Черик навсегда...

Пролог …о крыльях, предательстве и гневе, что сжёг лес до корней. Болото было живым. Оно дышало, шептало на своём языке и следило — сквозь туман, сквозь папоротник, сквозь ветви. Здесь не было случайных гостей. Только те, кого впустили. Он стоял посреди чёрной воды, босыми ногами утопая в мягком иле. Раньше здесь цвёл светлый клевер. Раньше здесь пели птицы. Теперь — только холод. Только тьма. Только он. Эрик. Фей, чьё имя не произносили вслух. Чудовище, как шептались в соседнем королевстве. Колдун. Убийца. Забытый. Преданный. Крыльев больше не было. Он чувствовал их — как фантомную боль. Лопатки сжимались от тяжести, которой больше не было. От пустоты. От предательства. Себастьян Шоу был другом. Братом. Тем, кому он показал свет болота. Тем, с кем делил небо. С кем смеялся. С кем мечтал. А потом — сон, снотворное, боль. Рывок. Всплеск. Кровь. И тишина. Шоу не убил его. Это было бы честно. Он забрал только крылья. Только силу. Только душу. С тех пор лес потемнел. Озёра стали чёрными. Мосты — гнилыми. Эрик — жестоким. Он восседал на троне из корней, с рогами, пронизанными светом луны, и с глазами, в которых умерла весна. Вместо слов — шепот ветра. Вместо жалости — холод. До тех пор, пока ворона не упала в воду у его ног. И он не спас её. И не превратил в человека. И не дал ей имя — Рейвен. И не понял: даже в самых мрачных болотах может жить пепел света. Болото шептало дождём. День был серым, как зола после пожара. Листья капали, небо стекало, мир дышал тягучим туманом. В воздухе чувствовалась магия — не хищная, но усталая. Болото спало. Болото жило. Болото хранило своего хозяина. Эрик сидел на скале посреди воды — как статуя, чёрные одежды прилипли к телу. Капли стекали по изгибам рогов, лоб был мокрым, глаза пустыми. Он не двигался. Не думал. Он был тишиной. И вдруг… Крик. Не человеческий. Не звериный. Ворон. Высокий, разрывающий звук пронзил воздух, и мгновенно туман рванулся в сторону. В небе — тень, падающая камнем. Крылья — сломаны. Перья — окровавлены. Птица, ещё миг назад дерзко режущая небо, теперь падала в болото, как перо — бессильно и тихо. Эрик поднял глаза. Он не хотел вставать. Он не хотел чувствовать. Но он встал. И поднял руки. Магия сгустилась вокруг пальцев. Болото затихло, как будто затаило дыхание. Пространство под вороной вспыхнуло зелёным, густым светом, и падение превратилось в мягкое, почти невесомое касание воды. Птица замерла. Маленькое, грязное, дрожащее создание. Живое. Он подошёл. Опустился на колени. Протянул руку. Пальцы коснулись мокрого пера, и ворон резко дёрнулся, попытался каркнуть — хрипло, яростно. — Тихо, — прошептал Эрик. — Я не враг. Птица замерла. Магия вспыхнула — синяя, из самого сердца болота, древняя и сырая. Ворон задрожал, вытянулся — и вдруг… кожа, не перья. Плечи. Голые колени. Грудь, дрожащая от холода. Девушка. Она была юной. Глаза — жёлтые, как янтарь. Волосы липли к щекам. Губы порваны. Взгляд — острый, дикий. — Ты… кто ты? — прохрипела она. Эрик смотрел долго. А потом сказал: — Моя. Теперь — моя. Если хочешь жить. Она посмотрела на него. И кивнула. Так родилась Рейвен — его ворон, его голос, его единственная. Не слуга. Не оружие. Сначала — спутница. Потом — тень. Потом — семья. А значит… будущее. Тронный зал был вырезан из корней. Не построен — вырван из земли, из камня, из живой древесины. Потолок — купол из переплетённых ветвей. Стены — покрыты мхом. Свет падал через разломы в кронах, зелёно-золотой, как дыхание лета. Но в зале было холодно. Эрик сидел на своём троне. Один. Как всегда. Рейвен вошла, босая, в длинной рубашке, которую ей дал он. Волосы уже высохли, но небрежно заплетённые косы топорщились в стороны. — Ты всегда такой мрачный? — спросила она, цепляя взглядом его рога. — Только с тех пор, как люди отрезали мне крылья. Она подошла ближе. Без страха. — Значит, не всегда. Эрик смотрел на неё. Долго. Словно