Дорога домой

Когда-то Анжела сказала мне — каждый раз, когда я расстраиваюсь от того, что люди не видят очевидного, я должен поставить себя на их место и посмотреть, что им мешает. Это был ее способ научить меня притворному сочувствию, и я очень благодарен, что Шарлотту она учила сопереживать по-настоящему. Она пыталась превратить меня в хорошего человека, и часть его умерла вместе с ней. Хорошо, что она об этом не знает. Обычно, когда Лисбон не понимает очевидного, я легко могу увидеть, что ей мешает. Это ее опыт копа или обычное упрямство. А иногда то, что она не хочет иметь дело с эмоциональной проблемой. Но я думал, что был довольно очевидным, когда снял кольцо и ласкал ее руки (которые, кстати, оказались необычайно чувствительными, и этот факт меня заинтриговал), а затем когда предельно ясно высказался во время объятия. Но она все еще хмурится, пока ведёт машину, так что похоже она не получила мое «сообщение». Что мне ещё сделать, написать это на небе? Я знаю, что у нас есть серьезная проблема недопонимания. В то время как я думаю, что желание защитить ее означает заботу и предусмотрительность, она полностью игнорирует это и фокусируется на моих действиях, которые заставляют ее чувствовать себя покинутой или ущемлённой. Так что там, где я, по своему мнению, демонстрирую внимание и ласку, она видит эгоизм и бессердечное пренебрежение ее потребностями. Как мне преодолеть эту пропасть? Посвящать ее в свои рискованные планы — значит подвергать ее опасности, что я воспринимаю как плохое обращение. И по доброй воле я никогда так не сделаю. Но упрямая Лисбон не собирается посмотреть на меня однажды, шлепнуть себя по лбу и понять, что ничего не говоря, я забочусь о ней лучше, потому что уверен — она остается в живых и сохранит работу. Однажды Анжела сказала, что если даю ей то, что сам бы хотел, чтобы она имела, вместо того, чего бы хотела она сама, то это уже не подарок. Таким образом, по ее словам, я показывал, что у меня лучше вкус, или какой я проницательный. И за это тяжело быть искренне благодарным. Она была права, конечно. То был просто еще один способ покрасоваться. Я думаю, что они с Лисбон друг другу бы очень понравились. Поэтому моё стремление защитить Лисбон только расстраивает ее, потому что это то, чего хочу я, а не она. А она ясно дала понять, чего хочет. Чтобы я посвящал ее в свои планы и позволил быть рядом, чтобы защитить меня, если что-то пойдёт не так. Даже если это будет стоить ей работы. Даже если это будет стоить ей жизни. Вот он — камень преткновения. Потому что я не могу рисковать ее жизнью. Разумеется. Она — единственный человек, который действительно знает, кто я, и ей по-прежнему не плевать на то, что происходит со мной. Единственная семья, которая у меня есть. Я не могу оставить ее. Я не могу даже подумать об этом. Наверное, она знает это в глубине души. Но, возможно, она не знает, что я знаю. Я давал ей противоречивые сигналы в течение многих лет, пытаясь запутать наших врагов. Но я думал, что был более последовательным, когда вернулся. Я собираюсь противостоять своей склонности к хитроумию и дать ей то, что она не сможет неправильно истолковать. Проблема в том, что я понятия не имею, что это может быть. Всегда знай, чего ты хочешь от ситуации, говорил мой отец. Он был бессердечным ублюдком. Но научил меня кое-чему полезному. Лисбон была влюблена в меня ещё в Сакраменто. Она сопротивлялась этому чувству, но ничего не могла с ним поделать. И она была очень рада меня видеть, когда мы снова встретились в Остине. И согласилась работать со мной, хотя сразу попыталась разделить границы, чтобы я не вмешивался в ее жизнь. Сначала я подумал, что за время разлуки она разлюбила меня, и мне стало немного легче. Если у нее нет надежд на меня, мы можем обновить наше сотрудничество, и у меня будет достаточно времени, чтобы разложить по полочкам бардак в своей голове. Но я наблюдал за ее разочарованием, когда мы начали работать на ФБР, и если причина не в работе, то дело должно быть во мне. Ее внезапный вопрос о моем кольце, кажется, подтверждает это. Она хочет большего от наших отношений, но при этом дистанцируется