Выбор

      Около полудня у бара было не многолюдно. Все в гильдии заняты своими делами, а старик Римус у стойки мог отдохнуть и почитать залежавшиеся до поры до времени газеты. Двое наёмников — единственные, кто решился выпить в такой ранний час, и, чтобы не гонять старика, заказали сразу две бутылки имбирного пива, которое отхлёбывали прямо из горлышек, разбавляя хмельным напитком разговор.       В барном зале плескались тишина и спокойствие, пока в нём не появилась ещё одна личность. Такая белая, помятая после долгого сна и, отчего-то, очень довольная. — С добрым утром! — громко каркнула личность, усевшись на ближайший к парочке стул. — Отоспался? — ухмыляясь в щетинистые усы, спросил наёмник на соседнем стуле, такой же седой и красноглазый, как и его новопришедший товарищ, только у первого вдобавок по вискам тянулись неровные, широкие чёрные полосы. — Да-а, расправил кости, — проскрипел белый и от души потянулся. — Пока мотался по островам да через всё страну сюда пёрся, нормально спал ровно два раза. Старик, поставь и мне бутылку!       Несколько шаркающих шагов спустя недавно проснувшийся с наслаждением промочил горло горячительным. — Своя кровать милее девки, — процитировал народную мудрость усатый. — Только вернулись из гнездовища — те же ощущения. Черти что в последнее время творится. — Что тебя удивляет? Мы прокляты уже давно, под Джучи с самого начала пляшем. — Моя печёнка чует, что концы отдадим скоро, не к добру это… — Скажешь тоже! А если и подохнем, невелика потеря. Знал бы ты, как меня уже бесят извозчики с их клячами, а они только малая часть раздражающего человечества. Ну, что я пропустил? Выкладывай. — Сказать как есть, так вроде и ничего… Сначала дворец к награде призывал… — Ага, «ничего» так новость! — перебил белый. — Дай договорю, — осадил друга щетинистый. — Короче, нас наградили, а одной фаворитке взбрело в её ясную головку напроситься к нам, чтобы мы проводили её до Орлиного гнездовища. Не знаю, от какого такого послания свыше ей понадобилась потащить с собой бродячий балаган, но ладно, не в нём суть. Ты представь, там, в гнездовище, нашёлся такой типчик, кого вожак не стал перегрызать самолично и велел притащить сюда. Хоть убей, понять не могу, нафига. — И я не понимаю, — включился в беседу третий товарищ и собутыльник, до этого тянувший пиво неторопливыми мелкими глотками. Он выглядел большим и крепким мужчиной, но голос у него был приятным и мягким. Похож на Ванин       Один глаз скрывала чёрная полоса повязки, но лицо от этого не выглядело строгим или грозным, а оставалось доброжелательным и умным. — Глава не стал убивать врага по кровной мести, вообще пальцем не пошевелил, но приказал нам разобраться с ним и привести в логово как пленника.       Белый нахмурился, усиленно думая, но быстро сдался. — Дичь какая-то. — А я о чём, — поддержал щетинистый. — Пришлось повозиться, — та заноза ещё оказалась, дрался, пока ноги держали, — и досталось нам крепко. Но нам-то ничего, — затянулось всё быстро, — а ему ещё долго раны зализывать, на цепи-то. — Так ему и надо, — подытожил белый и припал к бутылке, но у одноглазого ещё было, что сказать. — Что интересно, наш пленник знал Джучи ещё до нас и до Чёрного Волка, скорее всего, он один из немногих, кто остался после январского мятежа. Судя по тому, что он говорил, он знал ту кухню во всех подробностях, но тогда ещё больше непонятно, почему его решели оставить в живых. — Забей, не наша забота, — косясь на Римуса в углу, белый говорил одно, а его выразительный пристальный взгляд, в котором плясали черти, гарантировал: «Погреем языки ещё на этой теме».       