решая — оставить или прогнать. Уничтожить или оберечь. — Здесь ты можешь быть кем хочешь, — сказал он наконец. — Хоть зверем. Хоть ведьмой. Хоть собой. Болото не требует отчёта. Она впервые улыбнулась. Осторожно. Но в этой улыбке — тепло. — А ты кто здесь? Он отвёл взгляд. — Остаток. Эхо. Гнев. Рейвен подошла, присела рядом, облокотившись о корни. — Мне подойдёт. Я всегда любила жить среди чудовищ. Дворец сиял. Белоснежные стены, сотни флажков, переливающиеся ткани, музыка и смех. Сколько ни пытался Себастьян выстроить идеальное королевство — всё было фальшью. Даже младенец в золотой колыбели казался слишком… хрупким. Принц Чарльз. Три феи, пришедшие из северных холмов, возвышались над колыбелью, лепеча дары. — Пусть он будет всех красивей… — Пусть он никогда не узнает горя… Третья только вдохнула… И тут ворвался ветер. Тяжёлый. Липкий. С примесью болота. Тень с рогами ступила в зал. Он был прекрасен и ужасен. Шёл медленно, крылья в его спине — только тень, но рога сияли. За спиной — Рейвен, в чёрном, как ночной ворон. Музыка стихла. Люди отшатнулись. Себастьян побледнел. Эрик остановился у колыбели. Молчал. Смотрел. Глаза младенца — голубые. Яркие. Невинные. Он вдруг почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Но гнев был сильнее. — Я пришёл подарить тебе дар, принц, — произнёс он. — Ты станешь частью легенды. Проклятием. Уроком. — Нет… — всхлипнул Себастьян, упав на колени. — Эрик, прошу, не трогай его. Он ни в чём не виноват… — Знаю. — Голос стал холоден. — Именно поэтому. Он повернулся к колыбели. И произнёс: — В день, когда тебе исполнится шестнадцать, ты уколешь палец о веретено и уснёшь. Навеки. Крики. Паника. Но он поднял руку, и тишина снова сжала зал. — Есть… — он сделал паузу. — Один выход. Поцелуй. Но не простой. Только поцелуй истинной любви разрушит проклятие. Он посмотрел на младенца. Маленькое, беззащитное существо. И на миг — не более — ощутил в груди боль. Но повернулся и ушёл. Рейвен шагала за ним, молча. Только в коридоре прошептала: — Ты его видел. — Я не слеп. — Он красивый. — Он обречён. Шестнадцать лет пролетели как шёпот в ветре. Точнее — почти шестнадцать. С самого дня проклятия младенца спрятали в сердце леса — подальше от дворца, от отца, от боли, которую тот уже не мог скрывать. Его воспитали три феи, вечно спорящие между собой: одна обожала птиц, вторая — пироги, третья — чёткие инструкции. Чарльз рос в мире из цветов, сказок и неудачных попыток испечь хлеб. Он не знал, кто он такой. Не знал, что был проклят. Он просто… жил. А Эрик наблюдал. Сначала — потому что надо. Потому что проклятие должно исполниться. Потому что его магия требовала завершения. — Гляди, он опять полез к ёжику, — устало буркнула Рейвен, сидя на кривой ветке. — В который раз за неделю. Проклятый или нет — а дурачок редкостный. — Он просто… наивен, — пробормотал Эрик, пряча улыбку. — Ага. Как щенок. Или ты влюбляешься, дорогой мой фей? Эрик бросил на неё взгляд. — Я проклял его, Рейвен. — Ты проклял младенца, Эрик. А это уже — мальчик. Подросший, красивый и, прости небо, твой. Чарльз бегал босиком, с венком на голове, с хохотом носился по поляне, пытаясь поймать светлячков. Он болтал с лягушками, пел цветам, падал в ручьи и устраивал чаепития с кроликами. А однажды… Он посмотрел в тень между деревьями. В самую чащу. — Я знаю, что ты там, — сказал он вдруг. Эрик затаился. Даже Рейвен напряглась. — Ты — мой крестный, правда? — Чарльз шагнул ближе к кустам. — Они не говорят, но я знаю. Кто-то следит за мной. Кто-то защищает. Я видел, как тогда волк остановился в трёх шагах и убежал. Я слышал голос. Твоя магия пахнет… дождём. Он улыбнулся — светло. Без страха. — Ты меня не испугал. Даже если ты страшный. Я всё равно не боюсь. Обещаю. Когда они вернулись на болото, Рейвен не выдержала: — Он думает, ты его крестный! Эрик молчал. Только шёл по воде, брызги отражали его отражение — высокое, тёмное, с рогами, но уже не зловещее. — Это глупо, конечно, — добавила Рейвен тише. — Но он прав. Ты ведь и правда его оберегаешь. Эрик остановился. — Я хотел, чтобы он умер. Чтобы всё исполнилось. — Хотел. А теперь? Эрик долго молчал. Потом прошептал: — Теперь я боюсь. Что всё исполнится.