Without hands

      Дорожка у дома номер сто восемь уже полностью покрылась тонким слоем снега, что не скажешь о крыше. На окнах мороз нарисовал свои узоры, переливающиеся в тусклом свете камина, где тихо потрескивали дрова.       Реджина сидела в кресле, удерживая в руке бокал, медленно поворачивая его и создавая в содержимом воронку, и смотрела в одну точку. Сегодня она пьет вино, совсем неуверенная, что морозит ее от холода улицы.       Как давно это началось? Ей уже и не вспомнить. А, может, и не забыть.       Миллс зарывается пальцами свободной руки в волосы, взъерошивая, а затем, впиваясь ногтями в кожу головы, шкрябая, сжимая пряди, словно пытаясь выгнать непрошеных гостей. Это случилось относительно недавно, но она так устала, словно ад длится годами.       Хочется смеяться. Громко и дико, словно сумасшедшая. А, может, она уже стала ею. Вся жизнь — сущий ад: с самого детства и по сей день. Наивно было полагать, что счастливый конец — это не выдумка глупцов. То короткое время, когда ей было позволено чувствовать себя женщиной — впервые за всю жизнь — завершилось.       — Нет, нет, нет, — шипит женщина. — Боже, пожалуйста.       Но это неизбежно. Картинки прошлого всегда посещают ее сознание, как бы королева не сопротивлялась, рано или поздно ей вновь придется посмотреть короткое кино о новой потере.       — Проклятье, — ругается она.       И ей нисколько не стыдно, что в голове вновь всплывает образ Робина, который клялся в своей неземной любви. И она думает, что глупец мог бы доказать подлинность своих чувств и ринуться в бой до того, как это сделает Свон. Во всех этих мелодрамах и сказках, где принц клянется в любви своей принцессе, так и происходит. За исключением того, что Робин не принц, а обычный лесной воришка, и того, что она не принцесса, а королева. Вдобавок, еще и Злая. Даже, если это уже давно не так.       Реджина делает глоток и размышляет, может ли добавить в список исключений и то, что они не в мелодраме. Наверное, нет. Поскольку она не знает, как еще можно охарактеризовать глупый поступок шерифа, перенятый явно из какого-нибудь фильма в духе любви и героизма.       На стекле появляется новый узор, а перед глазами мэра — возобновляется показ.       Будто он прекращался, — думает женщина, снова делая глоток из бокала.       Вино кисловатое, но ей кажется, что в горле оседает горечь. Глупая Эмма Свон, принявшая на себя ее проклятье, взявшая в свои руки Тьму. Добрая, заботливая, любящая, сильная духом и телом Эмма Свон, превратившаяся в монстра.       Вместо поцелуев поутру — Реджина гладит холодную вторую половину постели, на обеды уже не спешит домой, а по вечерам гасит во всем доме свет, погружая себя во тьму и отчаянно надеясь, что ее будет достаточно, чтобы заглушить ядовитый привкус Тьмы внутри Свон.       Впервые она ощущает себя в постоянной опасности в своем же городе. Две недели назад это толкает Миллс на отчаянный поступок, и она отсылает Генри вместе с Мэри-Маргарет и Дэвидом в Нью-Йорк. Смехотворная попытка уберечь подобие своей семьи.       Она по-прежнему раздражается от мыслей о Бланшар, но теперь не питает к ней ненависти. Какое-то странное терпение и краткие порывы уберечь.       И, конечно же, Реджина знает, что Темная может передвигаться и сквозь города, но также прекрасно знает, что пока находится здесь, в Сторибруке, Эмма никуда не пойдет, не оставит ее. Будет наблюдать, следовать по пятам каждый день и наслаждаться пугающим эффектом, который производит на мэра, стоит им остаться один на один.       Иногда Свон пугает ее до чертиков, появляясь где-то за спиной. Она приходит мягкой поступью, шагая так тихо, что даже самое чуткое на слух создание не сможет услышать. Ее черный наряд идеально прилегает к телу, обнимая каждый изгиб, а неестественно бледная кожа придает жесткости и без того острым чертам лица, появившимся из-за несвойственной женщине худобы.       Иногда она предупреждает о своем приходе заранее морозным сквозняком или внезапно расцветающими из «ниоткуда» черными розами по стенам. Она приходит только тогда, когда желает, но чаще всего по ночам, когда стихают звуки улицы и мир вокруг засыпает.       