от меня, что не имеет никакого смысла. Неужели она уже сдалась? Или пытается двигаться дальше, надеясь, что ее сердце последует ее примеру? От этой мысли меня немного тошнит. Я не могу быть честным с Лисбон, пока не выясню, чего хочу от наших отношений. Я хочу, чтобы она была счастлива, конечно. Хочу проводить с ней больше времени. Я люблю готовить для нее и баловать ее — у нее в жизни было не так уж много радостей. Подождите. Речь о свиданиях? Я не уверен, что готов к этому. И свидания будут связаны с сексом. Сексом с Лисбон. Я действительно не уверен, что готов. Хотя некоторые части моего тела очень хотят попробовать. Я глажу карман, куда положил своё кольцо. Когда Анжела надела мне его на палец, я думал, что навсегда покончил с неопределённостью и одиночеством. И вот я снова здесь, пытаюсь выяснить, хочу ли я рискнуть и изменить наиболее значимые отношения в своей жизни. В предыдущий раз Анжела была той, кто перевёл наши отношения на следующий уровень. Меня устраивало быть ее любовником, и я не знал, как быть мужем. Только ее вера в меня дала мне мужество, чтобы сделать ей предложение, которого она так хотела. Но Лисбон не давит на меня. Отчасти из страха, что мы можем ранить друг друга так сильно, что никогда не восстановимся (и я разделяю этот страх), а отчасти потому, что годы вместе научили ее, что я сопротивляюсь переменам. И ещё потому, что она не знает о моих чувствах. Как она может знать, когда даже я сам не уверен? Я чувствую глубокую и прочную любовь к Лисбон, но это не та перехватывающая дыхание, всепоглощающая романтическая любовь, которая у меня была с Анжелой. Я не знаю, как лучше описать это, и не знаю, достаточно ли этого, чтобы устроить наше будущее. Я знаю, что не могу представить будущее без Лисбон, и безопаснее сохранять статус-кво, а не рисковать оттолкнуть ее навсегда, пытаясь стать больше, чем просто друзьями. Если она решит махнуть на меня рукой, я окажусь таким же потерянным и одиноким, как в день, когда встретил ее. Мне невыносима сама мысль об этом. Но если Лисбон не давит на меня и устала от ожидания, это оставляет ей только один вариант: найти кого-нибудь, кто поможет забыть меня. Я обдумываю эту мысль в своей голове, оценивая, что чувствую при этом. Это занимает у меня несколько минут, потому что в моей реакции спутано так много эмоций. Совершенно точно там есть ревность. Но я не хочу мешать счастью Лисбон, оставаясь собакой на сене. И я не хочу стоять на ее пути просто из страха быть забытым из-за ее нового парня. Ещё есть ужасное и тошнотворное чувство потери. Почти горе. Я думаю, что часть меня всегда представляла старость с Лисбон, даже если это казалось чересчур неправдоподобной фантазией. И перспективы расстаться с этой мечтой вполне достаточно, чтобы ощутить легкое отчаяние. Так что если я не смогу смотреть, как она находит счастье с кем-то еще, не должен ли я сам постараться сделать ее счастливой? Потому что она заслуживает счастья. Нет никого, кто заслуживает его больше, на самом деле. Как мне узнать, люблю ли я ее достаточно, чтобы не испортить ей жизнь? Понятия не имею. У меня не было сомнений с Анжелой, но тогда я был молод и самоуверен. И я не разбил ей сердце. Я чуть было не разбил его Лисбон прямо сейчас. Для меня важно не причинить ей боль снова. Мне нужно сказать ей все это. Но честно признаться в своих чувствах не так уж и просто. Я смотрю на меланхоличное выражение лица Лисбон, и меня охватывает желание заставить ее улыбнуться. Если я подниму ей настроение, то могу осмелиться и рассказать всё, о чем думаю.  — Дай мне знать, если захочешь вздремнуть. Я могу вести какое-то время, так как уже поспал, — говорю я ей. Я уже давно не видел, как она спит. Она просто очаровательна, когда пускает слюни и бормочет во сне. Хм. Может, это показатель. Другие люди не кажутся мне милыми, когда пускают слюни. Кроме младенцев, конечно.  — Я в порядке, — отвечает Лисбон. Кажется, она не в настроении разговаривать. Я подавляю вздох. Мне нужно придумать что-нибудь, чтобы облегчить ее плохое настроение.  — Ты всегда так говоришь, — бормочу я. Лисбон бросает на меня быстрый взгляд, как будто думает, что я смеюсь над ней. О, нет. Так дело не пойдет. Прекрати ходить вокруг да около, сказала бы мне Анжела. Я могу практически слышать ее голос, и тот ее нетерпеливый тон, который у нее появлялся, когда она думала, что я идиот. Да, они с Лисбон поладили бы. Интересно, какой совет она дала бы ей, если бы могла. Не сдавайся? Или, может быть, наоборот — беги, пока можешь?  — От тебя наверняка не ускользнуло, — говорю я, чувствуя сдавленность в горле при воспоминании о своей потерянной любви, — что у меня в голове полная неразбериха.  — Да ладно? Ах, сарказм. Его я тоже нахожу очень милым. Я либо брежу, либо бесконечно влюблён.  — Знаю, знаю. Трудно поверить, что такое великолепие могло оставить пространство для неврозов, но ум — сложный и эластичный орган. Мне тяжело говорить о себе. Мне даже хочется, чтобы экстрасенсы действительно существовали, и ты была бы одним из них и могла читать мои мысли. Хотя, — весело добавляю я, — если бы это было так, ты бы убила меня много лет назад. Лисбон не может удержаться от смешка.  — Но только подумай, от какого количества документов я могла бы спасти себя, если бы знала, когда тебя пнуть, чтобы ты заткнулся и не злил мэров и шерифов по всей Калифорнии. И чего бы я не дала, чтобы быть в состоянии найти тебя, когда ты исчезал! Я усмехаюсь, представляя себе жизнь, в которой я бы не мог обмануть Лисбон. И меня поражает осознание того, что если бы она могла читать мои мысли, то не стала бы так стараться спасти меня. А скорее всего сама бы меня застрелила.  — Что? — спрашивает она, взглянув на меня и поняв, что я больше не шучу.  — Если бы ты могла читать мои мысли, то отправила бы меня обратно в психушку, когда мы встретились, — отвечаю я. — Я был в очень темном месте в течение долгого, долгого времени. Иногда ты была единственным светом, который я видел. Она краснеет нежным румянцем цвета лепестка розы.  — Это так грустно, — говорит она тихо.  — Мне потребовалось время, чтобы осознать, что ты по-настоящему красивый человек, как внешне, так и в душе. Я никогда не думал, что найду ещё одну такую, — это было в своём роде шокирующим откровением; я понял, что могу запятнать ее.  — Еще одну? — спрашивает Лисбон с придыханием, как будто не может до конца поверить, что говорит это. Я киваю.  — Да. У моей жены была прекрасная душа. Единственный человек, о котором я мог так сказать, — говорю я. — До встречи с тобой. Но ты красива и внешне, в то время как Анжела была только хорошенькой. Однако у неё было то, что привлекало к ней людей. Обаяние. Но она ненавидела, когда мы ходили на модные вечеринки. Она говорила, что чувствует себя невзрачной рядом со всеми этими супермоделями и ветеранами пластической хирургии. Мое сердце болит, когда я говорю о ней. Но я должен. Она и Шарлотта заслуживают лучшего мемориала, чем мое молчание. Любая другая женщина обратила бы внимание на то, что ее назвали красивой, но не Лисбон.  — Я понимаю ее чувства. Мне всегда не нравились эти глупые мероприятия по сбору средств, на которые мы должны были ходить. Стоя рядом с тобой, я чувствовала себя неказистой сводной сестрой Золушки. У Анжелы часто бывали похожие жалобы. Она говорила, что все женщины считали, что у них есть шанс со мной, потому что все они были красивее, чем она. И однажды я допустил ошибку, указывая на то, насколько ценным это было для привлечения клиентов. Это только одна из многих, многих вещей, которые я хотел бы исправить.  — Лисбон, ради Бога, никто никогда не думал, что ты неказистая. Грусть отражается на ее лице, и я думаю, не в первый раз, что ее отец, должно быть, ругал ее за то, что она не такая леди, как ее мать. Возможно, даже говорил, что ей никогда не быть такой же красивой, как она. Идиот. Он произвёл на свет такую жемчужину и так и не оценил, каким сокровищем она была. Конечно, я тоже не всегда относился к ней лучше.  — Лесть не снимает с тебя ответственности за побег, — говорит она через мгновение.  — Нет, — я согласен. — Я прекрасно осознаю, что должен еще хорошенько поунижаться.  — Да, хорошенько поунижаться, — соглашается она с ехидной улыбкой. — Так. Ты начал рассказывать, что в твоей голове большой беспорядок. Почему?  — Потому что я хочу объяснить свои поступки, но не уверен, что ты поймёшь моё объяснение. У нас разные системы отсчета. Я думаю, что иногда у нас даже разные определения слова.  — Да? — спрашивает она настороженно, но с любопытством.  — Ты думаешь, что извинения автоматически подразумевают обещание. Я думаю, это разные вещи.  — Заметно, — говорит она сухо. Я киваю. Так, мне удалось начать тему. Теперь нужно просто следовать ей до логического завершения.  — Я стремлюсь защитить людей, которые мне небезразличны. Потому что больше не смогу справиться с потерей. Это в буквальном смысле вопрос самосохранения. И так как я не ношу с собой пистолет, и я более, чем бесполезен в драке, мой единственный способ защитить тебя — это не подвергать опасности по своей вине. С моей точки зрения, не вовлекать тебя — значит заботиться о тебе. Но я понимаю, что тебе это говорит прямо противоположное. И мне жаль, что ты почувствовала себя ущемлённой моими действиями. Но я действительно забочусь о тебе. Лисбон выглядит немного ошеломлённой. Я решаю договорить остальное, пока могу.  — Но отныне я постараюсь посвящать тебя в свои планы, потому что понимаю, как тебе не нравится чувствовать себя отстраненной. И твои чувства важны для меня. Долгая минута молчания. Я слышу дыхание Лисбон на фоне шума колес. Ее голос немного дрожит.  — Так… ты будешь делиться со мной своими планами?  — Да. Но я все еще могу иногда тебя удивлять?  — Нет, — она отвечает не раздумывая. — И когда я позвоню тебе, ты ответишь?  — Да.  — И когда я спрошу, где ты находишься, ты скажешь мне правду?  — Да.  — Никаких расплывчатых «я где-то» ответов? Твое фактическое физическое расположение на тот момент?  — Да, — она очаровательна, когда подозревает меня. — За исключением ситуаций, когда проговор вслух этой информации угрожает мне.  — Договорились, — вздыхает она. Она знает, что я собираюсь растянуть это исключение насколько возможно. — И каждый раз, когда ты нарушишь обещание, тебе придется покупать новый предмет гардероба и носить его. Я гримасничаю.  — Хорошо. А теперь поговорим о твоей части этой сделки.  — Моей части? — она удивлена.  — Да. Потому что я пытаюсь встретиться с тобой на середине пути, но ты должна сделать то же самое.  — И от каких же вредных привычек мне нужно избавиться? — спрашивает она с вызовом.  — Никаких, — лгу я. — Просто хочу договориться о некоторых разумных условиях, чтобы меня не парализовало от страха.  — Я должна делать свою работу, Джейн.  — Я понимаю, — я стараюсь тщательно сформулировать свою мысль. — Я просто хочу, чтобы ты помнила, когда прикидываешь риски, что на кону стоит не только твоя жизнь. Она смотрит на меня круглыми от удивления глазами.  — Я не иду на неоправданный риск, Джейн. Это по твоей части. И я не думаю, что сам-то ты когда-нибудь остановился и подумал о том, что твоя смерть сделает со мной.  — Было такое, — протестую я.  — Да? И когда же? — в ее тоне слышна небольшая насмешка.  — Когда я убил Красного Джона. Лисбон молчит. Мне кажется, на какое-то время она перестаёт дышать, пока не спрашивает:  — Ты думал об этом? Я никогда не собирался говорить ей это. Я не уверен, что это хорошая идея. Но ей нужна от меня честность, поэтому я не решаюсь отступить.  — Я стоял на коленях над его трупом, все еще держа в руке пистолет. И я… никогда не планировал… жить дальше. После этого. Лисбон резко вдыхает.  — Но я подумал о тебе. И понял, что должен жить. Поэтому я встал и позвонил тебе, а потом побежал. А потом сбежал из страны, чтобы тебе не пришлось давать показаний на моем суде, и я безумно скучал по тебе в течение двух лет и писал, чтобы ты не волновалась. И я продолжал жить, потому что если бы я перестал писать, ты бы стала искать меня, а я бы не хотел, чтобы ты нашла лишь мою могилу, — и в некоторые дни, особенно поначалу, это было непростое решение. Дыхание Лисбон становится прерывистым, а на глазах появляются слезы.  — Джейн, — говорит она таким тихим и дрожащим голосом, что мне хочется заключить ее в свои объятья.  — Я не хочу, чтобы ты считала, что я не думаю о тебе, — продолжаю я. — Я решил жить ради тебя, Лисбон. Я думал о тебе каждый день, пока меня не было, и я постоянно думаю о тебе каждый день с тех пор, как вернулся. Ты можешь перевирать мои действия так, как тебе нравится, но не сомневайся, что их мотив всегда связан с твоим благополучием. Долгое время мы молчим. Я пытаюсь успокоиться, так же, как и Лисбон. Наконец, она начинает:  — Если это правда…  — Это правда, — говорю я резко.  — …тогда ты должен понимать, что я чувствую, когда ты рискуешь жизнью. Ты думаешь, я смогла бы пережить, если бы мы опоздали, и Хайбах убил тебя после пыток? Всех троих? Боже, Джейн, как ты мог так поступить со мной? Если бы ты заботился обо мне, то никогда бы так не сделал. Она не дослушает то, что я хочу сказать, пока я не дам ей ответ, с которым она может согласиться.  — Хайбах ненавидел тебя, Лисбон. Почти так же, как меня. Нет никаких сомнений, что он бы пришёл и за тобой. Он не собирался убивать меня, он собирался пытать меня. И он бы не убил меня, пока не заставил страдать долго и мучительно. После смерти Грейс и Ригсби, он бы занялся тобой и Чо. И он собирался заставить меня смотреть на это.  — Ты не знаешь этого, — утверждает она. Нет, не знаю. Но могу догадаться. В конце концов, я немного знаком с психопатами, которые мстят за унижение своего эго.  — Скорее всего, так бы и произошло. Ригсби уже был сам не свой. И если бы ты была рядом со мной, я бы тоже не мог сосредоточиться. Когда я с тобой, часть моего мозга всегда сканирует, не угрожает ли тебе что-нибудь. Я всегда немного отвлекаюсь, пытаясь обеспечить твою безопасность. Мне нужно было сосредоточиться на Хайбахе.  — Ты говоришь, что я отвлекаю тебя от работы? — спрашивает она с недоверием и обидой.  — Нет. Меня немного отвлекает угрожающая тебе опасность, — с тех пор, как я взял ружье и застрелил Таннера, чтобы спасти ее, я чувствую ответственность за ее жизнь и здоровье.  — Я могу позаботиться о себе, — она не уступает.  — Как правило, да. Но никто не совершенен.  — Я не какой-то беспомощный ребёнок, которого нужно защищать! — она очень сердита, иначе подбирала бы слова более осторожно. Ведь я не смог защитить собственного ребенка.  — Нет, — говорю я тихо. Лисбон закусывает губу, поняв, как ее слова прозвучали для меня, и сожалея об этом. — Но ты — моя семья. Единственный человек в мире, без которого я не могу жить. Защищать тебя для меня так же естественно, как дышать. Я смотрю в окно, чтобы прийти в себя. Лисбон гонит автомобиль со скоростью свыше ста километров в час, но я могу сказать по ее дыханию, что она расстроена. Через минуту она берет мою руку. Я отвечаю, скользя своими пальцами через ее и потирая большим пальцем ее ладонь.  — Извини, — шепчет она.  — Тебе не нужно извиняться, — говорю я мягко. — Я должен быть тем, кто просит прощения. Я должен был хотя бы предупредить тебя о том, что мы задумали, чтобы тебе было проще прийти нам на помощь.  — В следующий раз, — говорит она.  — Да. В следующий раз, — я поднимаю ее руку к губам и слегка целую ладонь. Ее пальцы дергаются, когда мои губы прикасаются к ее коже, и я вижу ее улыбку. Прекрасная, всепрощающая Лисбон. Она готова довольствоваться малым. Я не слишком баловал ее все эти годы. Но пришло время изменить это.  — Я люблю тебя, — говорю я тихо. На этот раз все ее тело дергается в шоке, и машина немного виляет. Она вырывает руку, чтобы положить ее обратно на руль и выровнять машину. Ее губы беззвучно спрашивают:  — Что?  — Я люблю тебя, — говорю я снова, чтобы она знала — это не ошибка и не галлюцинация, или что она там думает. Она решается на долю секунды взглянуть на меня, прежде чем вернуть глаза на дорогу, ее пальцы крепко держат руль. Я улыбаюсь (надеюсь, ободряющей улыбкой), а затем откидываюсь назад и закрываю глаза, чтобы она не чувствовала себя обязанной отвечать. Я люблю ее. Уже много лет, и это чувство не собирается никуда исчезать. Это не то, что я чувствовал к Анжеле, но что бы это ни было, Лисбон заслуживает проявлений моей любви. Я больше не собираюсь быть скупым и скрывать от неё свои чувства. Я собираюсь дать ей все, на что способен. Я только надеюсь, что этого достаточно.