Туман в тот день был особенно густой. Чарльз долго шёл через лес — туда, где никогда не бывал. Туда, куда тянуло что-то древнее, хрупкое, но не пугающее. Он слышал сказки — о болоте, о чудовище, о тенях с рогами. Но сказки были сказками. А он чувствовал — там кто-то ждёт. Пробравшись через чащу, он вдруг остановился: перед ним, колышась, простиралась чёрная вода, усыпанная белыми цветами. Озеро дышало. А из него поднимались светлячки, сияющие, как звёзды, что решили погулять на земле. Чарльз шагнул ближе. Камни под ногами покрывались мхом, будто сами предлагали дорогу. И тогда он увидел его. Сначала — только рога. Тёмные, закрученные, как корни. Потом — фигуру. Высокую. Узкую в талии. С тенью огромных крыльев за спиной — или их воспоминанием. Глаза. Серые, ледяные. Раненые. — Ты… — Чарльз выдохнул. — Ты настоящий. Эрик не двинулся. — А ты глуп. Пришёл сам, без защиты, к тому, кто тебя проклял. — Ты — мой крестный. Эрик моргнул. — Я — твой враг. — Тогда почему ты всегда рядом? Пауза. Звонкая, как капля. — Потому что ты — мой грех, — наконец прошептал Эрик. — Моя слабость. Чарльз подошёл. Осторожно. Не как к чудовищу — как к кому-то, кто всё ещё раним. — Я всё время чувствовал тебя, — сказал он. — Как лёгкий холод в воздухе. Как тень, которая не пугает. Я не знал, кто ты. Но… ты спасал меня. Всегда. Эрик сжал пальцы. На миг показалось, что он сейчас исчезнет. — Уходи. Пока можешь. Пока не поздно. — Нет. — Я проклял тебя, Чарльз. Я разрушу тебя, если останешься. — Ты уже разрушил. Но не меня. Себя. А я не хочу, чтобы ты был один. И тогда… Эрик сделал шаг навстречу. Только один. Но земля под ним ожила — расцвела трава, заблестели капли на листьях. Болото вздохнуло. Чарльз поднял руку. Прикоснулся к его пальцам. И вдруг в голосе Эрика прорвалось: — Ты прекрасен. — Я знаю. Они оба улыбнулись. И в этот момент между ними родилось нечто большее, чем проклятие. Больше, чем страх. Нежность. Чарльз стал приходить почти каждый день. Сначала просто сидел на кромке болота, свесив ноги в воду, болтая о чём попало. Рассказывал о птицах, о глупых снах, о своих тётушках, которые спорили, как испечь пирог, и каждый раз сжигали его. Эрик молчал. Слушал. Иногда усмехался. Однажды он принес цветы — мокрые, помятые, но искренние. — Это тебе, — сказал он, протягивая Эрику букет болотных ирисов. — У тебя слишком мрачно. Надо немного цвета. — Я мрак, — тихо ответил Эрик. — И цвет здесь выживает только вопреки. — Тогда ты тоже вопреки. Потому что в тебе что-то живое. И тёплое. Просто ты забыл, как это чувствуется. С каждым днём Чарльз подбирался ближе. Они кормили лягушек, разговаривали с духами леса. Эрик показал ему, как срастить сломанный стебель магией. Как слышать корни. Как читать воду. Чарльз восхищался. И это пугало Эрика. — Почему ты не боишься? — спросил он однажды, когда Чарльз, босиком, шёл по тонкому мосту из лозы над озером. — Потому что ты не чудовище. — Я проклял тебя. — Ты мог убить — но не убил. Мог забыть — но остался. И каждый раз, когда я падал, ты держал. Это важнее. Однажды пошёл дождь. Ливень был тёплым, летним. Чарльз стоял под ним, раскинув руки. Мокрый, блестящий, смеющийся. Эрик наблюдал с берега, сжимая пальцы. — Ты сгоришь, — прошептал он, глядя, как капли стекают по его телу. — Я не должен тебя… хотеть. Чарльз повернулся. — Я не прошу. Я просто здесь. И остался под дождём. Пока Эрик не подошёл и не обнял его. Молча. Без поцелуев. Только прижал к себе — обжечься лбом о лоб, вдохнуть дождь и чувство. И впервые за долгие годы его руки не дрожали. — В их прикосновениях не было