Ночь — время Тьмы.       Приходит и бросает на Реджину такие взгляды, словно та лишь мебель, часть декораций ее временной локации. Но Миллс знает — Эмма зависима. Она, словно наркоманка, возвращается раз за разом, нуждаясь в единении их тел, пытаясь утолить жажду прикосновений, и ее совсем не заботит, насколько холодны ее руки и болезненны касания.       Все их разговоры короткие, наполненные ядом и злобой. Каждый такой раз мэр старается давать отпор, делать вид, что все под контролем и это не ее кожа покрывается мурашками, когда ледяные пальцы Эммы касаются смуглой кожи, поглаживая подушечками запястья. Поцелуи Свон жалят, одновременно заставляя таять под новой тайной сущностью и поражаться тому, насколько же она изменилась.       Руки Темной оставляют отметины и метки, словно крича «моя». Ее пальцы всегда входят грубо, подчиняя себе тело и разум, вырывая из горла стоны. Реджине даже кончить не всегда удается, поскольку новой версии Эммы больше нравится играть и мучить.       Пристрастившейся к мягкости простыней и ласкам после секса Миллс не удается привыкнуть к новым правилам, и оставленная лежать на холодном полу гостиной с коротким поцелуем в щеку, она сворачивается в клубок и молча глотает слезы.       Слабость, которой не награждаются королевы.       Бокал в тонких пальцах пустеет, и Реджина на секунду вырывается из своих мыслей, чтобы наполнить его вновь.       Она думает, что сказала бы Кора, увидев ее такой.       Слабости не место в моем доме! — слышит мэр в своей голове.       Но вспомнить о былом величии и силе не может, будто и не было в ее руках сотен сердец, что развеялись по ветру пеплом, будто не было побед в войнах и новых завоеваний. Похоже, что это и вовсе была не она, а та жестокая женщина из книги сказок, которую так любил Генри.       Реджине становится противно. Хочется кричать и бежать, и крушить все на своем пути. Она ненавидит себя за слабость. Она хочет Эмму Свон. Хочет ее шерифом и хочет Темной. Чувствовать в своей жизни, в своей постели, в своем теле.       В дверь стучат. Нет, скорее гремят, будто пытаясь ее выбить. На дворе глубокая ночь, на часах без пятнадцати три, и Миллс знает, что это не Эмма.       Желания открывать нет, но и посетитель не сдается, по всей видимости, начав тарабанить по, и без того видавшей виды двери ногой. Вздохнув, она ставит бокал на кофейный столик и встает с кресла, оставляя тонкий плед остывать, и плетется к двери.       На пороге стоит Робин. И судя по запаху, исходящему от его тела, вдрызг пьяный. С минуту он смотрит на женщину перед собой, словно впервые видит, а затем протягивает руку, желая дотронуться до щеки. Реджина вздрагивает, отшатываясь, и рука замирает на полпути, медленно опускаясь вниз.       Робин продолжает смотреть, иногда открывая рот, чтобы что-то сказать, но не находя нужных слов, вновь закрывает. Его пьяный мозг затуманен, а заученная и отрепетированная несколько десятков раз речь, забывается.       — Робин, — наконец, собравшись с силами, произносит Миллс, пытаясь подтолкнуть его к чему-то.       Она складывает на груди руки и смотрит своим фирменным испепеляющим взглядом. Хотя, наверняка, он уже и лягушку испугать не способен. В нем больше нет жесткости и стали, лишь безысходность.       Зачем бы он ни пришел, ему лучше уйти. Сейчас, быстро, навсегда. Но лесник продолжает молчать, раздражая этим хозяйку дома, на пороге которого посмел появиться.       — Робин, я не знаю, зачем ты пришел, но тебе пора, — Реджина опускает руки и делает шаг назад, собираясь скрыться за дверью.       — Подожди, — вдруг вскрикивает мужчина.       И тогда его личная плотина прорывает. Он говорит. Говорит много, бессвязно, местами совсем не понятно, взахлеб, даже не пытаясь поймать воздуха, словно от этого зависит его жизнь, и Миллс начинает чувствовать подкатывающую к горлу тошноту.       