хромофобия

      На её скулах лежат тёмно-серые тени — почти такие же, как под глазами. И дело не только в скулах — черты лица вообще заострённые и словно озлобленные. Хотя это слишком громко сказано — они скорее больные. Больные и измученные. Волосы тусклые — из насыщенного русого превратились в какие-то пыльные, и вода эту пыль уже не смывает. Последствия пожара, может быть. Но на это, конечно, внимание обращают в последнюю очередь.       Главное не забывать вплетать в них белые перья.       Это совсем не сложно. Может быть, даже симпатично. Перья воздушные, и чуть колышутся от каждого дуновения. Но сейчас она почти с яростью снимает чёртовы заколки с прядей.       Вообще, отличительный знак — глупый. Почти такой же глупый, как белая футболка, надетая на ней, поверх которой натянута белая толстовка.       Белый цвет — хреновый выбор для войны. Войны, которая продолжается уже не один год. Особенно если никто сдаваться не собирается.       Её ключицы такие острые, что кажется, будто можно порезаться, проведя по ним пальцами. Но она проводит, сжимая рукой шею, пока дыхание не восстанавливается окончательно и жжение в горле перестаёт быть таким сильным от бега и пропитанного дымом воздуха. Вдалеке ещё горит синим пламенем лес. Она усмехается: горят уже не города и леса. Горит будущее, о котором ещё лет девять назад с надеждой говорили по телевизору. Пожары в последнее время всё чаще, и тем лучше — чем больше людей убьёт огонь, тем меньше убьют другие люди.       Она мало что помнит из нормального времени. Ей семнадцать, и она должна была быть совсем не такой. Ей семнадцать, и она не должна была потерять всю семью ещё в двенадцать. Её не должны были вытаскивать из-под обломков многоэтажки еле живую.       А по ночам ей всё так же снятся самолёты. Детские мечты улететь в тёплые страны сменились другими — улететь от этой войны. Проблема в другом: теперь самолёты всегда скидывают бомбы, и при их виде люди бегут в бомбоубежища, а война охватила весь мир, истребив половину человечества. А может, уже больше половины — с новостями и общением напряжёнка. Не то чтобы Интернет пропал совсем — просто доступ ограничен.       Она стягивает толстовку и кидает на невидимки с белыми перьями. За ней летит и ненавистная белая футболка, и на худом до мурашек теле начинают играть блики заходящего солнца, так до безумия оттеняя чёрный лифчик и выделяющиеся рёбра. Синие потёртые джинсы из плотной ткани противно облегают ноги, и она бы рада снять и их, но когда в любой момент на тебя может напасть представитель другого клана, надежды поваляться на траве под солнышком нет. То, что на плечах появится несколько веснушек от солнца, как бывало раньше — и так слишком большая радость.       Она приходит на это место часто, и всегда одна. Раньше тут, кажется, было кладбище, но несколько упавших бомб всё давно исправили — воронки, словно язвы, покрывают равнину. За несколько лет всё-таки пробилась трава. Из окон многоэтажек, что уцелели и временно приютили выживших после пожара жителей соседнего города, для которых так же временно нет места в бункерах, поле невидно, и это радует. Мало ли что можно подумать, увидев там одинокую девушку, на которой даже отличительной чёртовой белой одежды нет?       «Твари» не ходят в белом.       Толпа — именно толпа, а не общество — называет противоположную сторону «тварями». А разве они чем-то отличаются от вас? Тем, что поступают разумнее, нося одежду тёмных цветов? Её хотя бы в темноте не видно. Да и вообще, она уже говорила — глупый отличительный знак. И тем не менее, «твари» — название режет по ушам — никогда не позволят себе нарушать этот странный дресс-код. А вот её сторона даже то, что осталось от многоэтажек, начала красить в этот хренов белый цвет. Толпа ведёт себя как стадо даже во время войны и на грани вымирания всего человечества. Придумал какой-то псих — подхватили все.       Кстати, твари — надо бы заменить это слово, даже «фашисты» столетия назад звучали не так ужасно — ведут себя куда разумнее. Они тратят силы не на никому ненужную покраску домиков, которые, на минутку, могут взорвать в любой момент, а на более полезные дела. Шить одежду, собирать овощи со скудных, но всё-таки приносящих урожай, полей, в конце концов, заводы тоже не простаивают — для каждого есть дело. Еды у них куда больше, да и по вооружению давно вырвались вперёд. Они не сидят на разбитых кладбищах, где тут и там валяются человеческие кости. Хорошо, что спустя столько лет от них уже не тошнит.       На пару минут она откидывает волосы с плеч и падает на спину, ощущая той щекочущую траву, жмурясь от светящего солнца. Вытаскивает уже с трещинами по экрану старенький смартфон, очень тихо включая музыку. Вряд ли кто-то услышит, включи она её на максимум — отсюда хорошо видно всю равнину — просто громкая музыка болью отдаст в груди, напоминая о прошлом, когда мелодии не резали слух.       Цой допел «Солнце»* хрипловатым голосом, и она встаёт, быстро натягивая одежду на худое тело, где тут и там виднеются синяки и выпирают кости, и уверенно шагает обратно. Показывает пропуск человеку в белой толстовке и с автоматом в руках на входе в бункер — она забыла его имя. Тот, не снимая медицинской маски с лица, вопросительно кивает, и она отвечает: — Кая, 316 блок, — а после заходит в подземелье, даже не глянув на охранника.