страсти — пока. Только притяжение. Медленное. Как росток сквозь корни. Болото ночью не спало. Оно дышало — медленно, глубоко, будто вместе с ним засыпали духи, корни, вода и звёзды. Луна висела над чёрной гладью, отражаясь в глазу старого угря, который лениво следил за двумя фигурами на берегу. Чарльз лежал на траве, подстелив плащ. Эрик сидел рядом — в пол-оборота, руки на коленях, рога отбрасывали острые тени. — Удивительно, — шептал Чарльз, — как здесь… спокойно. Хотя всё вокруг тебя должно быть страшным. Страшнее некуда. — Потому что я — страшный? — Нет. Потому что ты умеешь пугать. А это разное. Пугать — не значит быть чудовищем. Это значит, что ты умеешь защищать. Эрик опустил глаза. Его пальцы дрогнули. — Никто давно не говорил со мной так. — Никто давно тебя не слышал. Тишина. Только крик ночной птицы — короткий, режущий. — Чарльз, — выдохнул Эрик. — Я не должен быть рядом с тобой. Я должен быть твоей судьбой. Твоей погибелью. Я… Чарльз приподнялся. Лёгкая, осторожная рука коснулась его запястья. — Ты уже стал частью моей судьбы. Как болото. Как дождь. Как дыхание. Они смотрели друг на друга. Так, как можно смотреть только в ночь, когда больше нет защиты, нет гордости. Только то, что болит под рёбрами и зовёт: коснись. Эрик склонился ближе. Лицо Чарльза — чуть вверх. Их дыхания слились. — Если я тебя поцелую… — прошептал фей, — ты не проснёшься завтра. — Если ты не поцелуешь — я не усну. Губы почти соприкоснулись. Тёплое дыхание. Дрожащий вдох. Магия, вибрирующая в воздухе, как тихая песня леса. И вдруг… — Кхм, — раздалось со стороны деревьев. Рейвен. — Прости. Надо… поговорить. Срочно. Не сдохнуть бы от сладости. Хотя… — она окинула Эрика многозначительным взглядом. — Хотела предупредить, что завтра твоему «мальчику» шестнадцать. Молчание. Эрик сжал губы. Чарльз отпрянул на шаг. Но их руки всё ещё касались. — Завтра, — сказал Чарльз, — я останусь с тобой. Навсегда. А Эрик смотрел, как он уходит в глубину болота к своему убежищу. И впервые боялся не того, что Чарльз заснёт. А того, что он — не успеет спасти. Утро было ясным. Лес искрился росой, и феи хлопотали на кухне. Пирог не подгорел — редкий, почти мистический случай. Всё казалось привычным. Кроме Чарльза. Он сидел за столом, поглаживая чашку с травяным чаем. Молча. В глазах было больше, чем можно выразить словами. — У тебя всё хорошо? — первая тётушка, та, что всегда пахла лавандой, с беспокойством коснулась его плеча. — Да… — ответил он. И потом, после паузы: — Я хотел поговорить. Три пары ушей насторожились, как у филинов. Они сразу притихли. Подозревающе. — Я… хочу жить на болоте. Тишина упала, как топор. — Прости, где? — переспросила вторая фея, хрустя ложкой. — С ним, — добавил Чарльз. — С феем. С Эриком. Теперь чашка упала. Разбилась. — Ты не знаешь, о чём говоришь! — вспыхнула третья. — Он опасен! Он… он… — Он спасал меня всю мою жизнь, — спокойно сказал Чарльз. — Я знаю, кто он. Я знаю, каким он был. И каким стал. А ещё я знаю, что чувствую себя рядом с ним… живым. — Это болото заколдовано! Оно затягивает! — А может, наоборот — оно лечит? Тётушки переглянулись. Потом одна из них — самая добрая — села рядом, положила руку ему на ладонь. — Ты — наш мальчик. Мы растили тебя, прятали, оберегали. Мы не хотим терять. — Вы меня не теряете. Я просто… нашёл. Себя. И его. — Ты даже не знаешь, кто ты, — прошептала одна. Чарльз взглянул на них — неожиданно твёрдо: — А он знает. Он смотрит на меня — и я есть. Не принц. Не проклятие. Просто я. Слёзы были в глазах одной из фей. Она обняла его. — Если ты его выберешь… — шепнула она, — ты должен знать всё. — Я уже знаю. — Он поднялся. — Завтра мне исполнится шестнадцать. Я знаю, что проклят. Я знаю, что он наложил это. И всё равно… я хочу остаться. И он ушёл. Лес будто расступился перед ним. А три феи остались в доме. Молча. Одна сказала: — Он не мальчик больше. Он стал кем-то