И вовремя он сказал нужные слова вслух. В следующее мгновение в столовую ворвалась энергичная и деловая, как всегда, Элиза Хедервари. — Йохан, Макс, доброе утро, и что бы ты ни сказал, Гил, сразу нет. — Но я хотел сказать, что сегодня ты особенно очаровательна, — ухмылка. — Не видели Марту? — девушка сознательно не замечала поползновений в свою сторону — тоже как и всегда. — Да вон она, — подал голос старик, указывая рукой в тёмную глубину обеденного зала. Там, ссутулившись, протирал столы хрупкий тощий силуэт в рабочем платье и фартуке, склонившийся над своей работой и занавесивший лицо остриженными до плеч волосами. — А не рановато ли нагружать её работой, — тон белого, оказавшегося Гилом, сменился на ответственный. — Ребёнок совсем недавно помирал на дороге от истощения, дала бы ей отдохнуть. — Я зверь, по-твоему? Разумеется, я и все остальные уговаривали её полежать и набраться сил, но она сама не захотела. Настояла на том, чтобы мы заняли её чем-нибудь, сказала, что хочет отплатить добром за добро. Ты думаешь, я отказала бы, когда такая милая, прекрасной души девочка просит? И не нагрузила её — поручила, что попроще. Бедняжку до этого совсем замучили работой, и она привыкла, чтобы руки были чем-то заняты. Брал бы пример! — А я и так пашу как ломовая лошадь, — гордо вскинул голову Гил, но о девушке не забыл и сразу обратился к ней. — Не забивай голову бредовыми идеями, гуляй тут, где хочешь, но бросай уже перенагружать себя. — Всё в порядке, мне не сложно, — тихий и тонкий, еле различимый голос. — Ну смотри, я тебя подобрал и на своём горбу притащил, помереть не дал, а дальше сама думай, — отмахивается, будто всё равно. — Ты когда заботливый, сразу на человека становишься похож, — заулыбался щетинистый Макс. — Ой, отвали.       Элизе же уже надоело стоять без дела в обществе неотёсанных алкоголиков, и весь её решительно серьёзный вид демонстрировал желание поскорее уйти из бара. — Марта, пойдём, девочки подыскали тебе одежду: померишь, выберешь, что тебе подойдёт. У тебя же совсем ничего нет. — Хорошо.       Девушка аккуратно прибрала тряпку под стойку и несколько скованно подошла к охающей и причитающей Хедервари, а затем последовала за ней. Только подолы их юбок успели скрыться, как Макс поддел Гила локтем. — Что, у папочки дочку мамочка увела? — Да пускай возится, мне-то что? Я в бабские дела не лезу. — Но ты, как спаситель, теперь в ответе, и этого уже не отменить, — рассудил Йохан, всё также мирно попивая из горлышка. — Нянька из меня никакая, у Лизы лучше выходит, — буркнул Гил и тоже сделал большой глоток. — Я же не обязан повсюду за ней таскаться. Будет кто обижать или приставать — разберусь, а с остальным сама справиться — немаленькая уже. — Ну вот, теперь ты похож на настоящего мужика! — Да отвали уже! Я всегда настоящий мужик.       История бедной Марты, замерзающей на позднем снегу и найденной Гилбертом Байльшмидтом на обочине главной дороги, ошарашила и взбудоражила Чёрного Волка. Сироту избивала и изживала со свету жестокая мачеха, и дитя больше не могло оставаться в своём доме: она ушла одна, через лес, без пропитания, в тонкой и ветхой одежде, и так блуждала три дня, пока не выбилась из сил.       «Люди забыли про милосердие!» — говорили одни. «Как ей ещё удалось выжить?» — в полголоса переговаривались другие. «Чужих детей стервы никогда не жалеют» — желчно восклицали третьи. Гильдия роптала сочувственно о девушке, с осуждением к мачехе и злой стороне мира в целом. Многие горели желанием хоть как-то помочь. Новость разошлась рябью по воде, поднимая из глубин горький осадок, но уже постепенно начинала затухать.       У каждого здесь за спиной тянулась, вилась и ломалась своя тяжёлая судьба, и ещё одна несчастная душа нашла приют среди других глубоко несчастных душ, только и всего.       Нормально, хорошо, по совести сопереживать и стремиться помочь тому, кто испил из той же чаши горя, чьи шрамы и раны знакомы и болят, как свои.       В отведённой тесной комнатке с одним узким окном, где едва умещались кровать, шкаф, рукомойник-умывальник с тазом под ним, тумбочка и квадратик зеркала на стене над ней, Марта раскладывала вещи. Ей их отдали достаточно много — не только одежду, но и всякие другие нужные мелочи: гребень, заколки, мыло, полотенце и многое другое, что нужно приличной чистой девушке, будь она хоть хозяйка, хоть служанка. Пустая, по существу, комната, в которой Марта провела болезненные день и ночь, понемногу наполнялась жизнью с искренней помощью неравнодушных.       