Черик навсегда...

— Ты опоздал, — голос прозвучал лениво, почти насмешливо. Чарльз вошёл в пентхаус с дерзким видом, но внутри всё сжималось. Он знал, кого увидит. На фоне панорамных окон стоял он — высокий, в идеально сидящем чёрном костюме. Серые волосы, острые кошачьи уши, хвост, лениво покачивающийся из стороны в сторону. Глаза — золотистые, как у хищника. Говорят, он не человек. Не полностью. Андроморф, альфа породы, которую никто не осмеливался называть по имени. Его звали Эрик . И он был… опасен. — Пробки, — выдавил Чарльз , стараясь держаться. — Или ты думаешь, я опоздал нарочно? — Всё, что ты делаешь, ты делаешь нарочно. Даже когда дрожишь. Хвост скользнул по полу. Эрик подошёл ближе, не спеша. Чарльз отступил на шаг, но это было ошибкой. Эрик ухмыльнулся и одним движением прижал его к стене. Цепкие когти царапнули рубашку на груди. — Ты всё ещё не понял, во что ввязался? — Я не твоя собственность. — О, это мило. Но уже поздно. Эрик поцеловал его резко. Не нежно — властно. Это не был поцелуй «я соскучился». Это был поцелуй «ты принадлежишь мне». Чарльз застонал, чувствуя, как тепло скользит по животу. Проклятье. Он ненавидел его. Ненавидел за то, что тот знает, как к нему прикасаться. Как говорить. Как двигаться. И что самое страшное — что тело всегда предаёт его первым. — Разденься, — приказал Эрик , не отходя. — С чего ты взял, что я… — Потому что ты течёшь, Чарльз . Я чувствую. Я слышу, как твоё сердце стучит в паху. Острые когти скользнули под рубашку. Эрик разорвал ткань, словно бумагу. Чарльз задохнулся — от страха, от возбуждения, от унижения. — Ненавижу тебя. — Повтори это, когда будешь умолять меня кончить. Эрик зарычал, прижавшись бедрами к нему. Твёрдость сквозь брюки была невыносима. Чарльз задыхался, но не отстранялся. Потому что — чёрт возьми, он хотел. Эрик опустил его на колени. Гладил по волосам. Пальцы с когтями — нежные и опасные. — Скажи это, Чарльз . Скажи, что ты мой. — Иди к чёрту… — Скажи. Или я заставлю тебя наслаждаться этим всю ночь. — Условия просты, Чарльз , — сказал Эрик, склонившись над столом. Его голос был низким, горячим, с хрипотцой, от которой у Чарльза по спине прошёл холодок. — Ты подчиняешься. Без вопросов. Без обсуждений. Я даю — ты берёшь. Я приказываю — ты выполняешь. На столе перед ним лежал документ. Бумага с отпечатком когтя внизу. Договор. Личный. Частный. Недействительный в суде, но бесконечно реальный в спальне. Чарльз сжал зубы. Его пальцы дрожали, но он старался не показать. Он не боялся Эрика. Он ненавидел его. Но почему тогда пахло возбуждением, почему сердце стучало в горле, и почему бедра — уже отреагировали? — А если я не подпишу? — прохрипел Чарльз. — Тогда ты уйдёшь. И никогда больше не узнаешь, что такое принадлежать мне. Чарльз мог уйти. Конечно. Но… Авторучка скользнуло по бумаге. Подпись. Его имя. Эрик не улыбнулся — оскалился. Удовлетворённо. Как хищник, поймавший добычу. — Разденься. Чарльз поднял глаза. Всё ещё стоял. Всё ещё держался. — Здесь? — Немедленно. Или я сделаю это сам — и медленно. Чарльз сорвал с себя рубашку. Швырнул её на пол. Брюки — следом. Грудь быстро покрылась мурашками, но взгляд Эрика согревал, обжигал. Он подошёл близко. Очень близко. — Посмотри на тебя… — прошептал Эрик, касаясь рукой его щеки. — Ты весь дрожишь. От страха? Или