Как он смеет стоять на ее пороге и говорить о своей любви. Как смеет, после того, как готов был отдать на растерзание Тьме. Как смеет стоять весь абсолютно прежний, когда она потеряла Эмму.       — Ты нужна мне, — заканчивает Робин и смотрит в глаза с надеждой.       Ну, вот и добрались, — думает Миллс.       Она нужна ему. Вот и вся любовь. Нужна для чего, хочется спросить ей, но это и не приходится делать. Мужчина делает шаг вперед, наваливаясь на дверь, чтобы открыть ее полностью, а затем прижимается к мэру, вдавливая в стену. Его грязные руки замирают на стройной талии, а губы пытаются прижаться к пухлым губам напротив. Но Реджина отворачивается, обдутая его мерзким дыханием.       Тогда он прижимается щекой к ее шее, а затем пытается поцеловать или укусить. И Миллс, словно приходит в себя, отталкивая лесника прочь. Это не Эмма, это не те прикосновения, которые нужно терпеть и от них отнюдь не учащается сердцебиение. Сколько бы ни было больно от холода, которым Реджину обжигает Темная, она желает ее прикосновений.       — Пошел вон, — грубо кричит мэр и выталкивает мужчину за дверь, поражаясь внезапно найденным на это силам.       Робин кричит в ответ, пытаясь ворваться обратно, но сила ее толчка такова, что он пятится, оступаясь на пороге и падая на землю. Это дает женщине дополнительное время, чтобы захлопнуть дверь. Лесник ругается, пытаясь подняться на ноги, а затем возвращается к двери, принимаясь вновь тарабанить по ней со всей силы. Реджина стоит по ту сторону, не двигаясь, и Робин, кажется, устает.       — Сука Темной, — злобно кричит он и уходит.       Миллс смеется, понимая, что лесник чертовски прав. Она качает головой и направляется обратно в гостиную, к пледу и бокалу вина, что едва успела пригубить. Она чувствует, как внизу живота все сжимается и вновь смотрит на часы — три десять.       — Опаздывает, — хмыкает мэр, прекрасно зная, что Темная никогда не опаздывает.       Это слово вообще не возможно по отношению к ней.       Реджина покорно садится в кресло и ждет, делая сразу три крупных глотка вина. Перед глазами все немного расплывчато, а в комнате внезапно становится душно.       Выдрессировала, — невесело усмехается мэр и вновь бросает взгляд на часы.       Эмма никогда не приходила позже трех ночи, а последнее время только в это время и являлась. Разумеется, Реджина привыкла к тому, что неизменно происходит в данное время ночи. И сейчас, когда Свон не было, а внизу все пульсировало, она начинала злиться, прекрасно понимая, что будет наказана за свою дерзость.       Но разве может кто-то отобрать у нее право злиться на саму себя? На предательское тело и разум, что кричали, просили, молили каждую минуту, что текли настолько медленно, будто их удерживали невидимые путы, не давая сдвинуться с места и завершить прошедший миг.       Раздраженно рыкнув, Миллс опускает бокал на столик и рывком расстегивает ширинку, просовывая руку сразу в нижнее белье. Максимально грубо, как это делает Темная. Положение не совсем удобное, поэтому ей приходится немного сдвинуться вниз, отчего съезжают и расстегнутые брюки, освобождая больше пространства для действий. Два пальца без предупреждения резко проникают в лоно, пытаясь сохранить былой запал, но получается как-то не так, ощущения смазанные и от этого хочется расплакаться. Перед глазами стоит Темная. На ее лице усмешка и от досады у Реджины по щеке течет слеза. Она чувствует себя одновременно уязвимой, и злой, и готовой кричать, разбивая все на своем пути.       Она не оставляет попыток настроиться на нужную волну, шире раздвигая ноги — насколько вообще это возможно, будучи одетой не в самые удобные брюки — и грубее двигая рукой, но ничего не происходит. Там по-прежнему пульсирует, однако движения не приносят облегчения. Такое ощущение, что она вообще стоит в стороне и наблюдает за какой-то другой Реджиной, отделившейся от нее. И вот той подделке хорошо, пока оригинал сгорает от ожидания в агонии.       — Чертова Темная, — шипит мэр, ничего не получая, и вынимает руку.       