большим, чем судьба. Мойра заблудилась. Она приехала ко двору на день раньше, с дипломатической миссией от горного королевства, но никто не предупредил, что прогулки в лесу — не лучшее развлечение в этих краях. Шаг за шагом, от тропинки к тропинке — и вот уже белая накидка в грязи, а за платьем тянется колючий след. Именно в этот момент она встретила Чарльза. Он вышел из-за дерева, неся охапку мха и кореньев — «для лосьонного зелья», как объяснил бы Эрик. Но принц не успел ничего сказать, потому что Мойра, спотыкаясь, бросилась к нему: — Ах, господин! Прошу, помогите! Я потерялась, и вокруг эти странные деревья… Он рассмеялся. Тепло, искренне. — Не бойтесь. Я знаю этот лес. Я провожу вас. Они шли рядом. Разговаривали. Мойра, как и положено принцессе, была вежлива, красива, рассудительна. Она удивлялась каждому лепестку, ахала от каждого светлячка, и Чарльз чувствовал себя немного неловко — он не привык, что его слушают так вежливо. Так… восхищённо. Но в чаще, среди ветвей, стоял Эрик. Рейвен рядом с ним цедила: — О, смотрю, у нас гости. Какая трогательная прогулка. А он даже вымыт. Эрик не отвечал. Его глаза — холодные. Пальцы — сжаты. Магия ползла по ладоням, зелёная, как зависть. — Может, это и есть её шанс? — усмехнулась Рейвен. — Поцелуй прекрасной принцессы. Классика. Всё будет, как в сказке. — Заткнись, — глухо сказал Эрик. — Ревнуешь? Он медленно повернулся к ней. — Это не ревность. Это ярость. — Это страх, Эрик. Ты боишься, что он может выбрать кого-то… кроме тебя. Молчание. А потом Эрик исчез — сдвинулся, как тень, растворился в ветвях. Он не собирался подходить. Он не мог. Если бы подошёл — разнёс бы этот лес до основания. ⸻ Когда Чарльз провёл Мойру к опушке и попрощался, та задержала его за руку: — Я никогда не встречала таких мужчин, как вы. Здесь, среди дикой природы. Ваши глаза… Он отдёрнул руку. Вежливо. Но твёрдо. — Простите. Моё сердце… уже выбрало. Давно. ⸻ Тем же вечером, когда он пришёл на болото, Эрик был непривычно холоден. — Как дела у тебя и принцессы? — спросил он сквозь зубы. — Что? — Поцеловала тебя? Или ты её? — Ты следил? Эрик молчал. Чарльз шагнул ближе. — Я не ребёнок, Эрик. И не идиот. Ты злишься? Признай. — Я не злюсь. Я… — он выдохнул. — Я никогда не был собственником. Пока не появился ты. — Тогда скажи это, — твёрдо сказал Чарльз. Эрик посмотрел на него. Долго. Глубоко. — Я боюсь. Что ты уйдёшь. Что выберешь кого-то, кто не наложил на тебя проклятие. Кто не стал твоим палачом. — Но ты не только мой палач. Ты — моя защита. Моя тень. Мой свет. Моё всё. И тогда — без слов, без пафоса — он поцеловал Эрика. Тот первый, жадный, мрачный поцелуй. Не про нежность — про нужду. Про то, что держится внутри, пока не разорвёт. И в этом поцелуе не было сказки. Только правда. Вечер выдался тревожно тихим. Чарльз чувствовал: что-то не так. Эрик был холоден. Вновь — словно накинул на себя тот чёрный плащ, из которого начал выбираться. Смотрел, но не видел. Слушал, но молчал. Рейвен была странно напряжённой. — Ты не скажешь ему? — спросила она, когда они остались одни. — Ему завтра шестнадцать. Ты собираешься молча ждать, пока он уснёт? — Я пытался снять проклятие, — устало ответил Эрик. — Но не смог. Оно сильнее меня. Оно… часть меня. Пропиталось моей кровью. — Тогда расскажи сам. Пока не поздно. Но было поздно. Потому что в этот момент, за ширмой из цветов и колышущейся воды, стоял Чарльз. И слышал всё. Проклятие. Он. Эрик. — Значит, это ты, — голос Чарльза дрожал. Не от страха. От предательства. Эрик обернулся резко, в его глазах — паника. Настоящая, голая, без крыльев. — Чарльз… — Всё это время. Мой крестный, моя тень, мой защитник… — Чарльз шагнул ближе, глаза были синие, как буря. — Ты проклял меня! Ты наблюдал, как я расту, как смеюсь, как тянусь к тебе — зная, что отнял у меня будущее. — Я хотел… сначала — мести. Но потом ты… — Потом я стал живым