предвкушения? — От отвращения, — прошипел Чарльз. — Лжец. Его хвост скользнул по бедру. Мягкий, как шёлк. Губы коснулись шеи, уха, ключицы. И в этот момент Чарльз сломался — не внешне, а внутри. Потому что тело уже горело, уже признавало Эрика . Когда он вошёл — было не больно, но невыносимо глубоко. Резко. Владение. Эрик двигался медленно, но с силой. Он вбивался в него, сжимая бёдра, целуя губы с жадностью, будто хотел разорвать его изнутри. — Твой запах… ты возбуждён до боли, Чарльз . Признай. — Ненавижу тебя. — Но пускаешь меня внутрь. И пускаешь глубоко. Значит, уже мой. Эрик держал его крепко. Глубоко. Каждое движение заставляло Чарльза стонать. Он кусал губу, боролся — но не мог больше. — Эрик… — Что, малыш? — Быстрее. Глубже. Не останавливайся… Оргазм был взрывным, пульсирующим. Чарльз вскрикнул, выгнулся. А Эрик держал его до последнего, кончая внутри, заполняя, помечая. После — они лежали рядом. Молча. Эрик прижал Чарльза к груди, хвост обвил его бедра. — Это только начало. Завтра я покажу тебе комнату, — шепнул Эрик . — Комнату, где ты научишься подчиняться. И наслаждаться этим. Чарльз не ответил. Он только прикрыл глаза. Он всё ещё ненавидел его. Но в этот момент — хотел только Эрика . Дверь была чёрной, без замка. Эрик открыл её, не оборачиваясь. — Заходи. Чарльз стоял в коридоре, босой, в рубашке, которую ему оставили после прошлой ночи. Сердце колотилось, как бешеное. Чарльз вошёл. Комната была огромной. В темных оттенках, с приглушенным светом. На стенах — кожаные ремни, ошейники, кнуты, плети. В центре — массивное ложе с высокими стойками. У стены — кресло, рядом — ящик. И даже небольшой алтарь, с мягкими подушками и шёлковыми верёвками. Чарльз сглотнул. — Ты маньяк. Эрик ухмыльнулся, не отрицая. — Я — альфа. Я воспитываю. Я приручаю. Эрик подошёл и коснулся его подбородка. — Здесь нет боли без удовольствия. Нет унижения без наслаждения. Всё, что будет — ты позволишь сам. Чарльз ничего не сказал. Эрик расстегнул его рубашку, медленно, будто обнажал дар. — Встань на колени. — Нет. — Раз. — Эрик … — Два. Эрик не стал ждать «три». Толчком — не жестоким, а властным — он опустил Чарльза на мягкий ковёр. Встал перед ним. Расстегнул брюки. Чарльз поднял взгляд. Хвост Эрика ласково скользнул по его щеке. — Ты красив, когда злишься. Но ещё прекраснее — когда подчиняешься. Эрик вложил в руки Чарльза поводок. — На этот раз ты сам наденешь ошейник. — Почему? — Потому что в этом — вся суть. Контроль, который ты отдаёшь — добровольно. Чарльз посмотрел на него — зло, растерянно, вожделенно. Его рука дрожала, но он надел ошейник. На шею. Щёлк. Металлический звук. — Хороший мальчик, — прошептал Эрик. Он подвёл его к стоечке у стены. Верёвки были шёлковые, с запахом ладана. Эрик привязал запястья — не туго, но так, чтобы ощущалось. — Скажи стоп-слово. — Не скажу. — Тогда я сделаю всё, что хочу. — Именно этого ты и добиваешься. Эрик коснулся его бедра. Провёл пальцем между ног. Чарльз вздрогнул — он уже был возбуждён. Сильно. Грязно. И это сводило его с ума. Эрик поцеловал его в шею. — Я покажу тебе, как может чувствоваться унижение, когда оно сладкое, как мёд. Когда оно становится… освобождением. Плеть — мягкая, замшевая — скользнула по спине, не оставляя следов, только трепет. Один взмах. Второй. Он не бил — разогревал. И когда Чарльз