Она встает с кресла, не удосужившись даже подтянуть штаны, не то, чтобы застегнуть. В итоге, они спадают до щиколоток раньше, чем женщина добирается до лестницы. Раздраженно фыркнув, она замирает на месте, яростно тряся то одной ногой, то второй, пока не выбирается из штанин, и возобновляет свой путь наверх.       Ее больше не волнует время. Она вообще не смотрит на часы, хотя на них уже три сорок пять и ей бы давно пора быть в своей постели, как когда-то в былые времена. Былые времена, которые, скорее всего, уже не вернуть.       Реджина входит в ванную, избавляясь от остальной одежды, и направляется к душевой кабинке, путь к которой пролегает мимо зеркала. Словив мелькнувшее отражение, женщина делает шаг обратно и замирает, внимательно рассматривая свое лицо: посеревшая кожа, синяки под глазами и утративший блеск взгляд. Стандартный набор эмо-боя, что само по себе хуже тупой эмо-девочки.       Миллс испускает смешок, вспоминая, откуда она вообще могла узнать такие выражения, но в голову ничего не лезет, и она прикасается пальцами к зеркалу, стараясь ощупать отражение. Затем, будто вспомнив, зачем пришла сюда, смазывает рукой по холодному стеклу и таки становится под душ, не удосуживаясь прикрыть шторку и прекрасно понимая, что на полу останутся лужи.       — Ты снова пила, — раздается сзади, когда брюнетка тянется к крану.       Она надеялась быть готова к внезапному появлению Свон, постоянно тренировалась и закаляла свою реакцию, но и в этот раз ничего не меняется — женщина вздрагивает, буквально подпрыгнув на месте.       — Боже, Свон… Прекрати так появляться, прошу тебя, — обреченно стонет Миллс.       — Неужели я напугала тебя? Опять? — Темная шагает ближе, пока Реджина оборачивается и вжимается в холодную плитку спиной.       — Так ты снова пила, — и это вновь не вопрос — констатация факта.       — Не надо, — мэр зажмуривается.       — Что не надо? — спрашивает Темная. — Неужели не соскучилась?       Эмма вдыхает аромат, витающий в воздухе — запах ванных принадлежностей, алкоголя, страха и возбуждения.       — Соскучилась, — вновь констатирует она.       — Эмма, — пищит мэр, ощущая на животе ледяные пальцы.       — Ее больше нет, — Свон подходит ближе и включает воду, не заботясь о новом кожаном костюме.       Внезапно до ее нюха доносится новый аромат. Непонятный. Он не принадлежит ни Реджине, ни этому дому, ни ей самой. Эмма делает еще один шаг, прижимаясь к дрожащему то ли от прохлады, то ли от страха — а может и всего сразу — телу. Утыкается носом в шею и принюхивается.       — Он был здесь.       — Эмма…       — Она ушла, — Темная выходит из-под струй и окидывает Миллс холодным взглядом. — Ты слишком часто вспоминаешь о том, что было раньше, — презрительно фыркает она.       И это, кажется, последняя капля. Она падает вниз и бомба взрывается.       — Возможно, потому, что мне не достаточно «сейчас».       — Думаешь, с ним будет лучше? — спокойно спрашивает блондинка, приподняв бровь.       — По крайней мере, его прикосновения не холодят мое тело, сковывая душу ледяным ужасом от страха будущего.       — Но его прикосновения и не заставляют дрожать, изнемогая от желания, не так ли? — усмехается Свон. — В твоем внезапно подобревшем сердце столько надежды и любви ко мне, что можно умереть от радости. И прежняя я именно так бы и поступила, верно? В тебе же до сих пор живет вера в то, что она вернется, не так ли, Реджина?       — Вот только она не ты, — всхлипывает брюнетка.       — Верно. Я не она. Я новая, улучшенная версия.       — Безжалостная и злобная, — впиваясь ногтями в бедро, отвечает мэр, собирая всю волю в кулак и отчаянно пытаясь дать отпор, не сломиться под холодным, пустым взглядом.       — Неужели, сама Злая Королева говорит мне о злости, — смеется Темная.       И Миллс кажется, что такого она не слышала никогда. Звук, вылетающий из горла Эммы способен напугать даже самого бесстрашного и дикого зверя. Смех, которому даже ей в былые времена было не научиться. Внезапно спина начинает жечь и женщина отскакивает от стены, с ужасом понимая, что та покрылась толстой морозной коркой.       