напоминанием? Удобным наказанием себе самому? — Нет! — Эрик шагнул к нему. — Ты стал моим спасением. — А я тебе доверился! — голос сорвался. — Я… я любил тебя, Эрик. Или думал, что любил. Но знаешь что? Я больше не верю ни единому твоему слову! — Не смей так говорить, — прохрипел Эрик, его магия дрожала вокруг, как буря. — Почему? Потому что ты сожжёшь болото? Потому что ты снова станешь чудовищем? — Потому что… — Эрик дрогнул. — Потому что я сойду с ума, если ты уйдёшь. Чарльз смотрел. Минуту. Две. А потом… отступил на шаг. — Тогда смотри, как я ухожу. Он сбежал. Сквозь мрак, сквозь дождь, по мхам и треснувшим корням. Магия кричала за спиной. Болото отзывалось. Но он не оглянулся. А в сердце Эрика… осталась только боль. Острая, стеклянная. Как осколки сломанного крыла. Замок был чужим. Он должен был быть домом. Семьёй. Приютом от всего — но теперь казался холодной клеткой из камня. Чарльз сидел у окна, запертый в башне, и вглядывался в лес, что был родным. Где он был счастлив. Где он знал, как звучит любовь. — Ты был прав, — тихо сказал он, глядя в никуда. — Я дурак. Он даже не боролся, когда отец велел запереть его. Себастьян увидел сына — мокрого, взволнованного, с глазами, полными разбитого света — и испугался. Понял, что время почти вышло. — Он наложил проклятие, — холодно сказал он слугам. — Заприте его. Охраняйте. До рассвета. Всё. Но ночью пришёл голос. — Чарльз… Он вздрогнул. Тихий, шепчущий, как ветер в папоротнике. Но не Эрик. Холоднее. — Иди. Всё кончится, если ты коснёшься. Только прикоснись. Только один укол — и больше не будет боли. Он встал. Не осознавая. Шёл — босиком, по каменному полу, вниз, к хранилищу. Дверь была приоткрыта, словно кто-то знал, что он придёт. Веретено стояло посреди комнаты. Одинокое. Покрыто пылью, но сияющее магией. Остриё сверкало, как ртуть. — Коснись. Освободись. Он всё равно тебя предал. Он не любит. Слёзы текли по лицу. — Он не придёт… — Придёт, — прошептал Чарльз. И в этот момент он протянул руку. Касание. Боль — быстрая, как укус. Мир — исчез. Он упал. И всё стихло. В этот же миг, на болоте, Эрик вскрикнул, хватаясь за грудь. — Он… он… — дыхание сбилось. Рейвен бледнела. — Эрик. Быстрее. Магия взвыла. Болото содрогнулось. Ветви расступались. Терновник сам падал перед ними. Они летели — Эрик в вихре силы, в черно-зеленом плаще, глаза полны ужаса. — Только бы не поздно. Чарльз. Прости. Я лечу. Башня была безмолвной. Окно — распахнуто. Ветер трепал занавески, шептал что-то бессвязное. Служанки рыдали в коридоре. Король — вбился в истерику, разбил зеркало, закрылся в тронном зале, не смея подняться. А в комнате, на кровати, укрытый мягким покрывалом, лежал Чарльз. Бледный. Красивый. Безжизненный. Он не спал — он был пуст. Как сломанное заклинание. И тогда вошёл Эрик. Молча. Шаги были мягкими. Лицо — напряжённым. Глаза… мёртвыми. Пока он не увидел его. Лежащего. — Я опоздал, — прошептал он. — Я снова… слишком поздно. Рейвен остановилась у двери. Тихо. Даже она — молчала. Эрик упал на колени. Взял холодную руку. — Чарльз. — Я был проклят раньше, чем наложил заклятие на тебя. Себастьян… люди… они вырезали из меня всё хорошее. — Но ты… ты вернул. Пусть на миг. — И я… я любил тебя. Люблю. Если ты услышишь — прости. Прости меня. Он склонился. Лоб к лбу. Пальцы — дрожащие. Поцелуй… не в губы. В висок. С молитвой. С болью. — Ты моя судьба, — выдохнул он. — Моя. Истинная. Хоть я и монстр. И тогда он всё-таки наклонился. Губы — к губам. Трепетно. Осторожно. И поцеловал. ⸻ Свет взорвался. Не громкий, не яркий — как утро после долгой зимы. Тёплый. Медленный. Плавящий лёд в жилах. Ткань покрывала зашевелилась. Пальцы дрогнули. — Ммм… Чарльз открыл глаза. И первым, кого он увидел — был Эрик. — Ты… ты пришёл, — хрипло прошептал он. — Я бы сжёг мир, если бы не успел, — прошептал Эрик. — Прости. И тогда Чарльз поднял руку. Каснулся его лица. — Не уходи. Эрик