начал стонать — не от боли, а от жара — Эрик опустился на колени. Взял его в рот. Глубоко. Медленно. Губы, язык, когти на бёдрах. Чарльз захлёбывался в ощущениях. — Эрик … — Да, малыш? — Я… сейчас… Эрик не дал договорить. Не дал сдержаться. Чарльз кончил в его рот — и впервые захотел остаться. Чарльз лежал на кровати, всё ещё в ошейнике, запястья развязаны, кожа горела после поцелуев и ударов плети, а бедра дрожали от удовлетворения. Чарльз только что кончил второй раз, и Эрик всё ещё не остановился. — Ты сладкий, — выдохнул альфа, целуя его живот. — Я знал, что ты будешь именно таким. Эрик наклонился и, не торопясь, снова вошёл в него. Без спроса. Без предупреждения. Чарльз вскрикнул и выгнулся. Эрик зашёл глубоко. Медленно. Тяжело. С каждым толчком — сильнее. С каждым стоном — ближе к грани. — Скажи мне, что ты мой. — Пошёл ты… Эрик сжал его бёдра, прорычал: — Скажи. — Я… я… ненавижу тебя. — Это тоже звучит как «мой». Эрик двигался в нём жёстко, не оставляя шанса дышать, думать, быть кем-то другим. Чарльз потерял счёт времени. Чарльз кричал, царапался, ломался — и кайфовал от этого. А потом… всё стихло. Эрик обнял его. Просто обнял. Горячее тело прижалось к спине, хвост скользнул к талии, когти исчезли, остались только тёплые пальцы и дыхание в шею. Медленное. Ровное. — Я слышу твоё сердце, — прошептал Эрик, - Оно стучит иначе, когда ты со мной. — Не говори так… — Почему? — Я не хочу верить тебе. Я не хочу… чувствовать. — Но ты уже чувствуешь. Эрик перевернул Чарльза на спину. Убрал волосы с лица. Поцеловал в висок. Потом — в губы. Без языка. Просто — губами. Тихо. Осторожно. Чарльз не сопротивлялся. Его губы ответили — мягко. Трепетно. С дрожью. — Что ты со мной делаешь? — прошептал Чарльз. — Я учу тебя не бояться. — Это хуже боли. — Это и есть любовь, Чарльз . Они лежали рядом. Эрик тянул простыню, укрывая его, гладил по груди. Дышал ровно. Не трогал. Не приказывал. И Чарльз впервые понял: ему не страшно, когда он рядом. Страшно — если Эрик исчезнет. Ночь была тихой. Эрик спал рядом, обняв Чарльза , уткнувшись носом в его шею. Ушки чуть подрагивали, как у животного, что видит сон. Чарльз лежал с открытыми глазами, чувствуя, как бьется чужое сердце рядом. И боялся дышать. Чарльз тихо поднялся. Натянул рубашку. Ошейник не снял. Комната казалась почти домашней в полумраке. Почти… нормальной. За дверью была гостиная. Кожаный диван. Шкаф с книгами. И ящик. Закрытый. С кодом. Чарльз не должен был его трогать. Но пальцы сами нашли комбинацию. Интуитивно. 0-3-1-7 Щёлк. Там были фотографии. Старая игрушка. И бумага. Чарльз взял первую. Почерк. Чужой. Женский. «Ты не чудовище. Ты — наш сын. Я люблю тебя. Прости, что не смогла защитить. Прости, что оставляю.» Чарльз перевернул фотографию. Мальчик с чёрными ушами и глазами, как у Райо. И женщина — с мягкими чертами, держит его за руку. Обнимает. Рядом другая. Лаборатория. Клетка. Эрик — за стеклом. Маленький. Руки в бинтах. Пустые глаза. — Не трогай это, — голос прозвучал за спиной. Чарльз вздрогнул. Повернулся. Эрик стоял в дверях — голый, растрёпанный, с яростью в глазах. — Прости. — Это не для тебя. — Я хотел понять. — Что именно? Почему я не даю себя трогать, когда не трахаю? Почему в комнате есть кнуты, а в душе — дыры? Чарльз подошёл ближе. — Это всё ещё ты. С теми ушами. С тем