Расставив несколько баночек с самодельной косметикой как последний штрих, девочка закрыла дверцу тумбочки и, выпрямившись, взглянула на своё отражение в зеркале. Из него глубоко впавшими в глазницы глазами смотрело серое, осунувшееся лицо. Белобрысые неприбранные волосы свисали сухой соломой, занавешивая лоб и глаза, мерцающие бледно-голубой стальной кромкой из-под чёлки. Жалкое, жалостливое зрелище. То, что надо.       Альфред ещё никогда раньше не чувствовал себя настолько лживой, лицемерной тварью, хоть поводы до этого были серьёзные. Но кому больше всего доверяют, кому многое прощают, кого со временем меньше всего замечают и за кем меньше всего следят? На все эти вопросы один ответ — за слабыми и беспомощными. Никто из сильных оборотней и закалённых жизнью наёмников не будет ожидать подвоха от тщедушной девочки сироты. А бедным, обиженным жестоким миром сироткам, главным героиням волшебных сказок со счастливым концом, охотнее всего сопереживают сентиментальные девушки и женщины. Даже самые склочные из них смягчаются от пробуждающегося нежного материнского чувства.       Дядя подобрал для воспитанника самую подходящую роль, благодаря которой лазутчик может остаться неузнанным при полной свободе действий.       Останься Ал при своей тени, ему было бы нестерпимо противно. Одно дело водить за нос посторонних простофиль из малознакомых гильдий, чьих названий юный главарь даже не запоминал, и совсем другое — играть на чувствах хороших и крутых ребят, с которыми выбирался из самых головокружительных передряг, с которыми неописуемо весело проводил время и которых знаешь вплотную. Но тень Артура ничто из этого не волновало. С ней ничто не скребло внутренние стенки грудной клетки, с ней неважно, какими способами добиваться цели, тем более, когда способы самые эффективные. И если нужно прикинуться девушкой и стать самым жалким созданием, чтобы и Ваню спасти, и Джучи сместить, то всё в порядке. Ничего, что красивое и сильное тело высохло и истощилось до костей, изменилось до неузнаваемости, и собственная живительная магическая сила из него ушла вместе с родной тенью к дяде, а его тень теплилась мизерным запасом магии. Это временно, пройдёт, и пусть потом потребуются долгие месяцы восстановления. Воспоминание о прошлом «я» мечется и трясётся от страха, малодушно паникует от мысли, что что-то может пойти не так, и всё рухнет, но на задворки сознания сейчас лучше внимания не обращать. Нужно забыть об Альфреде, он сейчас не здесь, он далеко, бродит по горам и лесам, выполняя заказы, а здесь только Марта. Бедная, несчастная, не вызывающая ничего, кроме жалости. Аж слёзы наворачиваются (нет).       Удивительно, как пара заклинаний может изменить и обратить в совершенно другого человека. И в какого маниакального энтузиаста может превратить Артура тень племянника. От воспоминания о том, с каким удовольствием он колдовал, всё перекраивая и переворачивая с ног на голову, при этом не переставая хихикать в кулак, до сих пор жутко. А уж с каким удовольствием он самолично отправил Ала к Чёрному Волку и оставил на полпути без всего, когда до нужного места добираться нужно было два дня, о-о… Что сказать, правдоподобие требует жертв.       Но пусть так.       Пусть он следит из головы, лезет во всё и контролирует на расстоянии, так будет проще, Ал не останется с Мартой один на один. Просто нужно поскорее со всем расправиться. Узнать, где держат Ваню, какова обстановка в гильдии, что нужно подтолкнуть, дабы цепная реакция пошатнула старого вожака и привела на его место нового.       Ничто теперь Ала не разубедит в том, что его дядя — холодная расчётливая сволочь. Изнутри видно и понятно всё. — Ну что, Марта, займёмся грязной работой? — из зеркала прорезалась кривая усмешка и тут же потухла.       Шуршание шагов, дверь из комнаты открылась и затем мягко захлопнулась. Весь день ещё впереди, надо выпросить побольше работы, подслушать больше сплетен и разговоров. Тот, кто владеет информацией, — владеет миром и смеётся последним; ради такого не жаль приложить усилий и перетерпеть унизительную роль.       Всё во благо.