улыбнулся. Первый раз по-настоящему. — Никогда. И они остались. В этой комнате. В этом мире. Где проклятие стало ключом. Где любовь, настоящая, от монстра и до человека — спасла принца. И самого Эрика тоже. В тот день болото пело. Оно ожило — по-настоящему. Сверкали озёра, деревья расцвели заново, даже самые мрачные твари выбирались из нор, чтобы услышать, как воздух шепчет имя: Чарльз. Эрик. Он стоял на берегу — босой, с венком на волосах, в лёгкой одежде из светлой ткани, сотканной феями. Чарльз сиял, но не как принц — как весна. Как прощение. Как дом. Эрик подошёл к нему — в чёрном, с серебром на груди. Рога украшены белыми лентами. Взгляд — тихий, но решительный. И за его спиной — Крылья. Огромные. Сине-чёрные. Магия болота, переплетённая с силой Чарльза, с любовью, с поцелуем, что разрушил проклятие, вернула ему то, что было вырвано. Крылья выросли, как новое дыхание. И несли его — не в небо, в сердце. — Ты красивый, — прошептал Чарльз, глядя на них. — Словно ты снова целый. — Потому что я снова целый, — ответил Эрик. — Благодаря тебе. Собрались духи леса. Феи, русалки, даже сам болотный старец явился — в пеньковом колпаке, хлюпая сапогами. Рейвен была свидетельницей — вороньим пером на груди, глаза на мокром месте, но не признавалась. Слова были простые. Клятвы — честные. Их пальцы сплели красной нитью, как вело древнее болото. — С этого дня, — сказал старейший дух, — вы едины. Воздух — и земля. Свет — и тень. Вечность — и сейчас. Эрик склонился и поцеловал Чарльза — медленно, мягко, с рукой, сжимающей его талию. А болото выдохнуло. — Свершилось. Позже, ночью, они сидели у озера. Чарльз прижимался к Эрику, обнимая его за крылья, поглаживая мягкие, тяжёлые перья. — Ты счастлив? — спросил Эрик. — Ты рядом. Я — жив. Мы вместе. А болото пахнет мёдом и цветами. Да, — улыбнулся Чарльз. — Я чертовски счастлив. Эрик наклонился к нему, уткнулся носом в волосы. — Тогда завтра… полетаем? — Только если ты не уронишь меня в воду. — Никогда. И они сидели — до рассвета. Два сердца. Две тени. Два света. Любовь, проклятая однажды — теперь стала вечной. Бонус: Первая ночь Ночь после свадьбы была тёплой. Воздух болота не пах привычной влагой и тиной — теперь он был густ от ароматов лугов, светлячки светились особенно ярко, а в центре цветущей поляны стоял дом, выросший из корней по воле самой земли. Он дышал и пел. Он знал, что этой ночью рождается не просто союз. Эрик открыл дверь, неся Чарльза на руках. Против обычаев. По своей воле. Потому что хотел держать. Потому что не отпускал. — Можешь поставить меня, — улыбнулся Чарльз. — Или ты собираешься носить меня всё время? — Смотря как ты себя поведёшь, — прошептал Эрик и осторожно поставил его на ноги. Внутри было темно и уютно. Крылья Эрика задевали низкий потолок, но он не замечал. Его внимание было сосредоточено на Чарльзе. На губах. На взгляде. На том, как принц стоял перед ним — не в золоте, не в бархате, а в простом белом, завязки которого легко распустить одним движением пальцев. — Хочешь, чтобы я был нежным? — спросил Эрик, притягивая его за талию. — Хочу, чтобы ты был настоящим, — ответил Чарльз. И тогда они поцеловались. Не быстро. Не робко. А с ощущением, что поцелуй — это обещание. Эрик гладил Чарльза по спине, стягивал ткань с плеч, пока та не упала на пол. Его пальцы были горячими. Его дыхание — хриплым. Он не спешил. Он изучал. Губами — шею, ключицы, грудь. Языком — живот, низ живота, линию бёдер. Пальцами — всё остальное. Чарльз стонал — сдержанно, но с каждым новым прикосновением теряя контроль. Его руки сжимали рога Эрика, потом спину, потом волосы. Когда Эрик опустился на колени и провёл языком от бедра к паху, Чарльз едва не упал, ухватившись за плечи. — Эрик… — выдох. — Хочу тебя. Внутри. Эрик поднялся, глаза темнели от желания. Он раздвинул ноги Чарльза, целовал внутреннюю сторону бедра, и готовил его — медленно, с маслом, с лаской, с