сердцем. С этим телом. И я… я не боюсь тебя. — Тогда ты глупый. — Тогда будь рядом с моим глупым сердцем. Чарльз коснулся его груди. Прижался лбом к плечу. Эрик замер. Его когти сжались в кулак. И потом — Эрик просто сел на пол. Опустился, как будто устал. Чарльз сел рядом. Не прикасаясь. — Я сбежал в двенадцать. Меня создали для охоты. Для войны. Я — не эксперимент, я — ошибка. Но мать… она не считала меня уродом. — Ты не урод. — Зато я умею чувствовать, Чарльз. Слишком остро. И когда чувствую — теряю контроль. Тишина между ними была плотной, почти как прикосновение. А потом — Эрик накрыл его рукой. Тихо. Просто. — Я не хочу терять тебя. — Тогда научись… держать не за горло, а за руку. И Эрик впервые за всё время улыбнулся по-настоящему. — Ты дрожишь, — шепчет Эрик скользя ладонью по оголённой спине. — Ты боишься? Чарльз не отвечает. Он стоит у кровати, с опущенной головой. Ошейник на месте. Сердце бьётся слишком быстро. Не от страха — от предвкушения. — Не бойся, малыш. Сегодня я не буду тебя ломать. — А что будешь делать? — Покажу тебе, как можно гореть, не сгорая. Эрик опускается на колени. Его язык касается живота. Чарльз всхлипывает. Он сгорает от этих прикосновений, потому что они нежнее, чем когда-либо. Эрик снимает с него всё — медленно, с вниманием, как будто разворачивает подарок. Целует каждую часть тела, будто клянётся ей. — Ты не просто красивый, Чарльз . Ты — мой. — Я не твоя вещь. — Не вещь. Моя потребность. Эрик ведёт его к кровати. Кладёт на шёлковые простыни. Ложится сверху. Его тело горячее, сильное, альфа-весомое. Но движения — осторожные. Эрик входит в него медленно. До самого конца. До боли. До вздоха. И останавливается. — Я не буду двигаться, пока ты не скажешь, что хочешь меня. — Эрик … — Скажи. Чарльз стискивает зубы. Потом — поднимает глаза. Губы дрожат. — Я хочу тебя. До крика. До слёз. До конца. Эрик начинает двигаться. Ритм — безумно точный. Глубоко. Медленно. Так, что каждый толчок как признание. Они не говорят. Только дыхание, стоны, судороги тел. Чарльз уже не сдерживается — кричит имя Эрика, цепляется за плечи, оставляет следы. Эрик кончает первым, с рыком, закусив ему шею. Чарльз — сразу следом. Под ним. С ним. Вместе. А потом — он не отходит. Эрик не отпускает его. Ложится рядом. Укрывает. Гладит по животу. — С тобой по-другому, — шепчет Эрик. — Я не только трахаю тебя. Я живу в тебе. Чарльз прижимается. Закрывает глаза. Он молчит. Но впервые за всё это время внутри него не пусто. Это случилось не в «комнате», не в ритуальной обстановке. Не под плёткой. А на полу гостиной. После смеха. После бокала вина. После того, как Эрик споткнулся о ковер и утащил Чарльза с собой. — Ты смеёшься? — выдохнул Чарльз , лежа под ним, полуголый. — С тобой я вообще впервые смеюсь. — Ты странный альфа. — Ты странный омега. Слова закончились, когда Эрик вцепился в его губы. Поцелуй был голодный. Без предупреждений. Без контекста. И в нём — вся жажда, накопленная за годы. Эрик сорвал с Чарльза рубашку. Лизнул шею, туда, где билось омежье тепло. Пах. Сладко. Слишком. — Чарльз … — Я знаю. — Ты в фазе. — Знаю. Они не говорили «стоп». Потому что не хотели. Эрик сорвал брюки. Чарльз сам подтянул колени, впуская его. Вся спина выгнулась. Он почувствовал — альфа вошёл без защиты, без барьеров, как инстинкт, как слияние. Эрик