Нужно что-то сказать, — пролетает в темноволосой голове. — Нужно дать отпор и вырваться из оков.       — Ее нет. Она ушла, — повторяет недавние слова Свон Реджина. — И Эмма ушла. А того, что стоит передо мной мне отчаянно мало и невыносимо много, поэтому на мне его запах. Он прикасался ко мне, и это было тепло и в сто крат приятнее одного твоего взгляда.       Темная отшатывается, и Миллс хочется продолжить, но замирает в оцепенении, глядя в немигающие глаза блондинки, по щекам которой сбегают две крохотные слезинки.       — Я дам тебе больше, — твердо говорит Эмма и внезапно уходит.       Без криков, попыток подчинить и сделать своей ту, которая давно ей принадлежит.       Мэр выдыхает, делая шаг назад и прижимаясь ладонью к стене, не обращая внимания, что она все еще невыносимо холодная. Сердце стучит быстро-быстро, а из глаз брызгают слезы. Она прекрасно понимает, что утром Робина найдут в какой-нибудь канаве, убитого одним из самых жестоких способов. А, возможно, и вовсе не найдут. Но ей не стыдно. Ей ни капли не стыдно и это приводит в еще больший ужас, сковывая тело цепями.       Злая Королева, — доносится до уха голос Темной.       И звучит это, словно наваждение, отчего Реджина дергается, оглядываясь по сторонам, хоть и не видит ничего из-за застилающей глаза пелены. Она не помнит, как вышла из ванной комнаты, как добралась до спальни и забралась в постель, не удосужившись даже вытереться.       Она даже не смогла бы определить, сколько пролежала на одном месте, не двигаясь и дрожа, словно осиновый лист.       Они жили в постоянном страхе, постоянной борьбе, бегстве, боях, где нужно было бороться изо всех сил, чтобы выжить. Это было настолько привычно, что стало образом жизни, возможно, даже ее смыслом, но последняя битва украла все. Битва, из которой невозможно было выйти победителем, какой бы путь они не выбрали.       Тьма опустилась откуда-то сверху, никто не мог определить, когда она пришла, раскрыв руки для объятий, в которые угодила Эмма. Она быстро и эффективно лишила Спасителя былой жизни, подчиняя себе разум и тело. С того момента не было места теплоте в сердце Свон, нежности в постели Реджины и Свету в огромном особняке. Тьма пожирала все на своем пути.       Тело Миллс пробила новая волна дрожи, заставляя перевернуться на спину, а затем медленно принять сидячее положение, соскользнув вниз в попытке встать на ноги, но потеряв равновесие, она падает на пол. Дыхание сбилось, а стук сердца отдавался громким эхом в ушах.       Женщина тихо вздыхает, продолжая подниматься на ноги, чтобы пересечь спальню и вцепиться руками в подоконник. Ее шаги тихие, но тяжелые, словно бы ноги не повинуются больше своей хозяйке. Реджина входит в лунный свет, что врывается сквозь не зашторенные окна и кажется намного ярче обычного, наверное, из-за лежащего повсюду снега.       Бледное, припухшее от слез лицо, глядящее на нее из отражения в стекле, было таким чужим и страшным, что она вновь начала дрожать.       Руки сжались в кулаки, пытаясь привести разум в рабочее состояние. До утра оставалось не так уж и много времени.       Ее попытки взять себя в руки провалились спустя несколько мгновений, когда перед глазами появилось лицо Эммы. Не Темной, а Эммы, ее шерифа, Спасительницы, Мисс Свон, в конце концов.       — Эмма? — не сумев совладать с собой, прошептала Реджина, роняя слезы.       Блондинка легкой поступью прошлась по комнате, замирая у большой кровати, будто приглашая женщину лечь. И та повиновалась, мягко приближаясь, боясь оторвать взгляд. Легла в постель, укрывшись одеялом, и продолжила смотреть в медленно выцветающее изображение. Ее собственную голограмму.       Она знала, Эмма все еще с ней, все еще рядом. Кем бы ни было это существо, что приходило к ней каждую ночь, Эмма находилась внутри. Любила и страдала вместе с Реджиной, боролась и пыталась победить.       И каким бы ни был завтрашний день, Миллс понимала, что не сможет сопротивляться новому приходу Темной. А в том, что та придет сомнений не было.