трепетом, словно открывал сокровище. Когда он вошёл, они оба задрожали. Ритм был не резким. Медленным. Сильным. С каждым толчком Чарльз задыхался, шептал его имя, просил больше — не силы, а глубины. Эрик целовал его между каждым движением, шептал: — Ты мой. Моя весна. Моя душа. Моя жизнь. И когда Чарльз кончил, сгорев от напряжения, Эрик не остановился, пока не почувствовал, как сам растворяется. В его теле. В его сердце. В нём целом. ⸻ Они лежали рядом, запутавшись в простынях, в руках, в крыльях. Чарльз положил ладонь на его грудь. — Знаешь, о чём я мечтал с детства? — О принце? — Нет. О чудовище, которое полюбит меня таким. Эрик улыбнулся и поцеловал его в лоб. — А я мечтал, чтобы кто-то назвал меня чудовищем — и остался. Они уснули. Обнявшись. Бонус: Первый полёт Утро было ясным, как обещание. Чарльз проснулся от лёгкого шелеста. Открыл глаза — и увидел, как Эрик стоит у окна, спиной к нему, в лучах солнца. Рога — сияют. А крылья… расправлены. Большие. Мощные. Трепещущие от свежего ветра. — Ты собираешься улететь? — хрипло спросил Чарльз, не поднимаясь. Эрик обернулся. Его лицо — светлое, спокойное. — Нет. Я собираюсь забрать тебя с собой. — Серьёзно? — Абсолютно. Они стояли у края обрыва. Под ними — вся зелень болота, серебряные ленты рек, далёкие крыши замка, птичьи трели, шелест листвы. Чарльз нервничал. Хоть и улыбался. — Я… не очень люблю высоту. — Я не выпущу тебя, — тихо сказал Эрик. — Ты у меня в сердце. А значит — крепче любого пояса безопасности. Он поднял его на руки. Легко, словно Чарльз был частью неба. — Готов? — Всегда, если с тобой. Эрик прыгнул. И мир распахнулся. Они летели — над деревьями, сквозь утренние облака, над стаями птиц, которые уступали дорогу. Крылья Эрика расправились с полным размахом, блестели в солнечных лучах. Воздух обнимал. Тело Чарльза дрожало, но не от страха — от восторга. Он смеялся, цепляясь за Эрика. — Ты сумасшедший! — крикнул он. — Я — влюблённый, — ответил Эрик. Они кружили в небе. Делали виражи. Чарльз, наконец, отпустил страх — раскинул руки, как ребёнок, глядя в небо, и закричал от счастья. А Эрик смотрел на него, и думал только одно: Вот ради чего стоило выжить. Позже, приземлившись на озеро, среди цветущих лилий, Эрик опустил Чарльза на ноги. — Ну, как тебе полёт? — Я… — Чарльз подошёл ближе, обнял его за талию. — Хочу повторить. И завтра. И всегда. Пока ты носишь крылья. — Даже если снова отрежут? — Тогда я сам их тебе верну. Они поцеловались на фоне утреннего света. И небо стало чуть ярче. Бонус: Лето спустя Дом теперь был больше. Болото — светлее. Леса — гуще. Даже духи, раньше настороженные, стали ленивыми и дружелюбными. И всё это — заслуга одного союза: фея и принца. Тьмы и света. Чуда и выбора. В гостиной из переплетённых корней Рейвен сидела в кресле, попивая квас из огромной глиняной кружки, уставившись на младшего духа, который снова убежал в лилию и застрял там. — Вам надо завести ребёнка, — заметила она. — Этот лес требует воспитательной меры. — У нас уже есть ты, — ответил Чарльз, проходя мимо с охапкой трав. — Слишком много язвы в одном доме может нарушить климат. — Я — золото. И вы это знаете. Эрик вышел следом. В летней рубашке, с полураспущенными крыльями. Он обнял Чарльза со спины и поцеловал его в шею. — Ты сегодня пахнешь мятой и мёдом. — Потому что я мятно-медовый. Естественное состояние. — Нет, естественное — когда ты на мне и стонешь. — О боги, — простонала Рейвен и встала. — Пойду напугаю кого-нибудь. Может, гоблина. Когда она скрылась за занавесью из листвы, Чарльз обернулся и прижался лбом к Эрику. — Ты всё ещё хочешь летать? — Только с тобой. Или за тобой. — Тогда пошли. Сорвём вон тот цветок. Он улыбается мне подозрительно. — Он просто видит твою задницу, принц. Чарльз фыркнул, смеясь. Они вышли в свет, рука в руке, крылья расправлены, глаза — спокойные. И болото жило. Любило. И пело им в унисон.