застонал. — Ты пахнешь как семья. — Чего?.. — Твоё тело зовёт меня. Оно… просит. Движения стали грубее, резче. Не доминирование — влечение, дикое, чистое. Чарльз закричал, выгибаясь, когда Эрик вошёл глубже. Семя вошло в него в момент, когда их стоны слились. И в этот миг — что-то изменилось. Как будто в воздухе щёлкнуло. Как будто вселенная сказала «да». Эрик не отходил. Не вынимал. Лежал на нём, чувствуя, как тепло пульсирует внутри. — Чарльз … — Я чувствую. — Что? — Оно… как будто в меня что-то посадили. — Это… и есть оно. — Это невозможно. — Для нас — возможно всё. Эрик не пошёл в душ. Он остался внутри. Заснул, обняв его. А через пару часов Чарльз проснулся — от легкой боли в животе. И понял. Он беременен…. Эрик проснулся первым. Чарльз спал, уткнувшись в подушку, с растрепанными волосами и полоской укуса на шее. Тело его дышало спокойно, но… не так, как раньше. Запах. Он был другим. Глубже. Слаще. Густым, как мед и кровь. Эрик прижался ближе. Провёл носом по его животу. И в тот же миг почувствовал. Пульс. Второй. Слабый, едва ощутимый, но он был там. Внутри омеги. Внутри его омеги. Эрик отпрянул. Резко. Сердце забилось, будто в клетке. Он схватился за голову, прошипел: — Нет… чёрт, нет… не сейчас… Чарльз пошевелился. Проснулся. — Эрик ?.. Всё в порядке? Чарльз видел, как Эрик побледнел. Как сжал кулаки. Как будто пытался удержать себя от того, чтобы не разбить что-нибудь. — Ты должен был сказать. — Что?.. — Ты беременен. — Я… Чарльз отшатнулся. — Я хотел. Хотел сказать. Просто не знал как. Эрик прошёлся по комнате, как зверь в клетке. — Ты понимаешь, что теперь ты уязвим? Что я не могу тебя защищать, если ты не со мной? Что ты стал не просто омегой — носителем моей крови? — Тебе стыдно? — Чарльз сел, обняв себя за плечи. — Или страшно? Эрик остановился. Посмотрел прямо в его глаза. Медленно подошёл. Присел на корточки. — Мне страшно. До дрожи. Потому что я тебя люблю, а это значит — ты теперь моё слабое место. Чарльз открыл рот, хотел что-то сказать — и не смог. Его трясло. — Ты… любишь?.. — Я не знаю, когда это началось. Может, когда ты первый раз назвал меня «странным». Чарльз улыбнулся. — Но я точно знаю: если с тобой или с нашим ребёнком что-то случится — я сожгу весь мир. Эрик протянул руку и осторожно положил её на живот Чарльза . — Там. — Там — мы. — прошептал Чарльз . И в этот момент между ними не было боли. Не было доминирования. Был только страх. Любовь. И маленькое пульсирующее чудо. — Мы уезжаем, — сказал Эрик, собирая вещи. — Немедленно. — Ты не спросил, хочу ли я. — Я не спрашивал. Потому что ты и ребёнок — теперь под моей защитой. Эрик не кричал.Эрик говорил тихо, как говорят те, кто привык действовать вместо слов. Чарльз видел: этот альфа — опасен. Но и надёжнее Эрика нет никого. Путь был долгим. Машина шла по лесной трассе, потом по гравию, потом — просто по мокрой траве. Наконец они остановились. Дом. Небольшой, из тёмного дерева, с облупившимися ставнями и запахом дождя в воздухе. Дикий, но тёплый. Чарльз молча вошёл, и его сразу обдало плотным, насыщенным запахом Эрика. Как будто всё вокруг кричало: здесь его территория. — Это твоё логово? — Это наше гнездо. Эрик повёл его внутрь — спальня, ванная, камин. Всё просто. Но каждая вещь на своём месте. Постель — с новым бельём. Тёплые пледы. Подушки. Еда в