я. Собрал их в один отряд и выгуливаю туда, где они могут сбросить пар и не сорвать задание. Нии-сан шутит, что мне стоит выдать звание «смотритель дурдома», а потом сидит вечерами и долго курит, пытаясь не беситься от человеческой глупости. А вот все бумажные дела он делает сам, особые шедевры человеческой глупости хранит отдельно, говорит, чтоб напоминать себе всю глубину идиотизма отдельных личностей. — Подари ему набор папок, — шутливо-серьёзно советует Тобирама, — туда подшивать удобно. Именовать, чьи где косяки. И в длинные вечера зачитывать друг другу, или особо накосячившим — весь список прегрешений. Не знаю, как у вас, но вот огорчённое лицо ани-чана, укоризненно смотрящего на жертву собственной дурости, пока я им зачитываю все «перлы» работает как дзюцу сверхусилительного пинка. Местами даже мозги прорезаются. Изуна смеётся такому совету — Я даже сам ему их подпишу. С сопроводительным портретом одарённых. У нас, в силу специфики некоторых взаимоотношений, прорезаться у некоторых просто нечему. Ну, вот скажи мне, чему прорезаться у человека, который не Хаширама, способного вызвать Мадару на поединок на полном серьёзе? — Чудесный талант к становлению камикадзе? Склонность к рискованным миссиями? Фанатизм на Хашираму? — Вот второе — это точно, — фыркает Изуна и слегка мрачнеет. — У нас таких целая подборка — ведь неглупые сами по себе, пока брата рядом нет — даже с рискованных миссий возвращаются живыми. Но стоит рядом мелькнуть Мадаре — всё. Три года прошло, казалось бы, уже всем всё понятно, ан нет. А ещё я люблю смотреть, как танцуют девушки в кимоно. Но только те, что действительно умеют танцевать. На неумех я смотрю — и хочется каждую натыкать носом в ошибки и показать, как надо. Тему с идиотами Тобирама отпускает, слишком уж похоже на массовое гендзюцу или умелую агентурную работу, и вообще не его дело. Но вот кое-что его правда интересует. — А ты сам умеешь и любишь танцевать? — И умею, и люблю, но танцую редко. Правда, учился, как и многому другому, копируя шаринганом с профессионалов, — честно отвечает Изуна. — А почему тогда редко, жулик? — смеётся Тобирама, целуя затылок честной няши. — Я мог бы танцевать для одной подруги, но обычно она танцует для меня. Иногда — вместе, но повод выдаётся редко. А для других — не хотелось, — улыбается Учиха. — Вот как… А для себя? — Наедине с собой я либо на миссии, либо во сне, — пожал плечами Изуна. — Не до того. Просто не до того. Для танца нужна атмосфера, окружение, настрой. В походах я только рисую. — А поёшь? — больше из хулиганства спрашивает Тобирама, хотя ему и правда интересно. — Нет, — качает головой Изуна. — Петь и играть на музыкальных инструментах умел и любил отец в молодости, и я не хотел забирать у него это увлечение. У меня — свои, у брата — свои. — Рисование и каллиграфии, так? — Рисование и каллиграфия, да, — Изуна снова улыбается. — Это часть индивидуальности — иметь свои собственные увлечения. А ещё это часть… способа выражения чувств. Да, так будет точно. — Чувств? — вскидывает брови Тобирама. — Та же возня с хобби для меня сродни медитации — успокаивает и приводит в состояние действия. А у тебя? — Это способ выразить чувства, обдумать, очистить их от наносного. Ведь есть — глубокое, сильное чувство, а есть поверхностные эмоции. Они мешают порой понять и принять свои чувства, и когда я рисую — я очищаю сознание от эмоций, чтобы осталось только честное, глубинное, искреннее. Мадара в такие моменты идёт на охоту, подруга — танцует для себя в тишине или играет на кото… Красиво играет. Её приятно слушать. Тобирама тихо и необидно смеётся, обнимая Изуну удобнее, и кладёт подбородок тому на затылок. Интересно, таких Учих представить-то кажется невероятным, а вот существуют они где-то. — А ещё я как-нибудь обязательно познакомлю тебя с моим котом, — улыбается Изуна. — Он наглый, рыжий и крупный, но я думаю, ты ему понравишься. — Аегопогладитьможно? — не сдерживается Тобирама, и тут же смущается, — ну, кота то есть… Изуна улыбается этой несдержанности, легко чешет белую макушку. — Это у него спросишь, дастся он в руки или нет. Мне вот даётся редко — горделивая зараза! Нии-сан говорит, что мы с ним похожи. Так и должно быть, вообще-то. Призыв же. Но мне кажется, что даже я не настолько наглый! — Ну оно же пушистое же, милое, а ещё тёплое и живое, — оправдывается Сенджу, искренне любящий такие вещи, — а ты не наглый, ты милый, вот. Изуна улыбается, прячет лицо, делая вид, что просто потянулся поцеловать в висок, где отчётливо чувствуется под кожей жилка. В этом «милый» — много всего. Изуна не был милым. Он был привлекательным, был провокационным всем своим видом, был красноречивым, наглым и лживым, даже ребёнком. А вот для Тобирамы — милый. Без всего того, к чему обязывала выбранная им стезя иллюзиониста и дипломата. — Хочешь, призову его? — Если хочешь шевелиться, — говорит Тобирама, жалея, что не может мурлыкнуть на такое нежное касание, — я просто безумно люблю кошек, наверное. Возможно, тебя это тоже касается с твоим хвостом, — таки мурлыкает Тобирама. — Тогда как-нибудь потом, — почти неразборчиво отвечает Учиха, прижимаясь поближе, не желая демонстрировать своё смущение слишком явно. — Мне тоже слишком хорошо, чтоб двигаться, давно так не отдыхал, — признается Тобирама, натягивая одеяло повыше и укрывая клубочащегося Изуну. Какое-то время они ещё посидели в молчании, может быть даже долго — они оба не считали времени, но после необходимость поесть выгнала их из уютного гнезда-одеяла, а после неожиданно оказалось, что время, на которое они могли отложить все прочие дела, почти на исходе. Одетые, при оружии, Тобирама снова скрыл отросшие волосы хенге, Изуна стянул хвост шнурком — стоя на пороге скрытого убежища, они выглядели так же, как и всегда, но то, что осталось за их спинами, не было — и не могло быть забыто. Изуна улыбается легко и светло и ловит Тобираму за наплечник доспеха, наклоняя к себе. Долго целует, а отстранившись, улыбается. — Мы ещё увидимся здесь, — уверенно, обещанием. Может быть, нескоро — но обязательно. — А хвост ты всё-таки отрасти.