холодильнике. Чарльз тронул подушку. — Ты готовился? — Я чувствовал, что однажды ты выберешь остаться. Хоть часть меня не верила. Позже, ночью, Чарльз лежал в кровати, обнятый сзади. Эрик дышал в затылок, его ладонь лежала на животе. — Здесь безопасно, — прошептал альфа. — Здесь ты можешь быть просто собой. Без страха. Чарльз перевернулся к нему лицом. Коснулся его щеки. — А ты? Ты не боишься быть собой рядом со мной? Эрик сжал его крепче. — Только с тобой я и есть собой. Только здесь — в этом теле, в этом доме, в этом чёртовом запахе, который теперь пахнет вами обоими. Чарльз уснул на его груди, впервые не ощущая тревоги. Он чувствовал: это начало чего-то нового. Гнездо построено. И в нём — место для двоих. Скоро — троих. Всё началось с ветра. Он был слишком резким. Слишком горячим. Эрик насторожился первым. — Закрой все окна. — Почему? — Потому что я больше не чувствую только нас. Кто-то рядом. Чарльз почувствовал, как внутри кольнуло. Не боль. Инстинкт. Омега-инстинкт, который шепчет: беги, прячься, защищай. Но было поздно. Стекло спальни взорвалось. Крик. Грохот. Тень в дверях. Кто-то в маске, в форме, с запахом химии и угрозы. — Где он? — голос чужака был резким. — Где носитель? Эрик не ответил. Он бросился вперёд, как волк. Без оружия. Без страха. Эрик снёс того, кто вошёл первым, врезал второму, ударил так, что хрустнули рёбра. — Чарльз , прячься! — рявкнул он. Чарльз бросился в ванную, закрылся. В животе — жар. Сердце бешено. Ребёнок внутри знал: папа сражается. Снаружи звуки драки были ужасны: хрип, рычание, стоны боли. Затем — тишина. Только дыхание. А потом — шаги. Медленные. Тяжёлые. Дверь открылась. Вошёл Эрик . В крови. Вся грудь в порезах. Глаза горят. — Они не тронут тебя. Никогда. Эрик опустился рядом, выдохнул. Чарльз кинулся к нему, прижимаясь, хватая руками за лицо, за плечи. — Ты весь в крови! — Не моей. — Эрик … — Я убью каждого, кто придёт между мной и вами. Я покрою этот дом огнём, если потребуется. Эрик поцеловал его — жестко, требовательно, как если бы это был последний поцелуй. Чарльз почувствовал, как внутри затрепетал их ребёнок. — Ты защищён, малыш, — прошептал Чарльз животу. — Он не даст нас в обиду. Никогда. Прошло шесть месяцев. В доме пахло корицей, свежим хлебом и чем-то мягким, родным — запахом детского мыла . Ребёнок спал в колыбели у камина, свернувшись клубочком, под теплым пледом, который Эрик сшил сам. Да, руками. Эрик , который раньше ломал кости, теперь мог — сшить уголок нежности. Чарльз сидел в кресле, завернувшись в плед. В его глазах больше не было страха. Только усталость — приятная, глубокая, и… счастье. Чарльз прижимал к груди кружку с тёплым молоком и иногда поглядывал на сына. — Он похож на тебя, — сказал Эрик , подходя сзади. — Нет. На тебя. Такой же упрямый. — Уже устроил истерику, когда не дали грудь вовремя. Это точно ты. — Эрик… Чарльз встал. Повернулся к нему. — Спасибо. — За что? — За всё. За то, что выжил. За то, что не сломал меня. А потом — собрал заново. Эрик опустился на колени перед ним. Приложился к животу, теперь уже пустому. Потом — к руке. — Я был чудовищем. Но ты сделал из меня человека. — Нет. Ты был просто один. А теперь — у тебя есть мы. Чарльз сел рядом. Они молчали. Снаружи шёл снег. А в камине потрескивали дрова. Внутри было тепло. Гнездо. Семья. Навсегда.